Брачные узы

Давид Фогель

Брачные узы

От переводчика

В ноябрьской книжке «Восхода» за 1888 год публицист, скрывавшийся за псевдонимом Бен-Хаим, написал в статье «Древнееврейский язык» следующие строки: «Нам могут указать на один уголок западной Европы, на Галицию, где еврейский язык имеет еще свою литературу несмотря на то, что евреи принимают там участие во всей общественной и политической жизни. Но какова, спрашивается, эта литература и кто ее поддерживает? Вся эта „литература“ состоит из одной-двух грязных, тощих газетенок, органов религиозного мракобесия. Никаких общественных специально-еврейских интересов она не выражает и не поддерживает. Таланты еврейства притекают не к ней, а к общей литературе, где и еврейство имеет свой уголок. Еврейско-галицийская литература не есть литература, двигающая общественную жизнь, созданная и поддерживаемая действительною потребностью общества. Развиваться эта литература не может».

Приведенный отрывок как нельзя лучше свидетельствует о том, что сколько волка не корми, он все равно в лес смотрит, — газетчик остается газетчиком, а «черный пиар» существовал и в позапрошлом веке, пусть даже и не зная, что он так называется. Кроме «двух-трех грязных, тощих газетенок», в Галиции к тому времени творили такие деятели еврейской культуры, как философ рабби Нахман Крохмал, полемисты и борцы с «мракобесием» Иосеф Перл и Ицхак Эртер, исследователи еврейской философской мысли Ш.-Л. Акоэн Раппопорт и Шломо Бобер (дед философа Мартина Бубера), романисты-сатирики P.-А. Бройдес, М.-Д. Брандштетер и Д.-И. Зильбербуш. Все они не удостоились просвещенного внимания Бен-Хаима, но символичнее всего тот факт, что свой нелицеприятный и категоричный прогноз развития еврейской литературы в Галиции Бен-Хаим опубликовал в тот год, когда в галицийском местечке Бучач, что под Станиславом, в семействе Чачкес родился мальчик, нареченный при обрезании Шмуэлем-Йосефом и спустя много лет взявший себе псевдоним Агнон, — на сегодняшний день единственный удостоенный Нобелевской премии представитель литературы, которая «развиваться не может». В тот год в Пшемысле ходил в хедер пятилетний Авром Зонне — будущий зачинатель модернизма в ивритской поэзии Авраам Бен-Ицхак, а из Вены от деда Шломо наезжал во Львов погостить у родителей десятилетний Мартин — будущий философ Мартин Бубер. До рождения в местечке Сатанов Давида Фогеля оставалось три года.

Вот мы и подошли к рождению нашего героя. Фортуна нередко отворачивалась от него, но в одном она обошлась с ним поистине с королевской милостью: во всех перипетиях бурного времени, в которое ему выпало жить, Фогель умудрился сохранить свои рукописи, более того, все, кому он доверял их на сохранение, относились к делу с завидной ответственностью, благодаря чему наследие Фогеля дошло до нас почти в полном объеме. Рукописи не горят, как известно, хотя я бы сказал, что в первую очередь доказательством этого служат те из них, которые мы держим в руках. Об остальных, из уважения к классику, нам позволительно не догадываться.

Фогель начинал как поэт. При жизни он не снискал себе большой известности на этом поприще. Кстати, это лишний раз дает повод изумиться сохранности его наследия: часто люди перевозили его рукописи с континента на континент из личной симпатии к автору, вовсе не думая, что возят и возятся с «нетленкой». При жизни Фогель опубликовал лишь один сборник стихов — «Пред темными вратами» (Вена, 1923). Критика была сдержанной, стихи Фогеля вызвали неодобрительную реакцию мэтра национальной поэзии Х.-Н. Бялика. Лишь в шестидесятые годы, после выхода в свет сборника «В сторону безмолвия», а впоследствии и полного собрания стихотворений, положение Фогеля в ивритской поэзии упрочилось. В то же время произошла и другая метаморфоза. Критики стали воспринимать Фогеля не столько как поэта, который, между прочим, иногда баловался и прозой, сколько как прозаика Божьей милостью.

Первая редакция романа «Брачные узы» увидела свет в 1930 г. в Тель-Авиве, в издательстве «Мицпе». Критика опять-таки была сдержанной. Основной причиной того, что роман так и не вошел в свое время «в плоть и кровь» ивритской литературы, была явная чуждость его тематики главным мотивам, занимавшим в то время авторов, пишущих на иврите. Национальное строительство, создание «нового человека», борьба социальных идей, на которых фокусировалась ивритская литература, оставались в стороне от интересов Фогеля. Каким-то образом он умудрился написать типично «венский» роман, случайно сделав это на иврите. (Случайность, кстати, была вынужденная. Фогель пробовал писать по-немецки, но в конце концов отказался от этих поползновений из-за недостаточного владения языком. К тому же и времени совершенствоваться в немецком ему было отпущено не так уж и много — уже в 1925 году он переезжает во Францию. Так и сложилось, что единственными языками, на которых Фогель мог с полной отдачей выразить себя, оставались иврит и идиш. От желания увидеть свой роман на немецком Фогель, однако, не отказался, тем не менее перевод так и не был осуществлен. Израильский исследователь Бен-Менахем считает, что главным препятствием послужил страх еврейского общества в Германии перед последствиями публикации «скандального» романа, описывающего граничащие с извращением отношения еврея-парвеню с австрийской аристократкой.

Известный литературовед, исследователь творчества Фогеля профессор Гершон Шакед выделяет в романе влияние трех традиций, причудливо смешавшихся под одной крышей. Первой из них был венский декаданс, неоромантическое течение в немецкой и даже, скорее, в австрийской литературе. В этой связи можно сравнить роман Фогеля с новеллами Стефана Цвейга и Артура Шницлера. Второй была традиция «урбанистического» романа о скитаниях героя в дебрях большого города. В отличие от Кафки, город у Фогеля вполне реален, его герой бесконечно скитается по невымышленным улицам и переулкам Вены, переходит из одного кафе в другое, отдыхает на скамейках в ее садах и парках, и даже находит пристанище в ночлежке для бездомных и случайно оказывается в лечебнице для умалишенных. Вена — равноправный герой романа, она находится в постоянном диалоге с главным героем, все время давит на него и в конце концов одерживает над ним верх. Это неудивительно: герой Фогеля, как и героиня романа Шницлера «Тереза», чужой в этом городе, перекати-поле, невесть какими ветрами брошенный на эти улицы откуда-то с востока. Как ни хочет он казаться здесь своим, город отказывается стать ему опорой: улицы всё манят куда-то в неверном свете фонарей под далекие переливы венских вальсов, но холодно и пронзительно одиноко на них пришельцу. Третьим элементом, оказавшим влияние на Фогеля в «Брачных узах», было творчество Йосефа-Хаима Бреннера, человека трагической судьбы и писателя мрачного и подавляющего таланта; впервые поднявшего в еврейской прозе тему «перемещенного лица», человека без корней, без роду и племени.

Выпустив в свет первое издание романа, Фогель не прекратил работать над ним. После Второй мировой войны друг Фогеля, художник Авраам Гольдберг выкопал (в буквальном смысле) рукописи и черновики писателя, зарытые им во дворике дома во французском городке Отвилль, где в последние годы жизни он снимал квартиру у одинокой старухи. Найденные рукописи Гольдберг увез в Америку, где передал литературоведу Шимону Галкину. В 1949 г. Галкин переслал их в Израиль исследователю еврейской литературы Ашеру Барашу, и они почти на двадцать лет оказались недоступны не только для широкой публики, но и для критиков, издателей и исследователей. Только после смерти Бараша его архив был передан в Институт еврейской литературы и хранилище рукописей «Геназим» в Тель-Авиве.

В описаниях судьбы рукописей Фогеля царит некая неразбериха. Порой кажется, что туман напускается почти сознательно. Так, еще при жизни Бараш передал часть стихотворного наследия Фогеля в руки критика А. Бройдеса, причем последний полагал, что получил все материалы. Сам он передал часть этих рукописей поэту Дану Пагису, редактировавшему и готовившему к изданию полное собрание стихотворений Фогеля. В отличие от Бройдеса, Пагис знал, что получил лишь часть имевшихся у Бройдеса рукописей, но, как и Бройдес, не знал, что это — часть части, поскольку полагал, что Бараш отдал Бройдесу все. Это, однако, не мешало Пагису готовить к изданию «полное» собрание стихотворений Фогеля. Как он справлялся с этим внутренним противоречием — Бог весть. Однако не поэзия Фогеля занимает нас здесь в первую очередь. Среди рукописей, выкопанных Гольдбергом в Отвилле, была и новая редакция «Брачных уз», с которой были две проблемы. Во-первых, она была неполной: в ней недоставало целой части и еще нескольких глав. Во-вторых, правка, сделанная Фогелем в последние годы, по мнению литературоведа Менахема Пери, не всегда была удачной по сравнению с тель-авивским изданием 1930 г. Конечно, уважая волю автора, можно было бы издать роман и в новой версии невзирая на ее недостатки, тем более, что таковые, возможно, присутствовали лишь в субъективном восприятии Менахема Пери. Однако с учетом того, что в последней редакции были утрачены отдельные части, при издании было необходимо восполнить их, используя первую редакцию. Менахем Пери, которому было поручено подготовить новое издание романа, пошел дальше. Он выработал определенные стилистические критерии исходя из которых принимал или отвергал правку автора, компилируя таким образом некую сводную версию из старой и новой редакций романа. Задача, достойная исследователя нескольких разнящихся между собой списков какого-нибудь древнего текста, но, возможно, не совсем уместная при работе с двумя прижизненными редакциями романа современного автора. Тем не менее, результатом этой работы стало второе издание романа, увидевшее свет в 1986 г. С него и осуществлен настоящий перевод, выносимый теперь на суд русского читателя.

Несколько слов о других произведениях Фогеля. Первые стихи Фогеля были опубликованы в 1910 г. После этого они регулярно печатались в периодике на иврите в разных странах. Как уже упоминалось, единственный прижизненный поэтический сборник «Пред темными вратами» вышел в Вене в 1923 г. Второй сборник, «В сторону безмолвия», был подготовлен к изданию Аароном Комемом и вышел в 1983 г. в издательстве «Акиббуц Амеухад». До того, в 1972 г., под редакцией Дана Пагиса увидело свет «Полное собрание стихотворений», не включавшее стихи, вошедшие в сборник «В сторону безмолвия». Проза Фогеля включает, помимо «Брачных уз», новеллы «У моря» (1932) и «В санатории» (1926) (в последней описывается быт санатория для больных туберкулезом — опыт, знакомый писателю не понаслышке: туберкулезом болел и он сам, и его жена), рассказ «Жилец» (1925), незаконченный роман на идиш «Все ушли на фронт» (1942) и дневник 1912–1922 гг. «Конец дней».

В заключение скажем несколько слов о биографии автора романа. Как уже говорилось, Давид Фогель родился в 1891 г. в Сатанове на Тернопольщине. Достигнув совершеннолетия, он покинул отчий дом и некоторое время жил в Вильне и Львове. В 1912 г. обосновался в Вене. С началом Первой мировой войны был интернирован австро-венгерскими властями как подданный враждебной державы — России. В лагере для интернированных провел два года. Был освобожден и вернулся к гражданской жизни в Вене. По свидетельствам друзей, заключение в лагере психологически сильно ударило по Фогелю, и он с трудом приходил в себя. В послевоенные годы натурализовался в Австрии, однако в 1925 г. перебрался в Париж. В 1929 г. уехал в подмандатную Палестину, но уже через год вернулся в Европу. После двухлетних скитаний в Берлине и Варшаве снова обосновался в Париже. Примерно в это же время писатель женился, у него родилась дочь. С началом Второй мировой войны парадигма судьбы снова вторглась в жизнь Фогеля — на этот раз он был интернирован французскими властями как гражданин страны, вошедшей во враждебный Франции тысячелетний рейх, — Австрии. И опять провел в лагерях для интернированных два года. Вернулся в Париж в 1941 г. и почти сразу переехал с семьей в Отвилль близ Лиона. Там он прожил последние три года своей жизни, там работал над рукописями, там закопал их во дворике своего дома и оттуда в феврале 1944 г. был отправлен с транспортом евреев в лагерь уничтожения Освенцим. Источники умалчивают — по крайней мере, мне не удалось найти таких сведений, — какая судьба постигла жену и дочь писателя.

Сергей Гойзман

часть первая_встреча

Аде Надлер

1

В коридоре с ревом проснулся водопроводный кран. В мгновение ока шум заполнил все пространство вокруг, проник в спальню, все еще погруженную в предрассветные сумерки, и просочился сквозь завесу дремы в тело Рудольфа Гордвайля.

Быть может, шум крана за минуту до пробуждения заставил Гордвайля увидеть некий мимолетный неприятный сон, поскольку его первым ощущением, возникшим, как только чувства прояснились, было ощущение неудовольствия, каким-то образом вызванное сновидением, которое само осталось там, по другую сторону.

С минуту Гордвайль не открывал глаз и прислушивался. Однако тем временем тишина вернулась, и до него дошел только стук двери, захлопнувшейся в коридоре, он услышал его с запозданием, как-то отстраненно, после того, как сам звук затих и исчез.

Тогда он повернулся к окну и открыл глаза. Он увидел, что окно уже высветлено близящимся утром, и это сразу укрепило в нем желание спать дальше. И, словно спасаясь от опасности, он быстро перевернулся на правый бок и натянул на себя пуховое одеяло.

Внизу, по Кляйне-Штадтгутгассе приблизился и прошел тяжелый вагон; медленно миновав улицу, он так безжалостно визжал, что стекла в окнах задребезжали, будто при землетрясении. «Вагон на угольной тяге с Северного вокзала», — заключил Гордвайль с некоторым сомнением. Теперь, однако, заснуть уже не было никакой возможности. В его полусонном сознании скрежет колес сократился до нескольких вздорных и раздражающих звуков, повторявшихся с тупым упорством, хотя вагон был уже довольно далеко, так что под конец ему стало казаться, что звуки идут не снаружи, а из какого-то закоулка его собственной души. С внезапным потрясением он подпрыгнул и сел в кровати. Окинул взглядом небольшую комнату, и глаза его наткнулись на софу справа, на которой, повернувшись лицом к стене, спал его друг Ульрих. Почему-то при виде спящего он окончательно проснулся. И сразу же вспомнил, испытав при этом гнетущее чувство, все предстоявшие ему сегодня дела. «Э-э, ничего не попишешь, придется туда пойти! Выбора нет!» — сказал он себе, сдаваясь. Пока что время у него еще оставалось, и он снова улегся в надежде, что удастся хоть чуточку вздремнуть. Но мысли невольно обращались все к тому же неприятному делу, и остановить их было нелегко.

Комнату постепенно залило чистым утренним светом ранневесеннего дня. Ульрих встал и принялся неторопливо одеваться. Гордвайль притворился спящим. Сейчас ему ни с кем не хотелось говорить. Сквозь полуприкрытые веки он следил за небрежными автоматическими движениями одевавшегося друга, которые неизвестно почему показались ему смешными, угловатыми, нелепыми. «Забавная тварь — человек, — заключил он. — И особенно он смешон, когда предоставлен самому себе…»

Наконец ему надоело лежать. Он представил себе город, залитый первым весенним солнцем. Захотелось оказаться на улице. Скорее бы Ульрих ушел на работу. Но тот, словно назло, суетился сегодня дольше обычного, то и дело выходил в коридор, достал из комода воротничок, зачем-то засунул его обратно, взял вместо него другой и с полчаса чистил платье.

Было около восьми, когда Ульрих ушел. Гордвайль сразу же вскочил с постели и подошел к окну. Нежно-голубое утро, медленно заполнявшее улочку, резко улучшило его настроение. В такой вот день хорошо и приятно жить, двигаться, дышать. Все заботы внезапно показались Гордвайлю незначительными, жизнь была легка и приятна. Он вернулся к стулу у кровати, на котором было сложено его платье, и стал торопливо одеваться.

Спустя полчаса он был готов и бодрым шагом спустился с третьего этажа. И тотчас попал в объятья теплого утра, источавшего тот особый, неизъяснимый аромат, который вызывал в голове мысли о прелестных, еще не вышедших из отроческого возраста девушках. Мир выглядел обновленным. Брусчатка тротуаров была вымыта, в щелях между камнями оставались полоски воды, испарявшиеся потихоньку и добавлявшие утру свежести. Вагоны, автомобили, трамваи, высокие стены зданий, люди — все сияло в лучах молодого солнца, все было весело. Чудесным образом встречные женщины, словно бы одетые во все новое, казались красавицами. Бонны в кружевных чепцах и белых глаженых передниках со скрытым кокетством катили перед собой детские коляски: можно было подумать, будто это они подарили жизнь лежавшим в колясках красивым и веселым младенцам. Гордвайль шел по Нордбанштрассе, затем свернул на Пратерштрассе. Витрины притягивали взор, и у Гордвайля возникло непреодолимое желание зайти во все магазины, не пропустив ни одного, накупить там всякой всячины, нужной и ненужной, затевать разговоры с продавцами и приказчиками, непринужденно и весело шутить. И еще ему вдруг захотелось встать на площади и бросать уличным детям монеты, осыпать их потоком серебряных и золотых монет и радоваться их радости. Но увы, это было выше его возможностей: в карманах Гордвайля всех денег только и было — шиллинг и несколько грошей. Он медленно шел по широкой и оживленной Пратерштрассе, дружелюбно глядя в глаза прохожих, словно для каждого из них у него была припасена добрая весть, и так добрался до моста Фердинанда. Подойдя к скоплению людей, толпившихся возле парапета, Гордвайль протолкался поближе к краю и взглянул вниз.

— Молодая девушка, — обратился к толпе грузный, чисто выбритый человек. — Не старше восемнадцати лет. Своими глазами видел, как ее вытащили.

Он проговорил это с известным удовлетворением, как если бы рассказывал о том, как ему посчастливилось лицезреть самого японского императора.

— Живая? — спросил тоненький голос.

— Какое там! Не живее камня.

— Молодежь! — вступила женщина средних лет с саквояжем в руках, в поношенной старомодной шляпке. — Все по краю пропасти ходят. Ничего святого у них нет: либо кого-то убьют, либо с собой покончат. Вчера вот в нашем доме сосед жену зарезал. Какое вчера — сегодня это было! Она, бедняжка, сразу дух испустила, даже пикнуть не успела!

Гордвайль глянул вниз: там, на мостках, двое полицейских охраняли вытянувшееся на земле и прикрытое чем-то черным тело утопленницы, не давая столпившимся вокруг зевакам излишне приближаться. Не обращая внимания на внезапно охватившую его слабость, Гордвайль спустился вниз и, с трудом прокладывая себе путь, подошел поближе к мертвому телу. Из-под черного, не прикрывавшего весь труп покрывала слипшимися безжизненными прядями выбивались каштановые волосы и виднелась голубовато-блеклая кожа краешка лба, казавшегося твердым, как гранит, а с другой стороны торчал бурый носок мокрой и грязной туфли, самый вид которой говорил о том, что она пробыла в воде немало дней. Тело под покрывалом казалось большим, словно там было два трупа; вся земля вокруг была залита водой. Гордвайль не находил в себе сил оторвать взгляд от покрытой черным массы. Сердце его сильно билось.

Тем временем прибыла машина для перевозки трупов, и зеваки расступились. Когда тело поднимали, на миг открылась вся голова утопленницы. Мелькнуло раздувшееся, словно из гипса, лицо, закрытые глаза. Левая скула была рассечена, однако цветом рана не отличалась от остальной части лица. Нос показался Гордвайлю чрезмерно длинным. «Так совсем не должно быть… — пронзила его вздорная мысль. — Нос должен…» В этот момент машина тронулась с места, и в тесной толпе кто-то ткнул его локтем в ребро, причинив мгновенную тупую боль. Очнувшись, Гордвайль вспомнил, что у него совсем не осталось времени. Он еще раз посмотрел на залитую водой землю вокруг и на водную гладь Дуная, стелившуюся перед ним, в которой отражалось синее небо и белесые клочья облаков, и вместе с рассеивавшейся толпой пошел вверх по лестнице. Внезапно он почувствовал крайнюю усталость, как после изматывающей физической работы.

— Таким прекрасным весенним днем негоже, молодой человек, негоже быть мертвым! — сказала ему шедшая рядом согбенная старуха. И тут же добавила, словно то было проверенное средство от смерти: — Эх, надо домой поспешить, готовить обед сыновьям.

Но весенний день уже потерял свою прелесть в глазах Гордвайля. Опустив взор долу, глубоко засунув руки в карманы расстегнутого пальто, он с вконец испорченным настроением продолжил свой путь по асфальтированной дорожке, тянувшейся вдоль берега канала, и через несколько минут вышел в самый конец Ротентурмштрассе. Остановившись у ближайшего книжного магазина, он рассеянно прочел названия нескольких новых книг в витрине, затем посмотрел на часы — было четверть одиннадцатого — и решительно вошел внутрь.

— Что вам угодно, сударь? — спросил его рыжий молодой человек в очках в черной роговой оправе.

Гордвайль выразил желание поговорить с доктором Крейнделом.

Молодой человек скрылся в коридоре напротив входной двери и тотчас вернулся.

— Доктор Крейндел в настоящий момент заняты. Не согласились бы вы немного обождать, сударь? Пожалуйста, посидите здесь, — молодой человек указал на стул.

Ожидание было Гордвайлю вовсе не по душе. Больше всего на свете не любил он ждать. Однако ему хотелось покончить с этим делом, и он все же уселся на стуле, с твердым намерением провести в ожидании не более четверти часа.

В магазине не было в это время ни одного покупателя. Время от времени рыжий приказчик взбирался вверх по передвижной лестнице, крайне деловито рылся в рядах книг на стеллажах, снимал целые кипы и раскладывал их на столах внизу. Возле входа, сидя за кассой, читала молодая кассирша. На Гордвайля, севшего неподалеку, она не обратила ни малейшего внимания. Чтобы как-то убить время, Гордвайль принялся, напрягая зрение, читать названия томов, стоявших напротив, по другую сторону длинного, забитого книгами стола, с трудом ему удалось разобрать несколько из них. Снаружи пробивался неясный глухой шум большого города. Без какой-либо явной связи Гордвайль вдруг вспомнил залитую водой землю на берегу Дуная, после того как унесли утопленницу, и сердце его сжалось. Сидение в магазине показалось вдруг ненужным, бесцельным. Положив на колени свою помятую бурую шляпу, он принялся выискивать в карманах сигарету, но не нашел ничего. Бездумно перевел взгляд на юную кассиршу. «Целиком ушла в книгу, — подумал он про себя. — Интересно, можно ли силой взгляда сбить ее с мысли и отвлечь от чтения…» И он сосредоточенно уставился в точку на ее щеке, возле уха. Через минуту кассирша и вправду заволновалась, провела рукой по темным, чуть желтоватым волосам, постриженным «под мальчика», поковыряла в ухе и наконец, повернув лицо к Гордвайлю, рассеянно посмотрела на него. На миг у нее появилось выражение, какое бывает у человека, усиленно пытающегося вспомнить что-то, затем она снова погрузилась в книгу. Довольный своим экспериментом, Гордвайль поднялся со стула, словно бы воспрянув духом, и сказал приказчику, что ждать дольше у него нет времени.

Приказчик провел Гордвайля узким коридором, освещенным электрической лампой и с обеих сторон заставленным ящиками до самого потолка, и, коротко постучав, впустил его в кабинет владельца книжного магазина доктора Крейндела, который сидел лицом ко входу за большим письменным столом; при их появлении он отпрянул назад, будто его укусила змея.

— Сколько раз повторять вам, сударь мой, чтобы мне не мешали, когда я работаю!

— Господин давно ждет, — извинился приказчик, кивнув в сторону Гордвайля.

Похоже было, что доктор Крейндел только сейчас обратил внимание на присутствие Гордвайля. Отпустив приказчика быстрым взмахом руки и бросив на Гордвайля короткий оценивающий взгляд, он спросил, что ему угодно, при этом в голосе его все еще слышалось раздражение.

— Моя фамилия Гордвайль, — сухо представился Гордвайль. — Доктор Марк Астель, должно быть, говорил с вами обо мне.

— A-а, да! Конечно! — выражение лица доктора Крейндела сразу смягчилось; когда он говорил, во рту его поблескивали две золотые коронки. — Доктор Астель, как не помнить. Садитесь, сделайте милость, — он указал на стул возле письменного стола. — Вы хотели бы работать в моей книжной торговле. Очень хорошо! Как сказал Гете, любовь к книгам — вот верный знак… и так далее… Вы ведь, кажется, и сами пишете?

— Нет! — прервал его Гордвайль. — Вовсе я не пишу!..

— Нет? А мне говорили… Ну да это пустяки, конечно. Более того, так даже лучше… Намного лучше… Клейст сказал, писатели всегда… и так далее. Вы, конечно, знаете окончание этой максимы…

Гордвайль сидел и вглядывался в упитанное лицо доктора Крейндела, по выражению которого нелегко было понять, говорит ли он серьезно или с издевкой. Маленькие острые глазки его, прятавшиеся под низким лбом, были в высшей степени неприятны Гордвайлю. Тяжелое чувство поднялось в нем при мысли о том, что он будет вынужден сидеть с этим человеком в одном помещении по восемь часов подряд, день за днем, полгода, год, а может, и дольше. Так захотелось вдруг плюнуть на все дело и немедленно убраться отсюда. Но он не двинулся с места. Уже полгода Гордвайль ходил без работы; почти не осталось людей, у кого можно было бы занять денег. У него не хватило смелости взять и по собственной воле отказаться от возможности получить работу.

Доктор Крейндел продолжал:

— Вы, верно, изучаете философию. Весьма интересная область! Я люблю философию… И даже проучился три семестра… Скромность не разрешает мне признаться, что я сочинил когда-то, был такой грех, труд «Об отношении воззрений Канта и Спинозы»… Не пугайтесь, эта книга не была опубликована. Не более чем заблуждение молодости, обошлось без последствий… Но, как бы то ни было, я остался верен философии до сего дня… Вот и на складе у меня в основном книги по философии. Вы найдете здесь богатое собрание сочинений в этой области и сможете пользоваться ими по своему желанию.

Гордвайля охватило вдруг без всякой явной на то причины тоскливое, грызущее чувство. Он нетерпеливо взглянул в окно справа, откуда видны были небольшой двор, тачка с уткнувшимися в землю ручками и слепая стена, наполовину освещенная желтым светом солнца. Сейчас ему было безразлично, получит он работу или нет. Захотелось оказаться подальше отсюда, по крайней мере, подальше от этой комнаты, пропитанной, как казалось, застарелым запахом плесени, словно она не проветривалась уже много лет, подальше от этого странного существа, что разглагольствовало здесь перед ним, приводя выдуманные цитаты, к которому он, Гордвайль, уже определенно испытывал резкую неприязнь, как будто знал его долгие годы. Решив внезапно тотчас же покончить с этим делом, он повернулся к своему собеседнику. И странное дело: вместо лица доктора Крейндела увидел вдруг перед собой гипсовое лицо давешней утопленницы, так же ясно, как видел его на берегу канала, с раной на щеке и слипшимися каштановыми прядями. Он содрогнулся, встал и снова сел. Снова внимательно посмотрел в лицо доктору Крейнделу, и на этот раз оно оказалось на месте, с длинным острым носом и мясистым, круглым подбородком.

«Э, это от нервов, — подумал про себя Гордвайль. — Только от нервов. И все эти вымышленные цитаты, — вдруг вспомнил он, и слабая улыбка мелькнула на его лице. — Надо бы тоже поразить его подобной цитатой, в его собственном стиле».

И серьезно сказал:

— Да-да, книжная торговля — высокое призвание. Мицельсберг говорит: «Сокровища человеческого духа воплощаются…» — и так далее…

— Хи-хи, как вы сказали, Мицельсберг? Красиво сказано, сударь мой! Ну, так… — внезапно вернулся он к делу, — покамест еще не решено. Я имею в виду вашу работу в моей книжной торговле. Нужно еще взвесить, есть ли у меня необходимость в дополнительной «рабочей силе». Будьте любезны, зайдите спустя несколько дней, скажем, дней через четырнадцать, после полудня, и я дам вам однозначный ответ.

Гордвайль простился и вышел. Он не хотел признаваться самому себе в том, что отрицательный результат вызвал у него только радость. Как всегда в таких случаях, он почувствовал себя так, словно вдруг счастливо избежал тюремного заключения, к которому его вот-вот должны были приговорить. Да, ему надо найти работу, и он приложил к этому необходимые усилия. Что поделаешь, если все расстроилось свыше!.. Ах, если бы не проклятый желудок!

Был уже одиннадцатый час. Гордвайль ощутил во рту вяжущую неприятную сухость, вызванную, как это ни странно, пустотой в желудке. Кроме того, ему страшно хотелось курить. Он перешел Ротентурмштрассе и свернул в переулок. Остановившись, достал свою скудную мелочь и пересчитал ее еще раз, хотя прекрасно знал, сколько там есть. «Ну, шиллинга хватит, чтобы перекусить, а остальное — на сигареты!» Зайдя в лавку, он купил сигарет и прикурил одну. С минуту поколебался, не пойти ли домой работать, но тотчас передумал и решил остаться на улице. Было жаль упускать такой прекрасный день. Он подошел к маленькой беседке и, усевшись на скамейке, вольготно откинулся на спинку, положив шляпу рядом с собой.

Неподалеку сидел старик с жидкой бороденкой, в лохмотьях, и делал самокрутку, выбирая табак из грязных, жеваных окурков, разложенных у него на коленях на измятом газетном листе. Он делал это самозабвенно и тщательно, опустив голову вниз и совсем не чувствуя устремленного на него взгляда Гордвайля.

«Кто знает, — мелькнуло в голове у Гордвайля при виде старика, — кто знает, не придется ли и мне сидеть вот так же когда-нибудь… Ну так ведь это все равно, по сути дела!..»

Он достал сигарету и протянул ее старику, проговорив с подчеркнутой учтивостью:

— Позвольте предложить вам, если вы не возражаете.

Старик помедлил было, словно сомневаясь, затем протянул руку и взял сигарету. Оглядел ее со всех сторон с явным удовольствием, зажал между губ, вынул и снова оглядел, потом, оторвав кусок газеты, аккуратно завернул ее и засунул в карман латаного пальто.

— Премного благодарен, молодой человек! Дай вам Бог! Оставлю ее на вечер, перед сном. Вечером, когда уляжешься, покурить особенно приятно. Вы не поверите, — добавил он, — давно как-то, лет десять или двенадцать назад, был я у врача в больнице в Нойхаузе, так он запретил мне курить. Курево, он сказал, для человека смертельный яд. Умный был врач. От каждой затяжки, сказал, у человека внутри черное пятно образуется, размером с ноготь большого пальца… Он мне это пятно на носовом платке показал. Но бросить курить я все же не сумел. Полдня не курил, а больше не смог.

И он снова принялся за свою самокрутку.

С улицы до них доносился отдаленный лязг трамваев. На маленькой площадке посреди парка несколько мальчишек перебрасывались огромным коричневым мячом. Напротив, за деревьями, свесившись из окна верхнего этажа, женщина вытряхивала белую простыню, опасливо поглядывая по сторонам, не видит ли ее какой-нибудь полицейский. Неожиданно обнаружилось, что старые каштаны уже сплошь покрылись мелкими почками.

У Гордвайля возникло ощущение, что он унесен за тысячи верст от забот большого города, так хорошо было сидеть здесь просто так, ничего не делая. Он мог бы сидеть так до бесконечности, но голод начал досаждать ему, а посему он встал и направился перехватить что-нибудь в буфете расположенного неподалеку отеля «Метрополь».

2

Примерно в три часа пополудни того же дня Гордвайль держал путь в свое излюбленное кафе, где надеялся найти «жертву», то есть какого-ни-будь знакомого, у которого можно будет занять денег. Если «жертва» найдется, он поедет за город, в Каленберг, или отправится в Пратер.

На узкой, тенистой и тихой улочке Тифен-Грабен[1] в самом центре большого города, застроенной оптовыми складами кож и тканей, грузчики в рабочей одежде погружали огромные ящики на широкие подводы. Ломовые лошади с мохнатыми зимой и летом бабками ели овес из подвешенных к мордам торб; они сосредоточенно жевали его, погруженные в свои мрачные мысли. Привратник в деревянных башмаках, со свисавшей изо рта длинной трубкой, поливал водой тротуар из ржавой лейки. В воротах стояла молодая служанка в белом переднике и раз за разом протяжно кричала: «Фло-оки, домо-ой!» Однако коричневый щенок с длинным туловищем и короткими кривыми лапами был занят — он носился большими кругами за окурком, подгоняемым ветром, и не думал возвращаться домой. Красавец грузчик с другой стороны улицы, глумясь, обратился к служанке: «Мицерль, может, придешь ко мне сегодня ночью?» Потом прогромыхал тяжелый грузовик, и Флоки словно сдуло в сторону.

Из открытых складов распространялся острый, приятный запах выделанной кожи и свежей мануфактурной краски. Везде вокруг кипела работа, видны были плоды незаметного постоянного труда, и в Гордвайле проснулось желание подойти к грузчикам, подставить плечо и, преодолевая сопротивление тяжелого груза, помочь им поднимать ящики наверх. В эту минуту он ощутил себя отверженным, отлученным от всех, кто вносит свой вклад в существование мира. Подобно всем физически слабым, а потому неспособным к тяжелой работе людям, он именно в ней видел путь к достижению человеком полного удовлетворения. Встав поодаль, Гордвайль с завистью стал наблюдать за грузчиками. Нет, куда ему до этих парней! Он с пренебрежением оглядел свое тощее, маленькое тело — казалось, оно состоит лишь из нервов и мозга, — и двинулся дальше. Не успел он пройти и нескольких шагов, как ему послышалось, что кто-то зовет его по имени. Он обернулся, но не увидел никого из знакомых. Двинулся дальше и через несколько шагов почувствовал, как кто-то хлопнул его по плечу.

— Сервус, Гордвайль! — весело воскликнул у него за спиной доктор Астель. — Как дела? Ты был там утром?

— Был.

— И что? — поинтересовался доктор Астель, склоняя к Гордвайлю свое длинное тонкое тело.

— Ничего не вышло.

— Как же так?

— Сказал, чтобы я зашел через четырнадцать дней. Он должен поразмыслить.

— Ну и пошел он ко всем чертям! Обманщик и негодяй!

В этот момент Гордвайль заметил Лоти Боденхайм, поджидавшую их в нескольких шагах впереди.

Подходя к ней, он успел спросить доктора Астеля, не найдется ли у того немного денег, и получить утвердительный ответ.

— Вы куда собрались, Гордвайль? — спросила Лоти.

— Просто бродил по улицам, — без особой причины солгал Гордвайль.

— Коли так, присоединяйтесь к нам. Мы едем в Пратер.

— Конечно, конечно! — поспешил согласиться доктор Астель, хотя ему явно это было не по душе. — Поедем втроем «наслаждаться великолепием природы».

Они направились на набережную Франца-Иосифа, намереваясь поехать оттуда на трамвае.

Доктор Астель был из той породы людей, у которых, как кажется, никогда не бывает ни минуты свободного времени, все их слова и поступки проникнуты странной лихорадочной деловитостью, словно они заняты самым важным делом в мире. Сейчас он вдруг начал, оживленно жестикулируя, взволнованно рассказывать о некоем Цукерберге (Гордвайль впервые слышал это имя), который застал свою жену в кафе за ужином с одним из своих друзей и публично дал ей пощечину, после чего пошел домой и пытался пустить себе пулю в лоб. Лоти проявила большой интерес к рассказу, выспрашивала подробности, словно эта история почему-то задела ее за живое. Потом они сели в трамвай, проехали до конечной остановки на Хаупт-аллее и вышли недалеко от «Третьего кафе».

Воздух здесь был свеж и немного влажен. На лужайках вокруг уже пробивалась зелень. Длинная прямая аллея была почти пуста. Лишь время от времени бесшумно проносился автомобиль или гордые кони увлекали за собой роскошную карету, мерно и четко стуча по асфальту копытами, да иногда проезжал всадник по боковой дорожке для верховой езды, и копыта его лошади глухо тонули в рыхлом песке. Лоти оперлась о руки обоих молодых людей, и они направились в глубь аллеи. Некоторое время шли молча. Затем Лоти вымолвила, устремив сбоку на Гордвайля взгляд своих серых глаз:

— Вообще-то, Гордвайль, мы давно не виделись.

И тут же добавила, то ли серьезно, то ли с усмешкой:

— Я уже стала по-настоящему скучать по вам.

— Ну, я полагаю, вы легко перенесли это, — сказал Гордвайль, смеясь.

— Как знать, как знать…

И с внезапным восторгом:

— Ах, как здесь прекрасно, мальчики! Так прекрасно, что вдруг перестаешь понимать, где находишься… Кажется, ты только сейчас появилась на свет и видишь все это в первый раз. В такие моменты человек способен на самые неожиданные поступки. Совершить подвиг или, наоборот, что-то омерзительное, убийство например…

— Успокойтесь, моя милая! — рассмеялся доктор Астель. — Я надеюсь, вы не меня собираетесь убивать в эту минуту?

— Нет-нет! Вам нечего опасаться! — встряхнувшись, промолвила Лоти с усмешкой.

Она вдруг высвободилась из их рук и, подпрыгнув, поцеловала Гордвайля в губы.

— Его, Гордвайля, а не вас!..

— Если так, Лоти-Лотерл, тогда уж и меня заодно, — взмолился доктор Астель, забавно скривив лицо.

— Вы опоздали, дорогой мой! Вы струсили!