Запах снега

— В воду!

Бешенный тянулся к копью охранника, скалил еще не выбитые зубы:

— Я их, фашистов!

Лит чудного северного проклятия не понял, просто ухватил сумасшедшего за веревочный пояс и с натугой вышвырнул за борт. Летящая за ногой дурня цепь больно ударила по руке. Лит вспрыгнул на скамью, но тут что-то так кольнуло в задницу, что углежог взвыл и неуклюже плюхнулся за борт.

Вода показалась теплой. Уж и забыл, какая она бывает. Загребая руками и ногами, Лит уходил в глубину. Мутно здесь было, того и гляди, что-то потянется со дна, схватит скользкой лапой. Или рукой. Синелила — это не ручей родной. Там нырял, за корни на дне держался, проверял, сколько можно не дышать. Хорошо там было. Особенно летом.

О том, что грудь рвется, Лит специально не задумывался. Плыть мешал топор, да и задница при каждом движении здорово болела. Но Лит знал, что и потонув, на дне, топор не выпустит. А задница… Что задница? Потерпит. Ничего, вот вернемся домой…

Еще гребок, еще поглубже. Только вынырни — подстрелят. Можешь не дышать, еще можешь. «Держи себя в руках» — говорил одноглазый, он же Полумордый. Верные слова. Он бы, Полумордый, этих гадов до последнего вырезал. Да он бы и на цепь не попал. Ловок. И жена у него…

Вынырнул Лит, когда в глазах совсем потемнело. Глоток воздуха — ух, счастье какое! Теперь пусть убивают. Но «болт» затылок не тюкнул, и вообще рядом всплесков не слышалось. В отдалении вопли, скрип да треск. Разворачивается барка вслед плыть, что ли?

Разбираться не стал, так, с темнотой в глазах и нырнул. Цепь и сапоги отяжелевшие сами ко дну тянули. Река темная в ушах бормотала, дышала.

Выбрался Лит на берег в зарослях сухого рогоза. Специально взял левее, — может, не заметят с барки? Стебли и листья шуршали оглушительно, едва слышал крики на реке. Гонятся? Нет?

Оскальзываясь и оступаясь на раскисшем берегу, Лит нырнул в кусты. Упал, задыхаясь. Бежать бы в чащу, да сил нет. Обнял руками землю, пальцы в опавшую листву зарылись. Вот он, лес!

Шуршал по деревьям и листве дождь, пахло близкой рекой и грибами. Красота! По дождю следов не будет, сейчас дальше в лес, и не найдут. Никогда не найдут.

Шуршание дождя и подвело. Шаги услышал в последний момент. Перевернулся, в шаге стоял Шрам с толстым суком в руке.

— Ух, ловкий ты мальчонка. А все молчком сидел, берегся, — Шрам улыбнулся. — Герой, однако. Верно говорят — на дураках мир держится.

Лит выбросил руку за топором, но босая ножища Шрама наступила на оружие чуть раньше.

— Брось, тебе железка ни к чему, — Шрам хохотнул. — Все одно, кровью изойдешь.

Лит с трудом сел. Был бы отдохнувший, посмотрели бы. А после реки откуда-то слабость навалилась.

— Ты, шнурок, не бычься, — снисходительно сказал Шрам. — Сам понимаешь, до людей далеко. Как я без железа пойду? Я на тебя зла не держу, хотя ты мне чуть зубы не выбил. Вон как шатаются. Не боись, не трону. Отползай вон к кустам, может и отлежишься. Только сапоги скинь. Я свои потопил.

— Сука ты, — безнадежно сказал Лит и взялся за сапог.

— Не бубни. Скидывай, а то лапы мерзнут.

Шанс был. Ножичек из голенища в ладонь сам скользнул. Была бы сила — снизу под пупок. Господина Хабора угостить хотел, но и этот боров сойдет. Только руки ватные. Тут быстро надо. Шрам своей дубиной вмиг мозги вышибет.

— Эй, хамло, пошел отсюда! — из кустов, придерживая цепь у бедра, выбрался Бешенный.

— Да вы, малышня, видать совсем не тонете, — удивился Шрам. — Чего кричишь? Услышат. Я же не стражник. Хочешь, пойдем вместе. В лесу компания не помешает.

— Угу, — Бешенный медлить не стал, пошел прямо на здоровенного мужчину.

К удару дубины, белобрысый парень был, видимо, готов. Увернулся, ухватив за руку, поднырнул и неожиданно поднял Шрама на себе. Здоровенный гребец, смешно махнул босыми ногами, пытаясь дотянуться до земли.

— Пусти, сосунок!

Бешенный пустил. Видимо хотел бросить с маху, чтоб дух выбить, да тяжеловат был Шрам. Упасть упал, да успел с собой повалить.

— Ах, тля! — Шрам навалился, в землю вжимая. Бешенный успел противнику в зубы сунуть, но тот только кровью плюнул, плотнее сомкнул пальцы на горле парнишки. И мигом сомлел, лег на противника.

Лит выдернул из-под лопатки врага нож и сел на землю. Стоять сил совсем не осталось.

Бешенный, барахтаясь, выбрался из-под тела.

— Лихо. Видать, не в первый раз кабанов режешь?

— Именно, что кабанов, — пробормотал Лит. — Не велика хитрость, если в ловушке сидит. Оленя жальче.

— Натурально, — Бешенный, пошатываясь, встал, вытер лицо, забрызганное слюной и кровью. — Значит, выбрались мы?

Лит пополз к топору.

— Да не трону, — мрачно сказал Бешенный. — Мне чужого не нужно.

— Я не того, — пробурчал Лит. — В лес уходить нужно. Сейчас доплывут.

— Они-то? — удивился белобрысый. — Ты, что, не видел? Не до нас им. Сами тонут.

— Чего тонут?

— Так вмазалась «Третья» в наше корыто. Со всей дури въехала. Видать форштевень тронулся, а за ним и киль. Обшивка разошлась. Много ли этой лохани нужно?

Что такое «форштевень» Лит не знал, но, похоже, белобрысый не врал. С реки опять доносились отдаленные крики.

— Да ты сам посмотри. Только зад тебе перевязать нужно. У тебя там щель, как будто кусок выкусили. Кровь бы остановить.

Лит с трудом поднялся, — левая ягодица была липкой от крови, — пальцы нащупали рану. Углежог стиснул зубы, подхватил топор и заковылял к берегу.

— Ну, не веришь, что ли? — слегка оскорбился Бешенный.

На барки Лит глянул мимоходом. Вообще-то, в дождливой пелене торчало единственное судно. От второго на поверхности осталась лишь корма. Суетились люди на борту, что-то вылавливали, течение медленно уносило обломки и тряпье.

— Все-таки мы его утопили, — с гордостью сказал Бешенный.

— Вместе с людьми прикованными, — пробормотал Лит, копаясь в грязи у кромки воды.

— Кто хотел свободы, тот дрался и погиб, — строго сказал Бешенный. — За трусов мы не отвечаем. У каждого выбор имелся.

Лит спорить не стал. Корень белокожки углежог нашел, осталось его очистить и намять сочную сердцевину.

— Кровеостанавливающее? — догадался Бешенный. — Вещь. Давай помогу.

— Себе вырой, — буркнул Лит.

У белобрысого кровил бок и нога. Его тоже прилично зацепили.

Кровь остановилась. Лит лежал под деревом, на относительно сухой листве. Прихромал бодрый белобрысый. Видать, успел обчистить Шрама — штаны держал под мышкой, широкую рубаху драл на полоски-бинты.

— Зря одежду портишь, — прошептал Лит.

— Я рукава отрываю. Майка останется, — непонятно успокоил Бешенный. — Нужно замотаться. На реке пополнение прибыло — «Первая» вернулась. Видать сообразил аристократ, белая кость, что дело неладно.

Лит помнил, как уходили вглубь леса. Бешенный нес топор, поддерживал товарища за плечи. Лит беспокоиться уже перестал, захочет оружие забрать — заберет. Углежогу сейчас много не надо, толкни в кусты и обирай до нитки. Совсем сил не было.

Потом Лит лежал под низкой елью. Дремал, или вовсе память уходила? Бешенный возился с костром, бурчал-ругался непонятно. Потянуло дымком, — видно не совсем безруким был. Лапника нарубил, — Лит переполз на мягкое, попил воды, принесенной в неуклюже свернутом берестяном коробе. У огня стало легче.

— Кровишь слегка, — сказал Бешенный, пересыпая из куртки собранные грибы.

— Нужно еще белокожки положить.

— Зашить тебе жопу нужно. Кровь, может и остановится, но шрамище здоровенный будет. Тебе, считай, треть мякоти «болтом» оторвало. Некрасивая задница у тебя будет, Малек.

— Еще раз Мальком назовешь — последних зубов лишишься, — злобно прошептал Лит.

— Ого! Понял. А как именовать прикажите?

— Лит меня зовут. Углежог.

— Понял. Из пролетариата, значит? Так что, Лит, будем седалище зашивать? У меня и нитка с иголкой припасена. Продезинфицировать бы…

Лит зубами скрипел, но молчал. Вообще, лежать, подставляя задницу чужим рукам, было оскорбительно. Хорошо еще слабость наваливалась, в дрему опускала. Бешенный все возился, сопел, временами заверял, что шовчик на загляденье выходит.

Очнулся Лит глубокой ночью. Лежал укрытый чужой курткой, над лицом нависал лапник кривобокого шалаша. Бешенный спал по другую сторону костерка, рядом лежала куча собранных сучьев. Топор был под боком у белобрысого.

«Уйдет утром» — с тоской понял Лит. «Хорошо, если по затылку не рубанет. Самому бы мне уйти, пока спит. Нет, сил не хватит. Совсем я на чечевице ослаб».

— Может и не рубанет. И была ему охота твою задницу шить?

— Задница одно, а тряпье и топор другое. За топор в лесу и девку свою продашь.

— Ты не девка. Он храбрый, да без башки на плечах.

— Угу, ты еще скажи — великодушный. Встречал таких?

— Ну, редкость большая. Все равно бывают. Вот в Книге например…

— Давай сказки вспоминать. Ты сегодня людей рубил, а на сказки пальцем тычешь.

— Книга — не сказка. А люди сейчас — вовсе не люди.

— Точно, ты это тем скажи, кого из-за нас цепи на дно утащили.

— Драться им нужно было. Взялись бы все за весла…

Бешенный шевельнулся, потянул носом, и мигом вскочил на колени:

— Слышь, Лит, ты не спишь? Умертвие где-то рядом. Вот тварь, неслышно подобралась.

— Не умертвие, — прохрипел Лит. — Это я воняю.

— Ты?! Быть не может. Так быстро не гниют.

— Я не гнию. Болезнь у меня такая. Старая. От заклятия. Задница тут ни при чем.

— Точно? — белобрысый потянул носом и сморщился. — Ну, ты даешь. Уникум. Мог бы и предупредить. До утра будешь благоухать?

— Нет. Скоро пройдет

— Ну, хрен с ним. Я тогда на ветерок лягу, — Бешенный принялся сдвигать лапник. — Ты, если воды или что — буди. Умаялся я, что-то.

Через мгновение он сопел, свернувшись калачиком, и сжимая топор. На дырявые башмаки капали дождевые капли, но парня не будили.

Лит осторожно шевельнулся, укладываясь поудобнее. Задница болела, но в меру. Чудной парень. С носом у него, наверное, что-то не так. Или если человек так устал, то ему любая вонь не помешает? Всегда бы так.

— Смешно. Мечтаешь, чтобы каждый день тебя убивали?

— Нет. Сегодня повезло, другой раз не выжить. Жуткое дело.

— Но не сплоховал?

— Вроде нет. В Дубовке рассказать — не поверят.

— Э, о таком не расскажешь. Это тебе не вег-дичей свежевать. О барке накрепко забыть нужно.

— Попробуй, забудь. Сейчас перед глазами люди встают, черепами разбитыми качать начинают.

— Не думай. Они сами напросились. О хорошем нужно думать.

— А что хорошее у тебя впереди?

Долго Лит сам с собой беседовал. Успокаивало это, согревало. Замерший Бешенный ерзал, носом крутил, но не просыпался. Лит кое-как приподнялся, укрыл его курткой.