Помоги проекту - поделись книгой:
Русская эмиграция в Австралии после революции и Гражданской войны в России по своему количеству и составу была молодой и немногочисленной, если ее сравнить с другими центрами эмиграции: Парижем, Харбином, Белградом, Прагой. И, следовательно, достижения русских эмигрантов в Австралии в 1920–1930-х гг. не могут сравниваться с достижениями эмигрантов, проживавших в этих главных центрах российского рассеяния. Кроме того, положение дел усугублялось тем, что Австралия в 1920-х гг. была малоразвитым государством по сравнению с другими, в которых жили русские эмигранты, как в культурном, так и в экономическом смысле. В те времена Австралия только осваивалась. Здесь русским эмигрантам, даже самым культурным и образованным, приходилось приниматься за самую тяжелую физическую работу, чтобы хоть как-нибудь устроить свою жизнь и обеспечить свою семью. Нужно также принимать во внимание, что в 1920-е гг. весь мир переживал экономический кризис, депрессию, при которой найти работу, даже самую низкооплачиваемую, представлялось весьма затруднительным.
Несмотря на это, русские эмигранты стремились устроить не только свое материальное благополучие, но и ввести в свою жизнь и, что немаловажно, в жизнь подрастающего поколения те духовные и культурные качества, без которых существование русского человека немыслимо. Несмотря на все трудности жизни, препятствующие этим начинаниям, первым русским эмигрантам в Австралии в большой мере удалось их осуществить как в материальной, так и в духовно-культурной сферах. Усилия русских эмигрантов в этих областях обогатили не только их самих, но и культурную и экономическую жизнь самой Австралии, приютившей этих беженцев на своих бесконечных просторах. Кто были эти первые русские послереволюционные переселенцы?
Об Австралии давно знали на русском Дальнем Востоке. Тенденция переселения русских на этот континент появилась уже после окончания Русско-японской войны. На линии КВЖД, откуда разрешался безвизовый выезд, неоднократно проводилась рекламная кампания по переезду туда. Неудивительно поэтому, что с началом революции и Гражданской войны в России Австралия оказалась в списке стран, куда уезжали русские. Правда, этот поток поначалу был незначителен ввиду того, что эмигранты не хотели уезжать далеко от границ с Россией. Одним из энтузиастов переселения был журналист Александр Александрович Гзель (1883—?), который опубликовал немало статей в газете «Заря»: «…лично я за то, чтобы русские ехали в Австралию. Даже и при кризисах и безработице им хуже не будет, чем в Китае да и многих европейских странах». А вскоре — 24 марта 1925 г. — он и сам прибыл в Брисбен с женою Елизаветой Исаевной и 16-летним сыном Виталием на японском пароходе «Танго-Мару».
Как уже отмечалось в предыдущей главе, австралийское правительство ввело в 1919 г. запрет на въезд в страну русских из-за боязни революционных идей. Когда в 1922 г. этот запрет был отменен, начался новый приток выходцев из России на пятый континент. За период с 1920 по 1940 г. въехали 4711 русских, за этот же период 2563 россиянина покинули страну, следовательно, в Австралии осели 2148 из них. Большая часть новых иммигрантов, около 60 %, прибывала из Китая морским путем, который в те времена длился пять недель, и въезжала через Брисбен (Квинсленд) и Дарвин (Северная Территория). Около 16 % приехали напрямую из России, 5 % — через Персию, Индию и Японию, 3 % — через Европу, остальные — через Америку, Африку и другие страны. Такую статистику приводит исследователь А. А. Хисамутдинов.
Русский историк в Австралии Н. И. Дмитровский, потомок известного писателя НА. Байкова, пишет об этом: «После падения последнего белого правительства на территории России, последовавшего за взятием Владивостока большевиками в 1922 г., десятки тысяч русских перебрались разными путями через границу в Северный Китай, в Маньчжурию, главный город которой был Харбин. Этот город был административным центром Китайской Восточной железной дороги, русским предприятием с русским правлением. Сам город был основан русскими и развивался подобно столице какой-нибудь отдаленной российской губернии. Но принять и обустроить десятки тысяч русских беженцев, наводнявших Харбин, этот последний органический очаг свободной России, город был не в состоянии. По официальным данным британского правительства, в 1923 г. количество русских беженцев в Китае — в основном на севере страны, в Маньчжурии, — составляло от 80 до 90 тысяч человек. Положение этих беженцев было бедственным, т. к. они прибывали в Харбин большей частью без денег, без имущества, без малейших средств к существованию. В Харбине невозможно было найти работу для такого количества людей, и единственный выход для них был — ехать дальше: в Европу, в Америку, в Австралию, где можно было бы устроить свою жизнь». Но чтобы осуществить эти намерения, нужно было заработать деньги на билет на пароход, работу же найти было невозможно. Возникали организации и общества взаимопомощи с целью добывания средств на проезд, но особым успехом они не пользовались. Безуспешные попытки массово направить русских беженцев в Австралию предпринимались в 1922 г. в Шанхае, о чем также пишет в своей монографии китайский историк Ван Чжичэн.
Тем не менее выход был найден. В течение следующих 5 лет русским беженцам в Северном Китае удавалось попадать на корабли, идущие в Австралию. Эти люди, в основном молодые и крепкие, поступали рабочими на торговые судна и своей работой оплачивали проезд. Прибыв в Австралию, они оформляли иммиграционные документы и, получив работу, получали возможность выписать свои семьи из Китая. У некоторых имелось достаточно денег, чтобы получить палубные пассажирские места на кораблях. Некоторые же, прибыв в австралийский порт, бежали с корабля и позднее так или иначе оформляли свое пребывание в Австралии. Во время экономического кризиса 1929–1933 гг. прибывающие эмигранты должны были иметь при себе медицинское свидетельство о здоровье и справку о своем неазиатском происхождении, заверенные английским консульством, а также иметь на свое содержание огромную по тем временам сумму в 200 английских фунтов стерлингов.
В июле 1923 г. в штат Квинсленд на том же японском пароходе «Танго-Мару», что и А. А. Гзель с семьей, прибыла группа русских эмигрантов, среди которых было несколько офицеров, служивших в армии адмирала Колчака. Полковник Б. П. Ростовцев командовал дивизионом бронепоездов, С. П. Рождественский служил непосредственно под его начальством, полковник А. Л. Болонкин, сын рабочего Боткинского завода, принимал участие в антибольшевистском восстании на Ижевском и Боткинском заводах в августе 1918 г. и впоследствии стал командиром 4-го Боткинского полка. Все эти офицеры вместе со своими частями отступали до Владивостока и затем перешли границу в Китай, где армия была разоружена и распущена. На «Танго-Мару» прибыли также три русских священнослужителя: отец А. Шабашев с женой, иеромонах Феодот (Шаверин) и диакон И. Некрасов, который потерял всех своих близких во время революции, а сам спасся бегством в Китай, переплыв реку Амур. Кроме того, в первой группе приехали семьи с детьми. Глава одной из них, С. Н. Дмитриев, до прихода Красной армии служил во Владивостоке в полиции и выбрал Австралию для эмиграции, так как уже жил здесь до Первой мировой войны, работая на строительстве железной дороги в Квинсленде. Глава другой семьи, А. И. Суворов, до революции состоял директором отделения Русско-Азиатского банка города Урумчи в Китае и лишился своей должности в 1922 г., а его зять Н. П. Марцинкевич был сыном богатого торговца чаем в Ханькоу. Среди первоприезжих Н. И. Дмитровский называет также Н. И. Игумного, служащего того же Русско-Азиатского банка, портниху В. И. Смирнову и супругов Поздняковых. Среди русских иммигрантов тех лет одними из первых в Австралии оказались и казаки — оренбургские, забайкальские, остатки Ижевского полка. Самой большой из них, несомненно, была группа из 66 уральских казаков, прибывших 4 ноября 1923 г. через Шанхай (Китай) и Нагасаки (Япония) в Брисбен. Организованно, со своими полковыми знаменами, во главе с генералом В. С. Толстовым (1884–1956), который лично заплатил за их проезд. После получения благоприятных сведений от товарищей в Австралию стали перебираться и другие группы казаков.
Атаман уральцев Владимир Сергеевич Толстов родился 6 июня 1884 г. в городе Уральске. Его отец Сергей Евлампиевич Толстов, дослужившийся до генеральского чина, впоследствии был схвачен большевиками и убит. В 1905 г. В. С. Толстов окончил Николаевское кавалерийское училище. В начале Первой мировой войны уже в чине есаула командовал уральской сотней на Северо-Западном фронте. За храбрость во время боев под станицей Барховицкой 29 июня 1915 г. он удостоился высшей военной награды Императорской армии — ордена Святого Георгия Победоносца. Когда 24 января 1919 г. город Уральск был взят большевиками и командир уральских войск генерал-майор Матвей Филаретович Мартынов погиб в сражении, его заменил В. С. Толстов, уже в чине генерал-майора. Сохранившие верность казаки избрали его войсковым атаманом и командующим Уральской Отдельной армией. Это произошло 10 марта 1919 г., и в течение последующих трех месяцев атаман Толстов, собрав 16-тысячную армию, очистил от большевиков всю область. За эти блестящие действия Верховный Главнокомандующий адмирал А. В. Колчак произвел Владимира Сергеевича в генерал-лейтенанты. Однако к концу 1919 г. стало видно, что Уральской армии, пораженной тифом и отсутствием резервов, невозможно будет устоять перед натиском превышающей ее по численности Красной армии, в особенности после перехода к большевикам целого полка киргизов, бывших до этого с уральцами в союзе. Далее был переход армии в Александровск и затем — в Персию, о чем генерал подробно рассказал в своей книге «От красных лап в неизвестную даль», написанной на основании путевых записей, которые он вел в течение всего похода, и вышедшей в 1923 г. в Константинополе: «Нашлись люди с высоким нравственным обликом — казаки и офицеры, шедшие вместе со мной на всевозможные лишения и мучения. Только при таких людях можно было сделать первый поход (из Гурьева в Александровск) и начать второй. Пройдут годы, многое забудется, но не может быть, чтобы тот великий дух, который был в сердцах дорогих сподвижников походов, пропал бы даром… и не нашел бы себе отклика в будущих поколениях родных уральцев».
По прибытии в Персию умер от малярии генерал-майор Еремин, в Тегеране умерли от ран жена сотника И. М. Пастухова, вахмистр Карташев, маленькая дочь прапорщика Таршилова. По пути из Тегерана в Месопотамию умер Мина Болдырев, пожилой тесть атамана. В ноябре 1920 г. уральских казаков перевели в Месопотамию, в город Басру, где они жили в казармах под опекой англичан в течение 9 месяцев. После довольно жесткого распоряжения британского военного министра Черчилля уральцы с семьями были помещены на судно и отправлены во Владивосток, куда и прибыли 23 сентября 1921 г. С падением Владивостока казаки перешли вместе с другими частями в Китай. Вскоре некоторые вернулись в Россию. С атаманом остались около ста человек, включая детей. Они временно поселились в Чань-Чуне, который в тот момент находился под контролем японцев. Здесь некоторые из них нашли работу на спичечной фабрике и своим заработком пополнили войсковую кассу. Замечательная черта уральских казаков состояла в том, что они всегда держались вместе, как в добрые времена, так и в худые, работали сообща и помогали друг другу во всем. Так и здесь — общая касса, состоявшая из сохранившихся войсковых денег, вырученных главным образом от продажи верблюдов и снаряжения в Персии, содержалась для общих целей и по возможности пополнялась войсковым казначеем Павлом Зиновьевичем Землянушновым (1884–1952). Решение ехать в Австралию также было принято сообща.
Ссылаясь на поддержку британского генерального консула в Шанхае и британского посланника в Тегеране, с которыми атаман Толстов в свое время вел переговоры, австралийский торговый представитель в Китае господин Литтл обратился в австралийское министерство внутренних и территориальных дел за разрешением на въезд этой группы в Австралию. Последовала телеграфная переписка между премьер-министром в Мельбурне и квинслендским премьером в Брисбене, в результате которой разрешение на въезд в Австралию было дано с пометкой «чрезвычайный случай» — ввиду заслуг уральских казаков перед союзниками в борьбе против большевиков. Казаки-уральцы, судя по их письмам, предполагали по возможности держаться вместе и осесть в стране, арендовав подходящий участок земли. Так они и сделали, заблаговременно купив на свое имя и на свои деньги участок земли на окраине Брисбена. Однако созданное уральцами овощеводческое хозяйство не могло прокормить шесть десятков человек, и многим приходилось уезжать на сезонные работы. Так, в Квинсленде казаки работали на фруктовых фермах близ Брисбена за 10 шиллингов в день, с апреля по август собирали хлопок, а с июля по декабрь рубили сахарный тростник, получая 16–18 шиллингов за 8-часовой рабочий день. Причем их артели побивали все рекорды — пригодились военная тренировка и умение рубить шашками. Но постоянную, столь же хорошо оплачиваемую работу найти было очень трудно. Поэтому некоторые уезжали на заработки в Северную Территорию на постройку железной дороги. Собрав нужную сумму, казаки выписывали свои семьи из Советской России или ездили в Харбин, чтобы жениться. Мечтой многих было, скопив 1000 фунтов стерлингов, необходимых для приобретения фермы, стать самостоятельными хозяевами.
Со временем мечта осуществлялась: приобретались уже возделанные сахарные плантации или целинные участки земли, которые правительство продавало за номинальную цену в Квинсленде и в Северной Территории. Фермером-хлопководом стал и сам атаман Толстов. Казаки с семьями стали постепенно разъезжаться, и образовались новые центры казачьих поселений. Одним из таких центров, как сообщает Н. И. Дмитровский, стал небольшой городок Кордальба в 380 км к северу от Брисбена, где в 1924–1934 гг. проживали без малого 150 русских, половину из которых, а именно — 45 семей, составляли уральские казаки. Для поддержания и сохранения общности казаков в этом городе в начале 1930 г. была учреждена общеказачья станица. Но постепенно русские стали уезжать из Кордальбы на север, где можно было по низкой цене купить большой участок земли, и к концу десятилетия здесь осталось всего 5 русских семей. Общеказачья станица Северного Квинсленда, просуществовавшая со второй половины 1929 г. до середины 1930-х гг., была основана в Талли, в 225 км к северу от Таунсвилла.
С 1930 г. главным центром казачьей общественной жизни становится Брисбен, где также была учреждена станица. Землю приобретали не только казаки, но и представители других социальных слоев русской иммиграции. Например, после трех лет работы на железной дороге в 1926 г. С. Н. Дмитриев купил целинную землю близ города Тангула. Его примеру последовали многие другие, и к 1934 г. в этом районе проживало уже около 100 семей, преимущественно занятых выращиванием хлопка. Русская община в Тангуле стала самым компактным и процветающим поселением русских в Австралии. Здесь были построены хорошая дорога, клуб с библиотекой, открылась воскресная школа для детей, совместно отмечались православные праздники, соблюдались все русские обычаи и традиции. Однако в годы Второй мировой войны, когда возникла потребность в рабочей силе, многие продали свои фермы и переселились в город.
Владимир Сергеевич Толстов, атаман Уральского казачьего войска, генерал-лейтенант, герой Великой войны и Георгиевский кавалер, завершил свой земной путь в Вербное воскресенье, 29 апреля 1956 г. Хотя уральские казаки, приехавшие со своим атаманом, и не жили обособленной станицей, как, вероятно, сперва намеревались, а разъехались по всему штату в поисках работы и устраивали свою жизнь и судьбу независимо от других, тем не менее до самого конца их объединяла определенная общность — казачье куначество, проявлявшееся в постоянной заботе друг о друге, в оказании помощи своим менее удачливым братьям. Чувство куначества проявлялось порой даже в неожиданных случаях. Рассказывают, как на отпевании уральца Георгия Константиновича Вишенина (1902–1973) в Свято-Николаевском соборе один из казаков-соратников покойного вынес полковые знамена, вывезенные казаками из России, и стоял с ними у гроба во время всего отпевания. Дочь покойного потом подошла к нему и поблагодарила за особое внимание. Казак отрекомендовался: «Курочкин». И добавил: «Как же? Мы за своими всегда присматривали!»
В том же 1923 г., когда в Квинсленд прибыла первая группа из Китая, через британского генерального консула в Иокогаме (Япония) поступило прошение на имя премьер-министра Квинсленда, ходатайствующее о принятии на поселение в этом штате группы из 36 старообрядцев, включая 19 детей. Они располагали средствами в 2400 фунтов и хотели заниматься сельским хозяйством. Однако неизвестно, было ли их прошение удовлетворено. Многие из прибывающих в эти годы находили сезонную работу также на банановых плантациях Нового Южного Уэльса и на тростниковых плантациях к северу от Брисбена. Во время сбора сахарного тростника требовалось большое количество рубщиков, заработок был хороший, но работа требовала неимоверной силы и выносливости. Также имелась возможность получить целинный, девственный участок земли на севере штата Квинсленд — с условием, что он будет освоен, обработан и культивирован.
Как видно, значительная часть русских иммигрантов оседала в городах, но и здесь жизнь поначалу складывалась несладко. Многим приходилось браться за любую работу, болезненно переживая потерю былого статуса. В. А. Хохлова, например, вспоминает о тщетных усилиях своего мужа, бывшего служащего крупной английской фирмы в Тяньцзине (Китай), найти работу в Сиднее, куда они приехали в 1939 г. За квартиру нужно было платить 3 фунта 15 шиллингов в неделю, а жалованье рабочего составляло 5 фунтов. Привезенных с собой 100 фунтов хватило ненадолго. Наконец оба устроились в русское кафе Репина, где В. А. Хохлова стала посудомойкой, а ее муж убирал и мыл полы, при этом очень стесняясь своих обязанностей и даже прячась от прохожих. В годы Второй мировой войны Хохловы работали на авиазаводе.
Известным просветителем в дальневосточной части эмиграции был И. Н. Серышев, священник, талантливый журналист и увлеченный до самозабвения эсперантист. Прожив долгую скитальческую жизнь, он опубликовал, нередко в домашних условиях, большое количество работ. «Прилагаю и список всех своих изданий, — писал он в конце жизни австралийскому библиографу Хотимскому, — причем синим сбоку подчеркнул те, кои можно купить за наличные, указав сбоку синим карандашом их цену без пересылки. Сообщаю и то, что ликвидирую все, что можно ликвидировать (архив, издания, книги), причем мне все равно, кому их продать, — деньги нужны на продолжение изданий. Некоторые из подчеркнутых изданий имею только в одном экземпляре, кой может в любой момент исчезнуть, будучи кем-либо куплен. Посему, если вы берете что для покупки, то сообщите мне, прислав и стоимость покупаемого, тогда я отложу отдельно как проданное, а иначе все последнее исчезнет, ибо у меня часты посетители самые неожиданные, а требования поступают из разных мест, не только из Австралии…»
«По приезде в Сидней, — цитирует воспоминания Серышева его биограф И. Суворов, — он около года работал в частной гостинице, где доил коров, таскал уголь, чистил кухню, мыл ванные и уборные ит. д., два месяца он поработал кухонным мужиком в католическом пансионе-колледже, а потом в кафе-булочной, где мыл посуду на 500 столовников. Год работал на стекольном заводе, два месяца — на уборке ремонтируемых домов, а до 1939 г. около двух лет работал по ночам в русском ресторане — мыл и полировал полы и чистил кухню, — все за гроши!» В Австралии Серышев не забыл Китай, из которого он приехал, став сиднейским корреспондентом харбинского журнал «Рубеж» и церковного издания «Хлеб Небесный». Также он публиковался и в других газетах и журналах Китая, Америки и Европы. По сведениям, которые дал о. Иннокентий газете «Рубеж», в начале 1938 г. в Австралии проживали около 4700 русских. Из них натурализованных было 2900 человек, т. е. около 60 %.
Стоит упомянуть, что Иннокентий Серышев был увлекающейся натурой и одной из его фантастических идей было создать на островах Фиджи государство «Новая Россия», где нашли бы приют эмигранты из стран Тихого океана и Европы. «В одном из номеров Sydney Morning Herald, — писал Серышев, — я наткнулся на заметку «Острова Пасифика на продажу»: «По сообщению нашего специального корреспондента из Лондона, острова Фанинг и Вашингтон предложены к продаже. Продавцом является компания, оперировавшая на этих островах в течение последних двадцати лет». Заинтересовавшись предложением, совпавшим с выдвинутым мною проектом самостоятельного устройства европейских русских эмигрантов на островах Фиджи, я стал следить за информацией и скоро был удовлетворен в своих ожиданиях дополнительными сведениями о продаваемых островах. Это небольшие острова и, вероятно, сравнительно недороги. Не купить ли их русским «эмигрантам, угнетаемым в Европе»?» (Не купить ли русским эмигрантам два острова?.. // Новая заря. 1936). В 1937 г. он открыл первое русское издательство в Австралии, а в июле 1945 г. выпустил в свет первую книгу из трилогии «Альбом выдающихся личностей России». В долгой жизни И. Н. Серышева самыми тяжелыми были последние годы. Он жил в стесненных обстоятельствах, откладывая гроши на свои издания и очень часто оставаясь голодным. Имея непростой и бескомпромиссный характер, о. Иннокентий не находил поддержки у окружающих. Доводя себя до изнеможения, он продолжал до последнего дня трудиться над своими проектами, многие из которых до сих пор находятся в рукописях. Особенно ценными являются его воспоминания о приходской жизни в Забайкалье, событиях революции и Гражданской войны на Дальнем Востоке, своей деятельности в Японии, Китае и Австралии; много страниц посвящено и этнографическим наблюдениям. И. Н. Серышев приложил немало трудов, чтобы рассказать об известных деятелях культуры, но, к сожалению, его собственная жизнь осталась в забвении. Большой подвижник русской культуры за рубежом скончался в августе 1976 г., оставив после себя большое количество трудов. О его жизни и священнической деятельности рассказывается в главе 8 данной книги.
Столкнулись русские в Австралии и с жесткостью правил местных профсоюзов, о чем казаки также предупреждали в своих письмах: «Охрана труда находится под защитой Рабочих союзов, которые играют доминирующую роль в строительстве молодой страны (особенно в штате Квинсленд), широко распространяя свои экономические функции. Все рабочие состоят членами таких союзов. Каждому члену за полтора фунта выдается годовой билет. Без билета нигде не дадут ни службы, ни работы. Если хозяин принял на работу безбилетного, он подвергается штрафу от 50 фунтов и выше. Профсоюзы же против приема иностранцев, их первыми увольняют и в случае сокращения». Характерен случай, описанный в воспоминаниях Н. М. Кристесен, которая приехала с родителями в Брисбен из Харбина в 1925 г. Ее отец, капитан дальнего плавания, пошел в рейс матросом на каботажном судне, не будучи членом профсоюза, чем вызвал негодование всего экипажа, и, попав в нарочно подстроенную аварию, вынужден был сойти с парохода. Препятствием для устройства на работу являлось и то, что русские дипломы в Австралии в довоенный период не признавались, да и страна еще была недостаточно развита индустриально, поэтому многим иммигрантам так никогда и не пришлось применить свои способности по специальности, как, например, это произошло с горным инженером И. Д. Репиным (1888–1949), приехавшим с семьей в Австралию в 1925 г. Таким образом, русские военные, чиновники, интеллигенты первоначально могли рассчитывать в Австралии только на самое низкое положение.
Глава 6
Вторая Мировая воина и русские в Австралии
Мы переживаем великие и трагические дни.
Так будем же стойкими и превратим каждый ярд австралийской земли в бастион.
Экономический кризис, постигший в 1920-е гг. западный мир, не обошел стороной и Австралию. Не Первая и не Вторая мировые войны, а именно кризис оказался для целого поколения австралийцев наибольшей травмой. Обесценивались деньги, накопления, рушились мечты, и жителям богатой страны пришлось голодать. Экономическая депрессия привела к гибели многие успешные начинания. Страна стала зависимой от иностранных, главным образом британских инвестиций. Депрессия привела к жесточайшей безработице и падению уровня жизни. Квоты на прием эмигрантов были сокращены. Произошло ограничение и в финансовом обеспечении обороны страны, что привело к заключению «Имперского соглашения об обороне», по которому Великобритания взяла на себя защиту Австралии, а Австралия обязывалась помогать Британии своими военными силами.
В 1939 г., когда началась война между Германией и Великобританией, Австралия в соответствии с этим соглашением автоматически вступила в эту войну. Две дивизии были направлены в Египет и одна — в Малайю. Королевские австралийские военно-воздушные силы начали обучение австралийских летчиков-добровольцев для Королевских военно-воздушных сил Англии. Австралийские боевые корабли снова поступили в распоряжение Королевского флота Великобритании, но оставались самостоятельной боевой единицей. К счастью, и на сей раз, как и в Первую мировую, австралийские подразделения не были распылены по британским подразделениям в Египте. Они отличились при обороне Тобрука и в сражении при Эль-Аламейне. Вступление в войну Японии резко изменило арену боевых действий. Своих военных сил, которые можно было бы бросить на борьбу с Японией, у Австралии не осталось — все они были задействованы Великобританией. Американский военный флот оказался парализован японцами в Перл-Харборе, и без его поддержки Филиппины были обречены на захват японцами. Гибель слабой английской эскадры в Южно-Китайском море и проигранная англичанами битва за Малайю привели к скорому падению считавшейся неприступной крепости Сингапур, к гибели 8-й австралийской дивизии. 120 тыс. британских военнослужащих, включая австралийцев, попали к японцам в плен. Затем последовали разгром японцами союзной американо-голландско-австралийской эскадры в Явайском море, героическая гибель австралийского крейсера «Перт», захват японцами острова Явы и всех островов Индонезии, разгром британской Восточно-Индийской эскадры у берегов Цейлона, высадка японцев в Новой Гвинее и удар японских авианосцев по Северной Австралии и городу Дарвину. Предвиделась потеря всей северной части Австралии вплоть до столицы Квинсленда Брисбена. Австралия казалась беспомощной, в то время как Япония шагала от победы к победе. В сложившейся обстановке премьер-министр Австралии Джон Кертин (1941–1945) решил порвать традиционные связи с Великобританией, которая считала Австралию на тот момент необороноспособной, и обратился за поддержкой к США. По счастливому совпадению в это время герой Первой мировой войны генерал Макартур был отозван правительством США с Филиппин и направлен в сторону Австралии. Его большой заслугой явилось то, что он заставил США обратить внимание на австралийско-новозеландский военный регион и на необходимость защиты его от японцев. Вскоре последовали результаты. Японское наступление было остановлено в морском сражении в Коралловом море силами американской авианосной эскадры, поддержанной небольшой австралийской морской эскадрой, и затем упорными боями в горах, болотах и джунглях Новой Гвинеи. Началось совместное контрнаступление американо-австралийских войск по всей линии военных действий, где австралийцы и американцы сражались плечом к плечу.
Вторая мировая война вызвала всплеск патриотизма у многих русских анзаков, особенно у тех, кто воевал в Первую мировую вместе с британскими и австралийскими частями. Став гражданами Австралии, русские люди не только выполнили свой прямой долг перед страной, но и проявили геройство, добровольно записавшись в действующую армию и храбро повоевав за честь своей новой Родины.
Генри Абрамович, который все еще ходил по дорогам Австралии со своим скарбом за плечами в поисках сезонной работы, в заявлении о приеме в армию писал: «Я принял присягу на верность Королю и Отечеству, когда они нуждались во мне, и моя присяга все еще остается в силе. Британцы защищают свою священную свободу. Я один из них. Я жил с ними 37 лет, и это мой народ». Луис Бродский, несмотря на то что во время Первой мировой дезертировал из армии, теперь, в июле 1940 г., писал: «Хотя мне 58 лет, я готов защищать страну в любом качестве». На примере Эдуарда Янчевского видно, насколько некоторые бывшие россияне интегрировались к тому времени в австралийское общество. Его служба во время Первой войны не задалась, большую часть времени он провел в самоволках и на «губе» и в конечном итоге был уволен из армии без наград. Он объяснял это тем, что, будучи русским, его «не жаловали в его взводе». После войны он женился и работал сапожником. Когда началась новая война, он тут же вступил в армию и служил в течение 4 лет в звании капрала. Единственный выговор во время службы он получил за «попойку с друзьями». Во время Первой мировой он был чужаком, теперь же он стал своим, и совместная выпивка с сослуживцами явилась символом его принадлежности к боевому братству австралийцев. Николай Коротков, работавший рубщиком тростника, тоже не был чужд подобному братству. «Три его лучших друга собирались вместе вступить в армию, но перед этим они пошли отметить это, и отец так напился, что не дошел с ними даже до вербовочного пункта. А они через несколько недель попали в плен в Чанги, в Сингапуре», — вспоминает его дочь. Н. Коротков в конце концов тоже вступил в армию и служил два года в Добровольном корпусе обороны на севере штата Квинсленд — в Кернсе, Иннисфейле и на плато Атертон. Все эти и многие другие факты собрала исследователь жизни русских анзаков Елена Говор. Практически завершив свой титанический труд, по крупицам собрав сведения о русских, воевавших за Австралию в Первую мировую войну, сейчас она поставила себе цель собрать также информацию и по Второй мировой.
Ответ российских анзаков на призыв защитить Австралию в новой войне был действительно массовым — более 70 из них снова вступили в армию, а это был значительный процент, принимая во внимание, что к тому времени некоторые из них уже покинули страну, некоторые скончались, другие были слишком стары, чтобы вступить в армию. Хотя возраст, как видится, не был серьезной помехой: многие анзаки просто «подправляли» год своего рождения, а власти смотрели на это сквозь пальцы. Михаил Анкудинов, например, согласно документам Первой мировой, родился в 1886 г., а при вступлении в армию спустя четверь века сначала указал, что он родился в 1896 г., а при последующих записях «помолодел» уже до 1901 г. Джеймс Кочура, кавалерист, служивший в предыдущей войне в Египте, теперь прослужил 6 лет в гарнизонном батальоне в Квинсленде. Джон Вагин и Джордж Платонов тоже служили в гарнизоне в Северном Квинсленде. Джон Панков обучал молодых солдат пользоваться автоматом «Викерс», с которым когда-то сам воевал на Западном фронте. Джон Иванов служил в гарнизонном батальоне, охранявшем итальянских и японских военнопленных в лагере Хэй в Новом Южном Уэльсе. Ян Розинг работал клерком в армейском штабе. Разумеется, возраст не позволил большинству анзаков попасть в подразделения, отправлявшиеся на поля сражений, но тем не менее русские фамилии встречаются среди участников всех главных сражений Второй мировой. Традицию ветеранов 1914–1916 гг. продолжили их дети и братья.
Смерть юного Уильяма Аверкова, павшего в Мессине, оказала огромное влияние на его младших братьев — все трое вступили в армию во время новой войны. Не будет преувеличением сказать, что почти все дети российских анзаков, родившиеся до середины 1920-х гг., пошли воевать в австралийскую армию, во флот или в военно-воздушные силы. Вот лишь несколько имен.
Лев Баженов (1913–1990) пошел на фронт добровольцем в 1942 г. и служил в Новой Гвинее, был ранен. Евгений Григорьев (род. в 1923 г.) из патриотических чувств в 1941 г. вместе с братом Георгием и отцом, который был кадровым военным в России, также записался добровольцем в австралийскую армию. Он служил в 63-м инженерном батальоне и проходил военную подготовку в течение трех месяцев в районе Ричмонд, Новый Южный Уэльс. Участвовал в военных действиях в Новой Гвинее в чине сержанта. Был демобилизован в марте 1946 г. Самые яркие его впечатления — это патрульная служба, тропический климат и чувство товарищества. Его мать была награждена Георгиевским крестом как сестра милосердия в Первую мировую войну. Виктор Замятин пошел добровольцем в 1942 г. в Королевские воздушные силы Австралии. Проходил военную подготовку в Канаде с января 1943-по апрель 1944 г. Служил в Австралии, Канаде и Великобритании. Принимал участие более чем в 30 бомбардировках Германии и Франции. Демобилизовался в сентяре 1945 г. Владимир Павленко (1908–1985) также записался добровольцем в 1942 г. и служил солдатом в Таунсвилле (штат Квинсленд) и Уиуаке (Новая Гвинея). Был демобилизован 18 декабря 1945 г. Сын уже упоминавшегося Михаила Елекоева Джордж Эдвард, родившийся в Литгоу в 1925 г., по достижении им 18 лет пошел служить в военно-воздушные войска Австралии. На тот момент его профессия указана в анкете как «дорожный рабочий». В австралийских архивах сохранились его личное дело, фото и указание, что он был награжден медалью в 1946 г. Демобилизован И июля того же 1946 г.
Увы, не все юные анзаки вернулись домой. Джон Минеев, демобилизованный с Западного фронта после контузии, недолго прожил по окончании Первой войны, но успел обзавестись семьей. Когда началась новая война, два его сына и дочь вступили в армию. Сын Алексис служил в Англии, летая на «Ланкастерах» в качестве радиста. В июне 1944 г. его самолет не вернулся с задания. Месяцы спустя он был найден к северу от Амьена. Энтузиазм и патриотизм, с которым эти юноши и девушки — дети русских анзаков, родившиеся в Австралии и носившие такие странные фамилии, — ответили на призыв в армию, был одним из главных достижений их отцов-эмигрантов. Отцы, впрочем, хорошо помнили, что такое война, и часто не разделяли энтузиазма молодого поколения.
«Когда я хотел пойти на войну, — вспоминает Самуэль Ваксман, — отец назвал меня дураком и запретил мне вступать в армию. Я смог вступить в военно-воздушные силы только после его смерти». В подобной же ситуации оказался сын Тэда Селтина: «В 1942 г., в день своего 18-летия, я записался в военно-воздушный флот. Отец не возражал, но и не поддерживал меня. Я служил в Англии. Мне, в отличие от многих других, повезло. Я вернулся домой». Надо сказать, что имена россиян, служивших в составе австралийских подразделений во Второй мировой, не ограничивались лишь ветеранами и их детьми. В Австралии в то время жили не менее 5 тыс. уроженцев Российской империи, и многие из них, а также их дети, родившиеся в Китае или уже в Австралии, тоже пошли в армию. Таких военнослужащих было не меньше тысячи. Важную роль в этом сыграл их австралийский патриотизм, но для некоторых из них было важно и то, что впервые со времени русской революции Австралия и их родина, хоть и называющаяся теперь Советским Союзом, снова стали союзниками.
Война затронула почти всех российских анзаков, но ответили они на это по-разному. Норман Майер играл важную роль в переводе экономики страны на военные рельсы. Особую популярность принес ему клуб «Бункер» в Мельбурне, открытый для военнослужащих в увольнении. Некоторые анзаки хотели применить свои знания иностранных языков на пользу дела. Так, Николай Федорович в 1939 г. просил использовать его в качестве переводчика русского и польского языков и был готов работать даже бесплатно. Но подозрительное отношение к русским как к большевикам все еще сохранялось. В марте 1940 г. Сигизмунд Ромашкевич предложил свои услуги в качестве цензора (он знал польский, русский и литовский языки). Он написал письмо британскому премьер-министру Чемберлену, заявив, что является противником и Гитлера, и Сталина и поэтому хотел бы, чтобы западные страны освободили его родную Польшу. Несмотря на его явный патриотизм, семьей Ромашкевичей заинтересовались службы безопасности, которые заподозрили и Сигизмунда, и его сыновей в прокоммунистических симпатиях. Возможно, потому, что они работали докерами, а отец к тому же был президентом Польского общества в Квинсленде.
В годы войны подозрительность по отношению к тем, кто хоть чем-то отличался от других, охватила широкие слои населения. Не избежали этих подозрений и многие русские, жившие в Австралии. Случай Болеслава Бориса, тяжело раненного в Позьере, не был исключением. После Первой мировой войны Б. Борис женился на русской, и вместе они открыли магазин подержанных вещей на Оксфорд-стрит в Сиднее. Когда началась война, в полицию поступил донос от соседей, что из помещения Бориса слышна морзянка, а заглянув в окно, бдительная соседка увидела «печатный станок, полностью оснащенный и готовый к работе». Полицейский, отправленный по адресу, обнаружил, что «печатный станок» оказался старым комодом, и отметил в рапорте, что информант просто «пошел на поводу у своего воображения». Петр Комиссаров был одним из немногих, кто смел говорить «нет» этому массовому психозу подозрительности. На собрании, проведенном в августе 1943 г. отделением Лиги ветеранов района Карлтон-Фицрой в Мельбурне, была выдвинута резолюция относительно лиц иностранного происхождения, принявших британское подданство, запрещающая продавать им какие-либо товары в данном районе. «Так называемые натурализованные иностранцы по существу ведь все еще являются иностранцами», — доказывал необходимость принятия резолюции президент лиги.
Активный член лиги соседнего района Петр Комиссаров, присутствовавший на этом собрании, задал тогда вопрос: «Ваше предложение включает меня?»
«Конечно, мы не хотели бы, чтобы эти ограничения касались вас», — был ответ.
«Меня не интересует, хотели бы вы или не хотели, — возразил Комиссаров. — Я — натурализованный британский подданный, родился в России, служил более четырех лет в австралийской армии во время Первой мировой войны, был ранен и остался инвалидом на всю жизнь. Ваша резолюция говорит, что вы не хотите, чтобы так называемые «натурализованные иностранцы» занимались здесь бизнесом. Это включает меня?»
«Это действительно включает вас, но вы знаете, правительство, возможно, и не утвердит нашу резолюцию».
Собравшиеся быстро проголосовали за резолюцию, после чего Комиссаров снова поднялся. «Речь идет не обо мне, речь идет о вас», — сказал он. Он прошел по проходу к столу президиума и, сорвав с пиджака значок Лиги ветеранов, бросил его на стол председателя. «Я отказываюсь принадлежать к организации, которой управляют фашисты, — заявил он, — и поэтому я выхожу из рядов Лиги ветеранов».
Австралийский Совет гражданских свобод, напечатав отчет об этом инциденте, предупреждал австралийцев, что «первые признаки фашизма обычно представляют собой попытку отменить те принципы правопорядка, на которых зиждется демократия».
Петр Комиссаров, рассказывает его дочь, «никогда больше не вернулся в Лигу, он отрезал навсегда». Для него не имело значения, что злополучная резолюция не была поддержана центральным отделением лиги и правительством. Тем не менее Комиссаров продолжал активно участвовать в общественной жизни, заслужив в итоге репутацию человека, способного отстоять свои идеи.
В 1942 г., в разгар тяжелых боев Советского Союза с гитлеровской Германией, Австралия и СССР установили дипломатические отношения. В Москву из Австралии была отправлена дипломатическая миссия. Два года спустя на пороге Дипмиссии Австралии в Москве появилась необычная посетительница. Питер Хейдон, секретарь, сообщал австралийским властям: «26 июня 1944 г. госпожа Прасковья Волкова посетила дипломатическую миссию, пройдя пешком большую часть пути от своего места жительства в Красном Селе (Горьковская область) до Москвы, что составляет 300–400 километров». Прасковья Волкова была вдовой Михаила Волкова, одного из погибших на Западном фронте в самом начале войны анзаков. Хейдон продолжал: «Ее крайняя нищета не вызывала никакого сомнения, она в достаточной мере идентифицировала себя посредством паспорта и справки из сельсовета. Она рассказала о том, как тяжело ей живется и как жестоко обращается с ней и с ее односельчанами председатель колхоза, который является там полновластным диктатором. Особенно плохо ей пришлось, когда ее сына забрали в Красную армию. В 1937–1938 гг. она была заключена в тюрьму. По ее словам, причина была в том, что она получала иностранную пенсию. Но теперь ее положение так тяжело, что она решила рискнуть и попросить нас о возобновлении выплаты ей пенсии. В частности, поскольку она не трудоспособна, ей не разрешают покупать хлеб по государственным ценам. Если бы ей предоставляли это право, то на нашу пенсию она смогла бы прожить. Надеясь ей помочь, наша миссия выдала ей свидетельство о том, что она получает пенсию австралийского правительства как вдова, чей муж погиб в Великой войне. Мы также включили в свидетельство просьбу о том, чтобы ей, если возможно, было предоставлено право покупать хлеб по государственным ценам. Мы достали для нее билет на поезд, на котором она сможет вернуться в свою деревню». До ареста Прасковья Волкова получала пенсию через британского консула в Москве, но в 1937 г. контакт с ней прервался. Теперь австралийцы узнали причину этого. За прошедшее время невыплаченная ей пенсия составила несколько сот фунтов. Хейдон, принявший финансовые дела от британского консула, понимал, что другого случая выплатить причитавшиеся ей деньги прямо в руки больше не будет. Не дожидаясь формальной резолюции из Лондона иди Австралии, он принял решение незамедлительно выплатить ей всю пенсию из средств посольства, переведя ее в рубли. Единственным свидетельством этой выплаты, которое он мог предъявить своему начальству, был крестик, который «госпожа Волкова» поставила на платежной ведомости вместо подписи — она была неграмотна. В течение последующих трех лет, до 1947 г., австралийская дипломатическая миссия высылала ей пенсию в деревню почтовым переводом, но, поскольку вестей о себе она не подавала, австралийцы засомневались, получает ли Волкова переводимые ей деньги, и выплата пенсии была приостановлена. В 1947 г. Прасковья Волкова снова отправилась в дальний путь и еще раз побывала в гостях у австралийцев. На этот раз ее делом занимался Джон Р. Роуленд, недавно назначенный секретарем, который договорился с Прасковьей, что, получая деньги на почте, она будет ставить на квитанции три крестика — это будет служить условным знаком, что она действительно получила пенсию. Так Австралия не оставляла своих детей, даже приемных.
Позднее австралийская дипломатическая миссия задалась целью разыскать и других анзаков, пенсии которым были приостановлены в 1937 г. В списке значились три человека: Николай Силантьев, земляк М. Волкова из деревни Красное Село, который, получив на войне тяжелые ранения в обе ноги и помаявшись в Австралии, вернулся в Россию; осетин Томас Хабаев, работавший рубщиком сахарного тростника и тоже вернувшийся на родину; Макар Марков, симпатизировавший большевикам. Его отец дошел до самого Черчилля, пытаясь разыскать сына после войны и вернуть его домой. Результаты поиска, предпринятого миссией, были печальны. Силантьев был обнаружен в Казахстане в ссылке. Хабаев умер в 1939 г. Марков не был найден. Чиновник в министерстве финансов Австралии был вынужден отправить их досье в архив.
Благодаря интеграции российских анзаков в австралийское общество их дети росли уже настоящими австралийцами, и русскому прошлому их отцов не было, казалось, места в этой новой жизни. Но все же прошлое раньше или позже звало их, и именно им, детям, предстояло проложить мост между двумя мирами — повседневным австралийским и таинственным русским, откуда когда-то пришли их отцы. Лили, старшая дочь Александра Егорова, рассказывает, что у них дома, в Пламптоне, «отец хранил письма, написанные на русском языке, и много фотографий в большом кожаном портфеле. Когда отец работал, мы с сестрами забирались туда и рассматривали их. Мы думали, что нам это делать не разрешается, и кто-нибудь из нас стоял на страже, чтобы отец нас не застал за этим занятием. О том, что хранилось в портфеле, он с нами никогда не говорил». После его смерти портфель со всем содержимым исчез, но в памяти детей А. Егорова все еще живут эти фотографии и образы «русских женщин, одетых в черные платья с длинными рукавами, которые навещали их семью, когда их мать оказывалась надолго прикованной к больничной койке». И вот теперь семья Егоровых открывает это чувство принадлежности к «своим». После смерти Александра Егорова, оставившего после себя 10 детей, его старший сын собрал всех братьев и сестер, разбросанных по приютам, в своем доме. «Портфель с бумагами» безвозвратно пропал, и все, что осталось у него от их русской истории, было только его имя — Александр, как и у отца, хотя отец часто называл его Иваном: в память о своем младшем брате, оставшемся в России, которого ему так и не суждено было больше увидеть. Они пытались разыскать родных из неведомой деревни Бестужево через Красный Крест, но безрезультатно. Тем временем Барбара и Джой, внучки Александра, рылись в архивах, собирали все крупицы информации, которую могли сообщить об Александре и его жизни в России его дети. Лишь случай помог им восстановить прошлое их семьи. Годы спустя русские Егоровы из Рязанской области приехали в Австралию, чтобы познакомиться со своими австралийскими родными, которых насчитывалось уже около 150 человек. Они устроили сбор всех ветвей семьи в роскошном поместье в Голубых горах близ Сиднея, в доме одной из внучек Александра.
Эти вестники прошлого, врывающиеся в австралийское детство детей анзаков из другого мира, все еще живут в их памяти и сейчас, десятилетия спустя. Да и в тех редких случаях, когда отцы рассказывали им о своем русском прошлом, детская память сохранила образы сказочной, былинной страны. Адольф Мишкинис покинул родную Литву, когда ему было 13 лет. Сын вспоминает рассказы отца о том, что «религиозным воспитанием детей занималась их бабушка, которая дожила до 110 лет. Еще мой отец с удовольствием рассказывал, как они выращивали клубнику, высаженную в бочонки, и ягоды вызревали величиной с яблоко. Люди почти никогда не болели… Отец умел скакать на лошади без седла и мог на полном скаку, босоногий, стать во весь рост на спине лошади».
Лес Аверков, племянник юного анзака Уильяма Аверкова, вырос в окружении родственников, которые говорили по-русски и «все еще гордились своим русским наследием», но он не стал частью этого мира. «Теперь это уже потеряно навсегда. Я до сих пор об этом жалею», — говорит он. Об этом разрыве с прошлым вспоминают многие дети и внуки анзаков. «Адольф Драгер, — рассказывает его дочь, — не говорил о своей родине и не говорил о войне. Мы просто принимали это как должное и не задавали вопросов». Фавст Леошкевич, как вспоминает его сын, тоже молчал. «Я знаю, что он происходил из состоятельной семьи, и когда я расспрашивал его, он говорил: «Это все в прошлом». И я ничего больше не мог из него вытянуть». Дочь Петра Стерлецкого объясняет: «К сожалению, мать советовала нам не задавать отцу никаких вопросов о его происхождении. Она говорила, что это его только расстроит». Памела Варрендер, дочь Нормана Майера, узнала о том, что ее отец родился в России, только когда ей исполнилось 20 лет и пришла пора получать паспорт. Почему отцы не рассказывали им о своем прошлом? Конечно, к этому не располагало время, когда слово «русский» вызывало подозрения и ассоциировалось со словом «большевик». «Часто отцы не хотели, чтобы дети повторяли их опыт, оказавшись между двумя мирами», — как об этом говорит Барбара Гловацкая. Ее семья была редким исключением — дома говорили по-русски и по-польски, Барбара даже ходила в русскую школу в послевоенном Сиднее и все еще хранит с тех времен свой русский букварь. «Но потом, — вспоминает она, — когда в австралийской школе я упомянула, что дома мы говорим по-польски, отношение ко мне резко изменилось. Это был урок на всю жизнь». Тед Селтин принял сознательное решение, чтобы этого не произошло с его сыном. Сын, тоже Тед, объясняет: «Отец не научил меня ни одному слову по-латышски. Он не хотел, чтобы я рос полу-латышом, полу-австралийцем. Он хотел, чтобы я был австралийским мальчиком, и я думаю, что это было очень хорошо, потому что в школе, если ты был не таким, как все, особенно в то время, к тебе начинали цепляться, и жизнь становилась совсем не простой… Так что для всех в шкоде я был обычным австралийским мальчиком, может быть, они даже думали, что я был из семьи с английскими корнями. Я никому не хвастался, что мой отец латыш, и не потому, что я не гордился этим, совсем нет, просто говорить об этом значило создавать себе проблемы, да и вообще все это не имело для меня значения».
Отцы не рассказывали им о своем прошлом, не рассказывали и о войне, вследствие чего новое послевоенное поколение росло не просто ассимилированным, но и отрезанным от истории отцов. Часто это начинается с таких мелочей, как искажение фамилии, но в конечном итоге распространяется на отношение к прошлому. Один из сыновей анзаков сказал: «Моя сестра ничего не хочет знать об этом. У нее своя жизнь, трое сыновей… Если я заговорю об истории, она тут же говорит: «Ты живешь прошлым». Я ей всегда отвечаю: «По крайней мере, прошлое для меня не пустой звук».
Отправляясь на поиски своей истории, детям и внукам анзаков часто приходится начинать почти с нуля. Когда Кэрол, внучке Ричарда (Ерофея) Григоренко, было лет семь, она как-то спросила, почему у нее такая странная фамилия, и тогда ее отец Джордж сказал ей: «У тебя русская фамилия, и ты ею должна гордиться». Годы спустя, когда она была уже Кэрол Макензи, русское прошлое властно позвало ее. Она отправилась в Каллайд-Вэллей, где ее отец и дед-анзак жили перед Второй мировой войной, и обнаружила старожилов, которые все еще помнили ее семью. Лес Аверков узнал об истории своей семьи от своей бабушки Анны и тети Ольги. Тед Селтин записал воспоминания отца на магнитофон буквально за несколько дней до его смерти, уже в госпитале. Денис Туликов раскопал эпизоды из истории жизни своего деда Николая, роясь в квинслендских архивах и в местных газетах — на это у него ушли годы. Он все еще ждет, что найдутся их родственники из Самары — Туликовы и Мюллеры, а созданная им студия мультипликационных фильмов так и называется «Самара-фильм».
Прошлое стучится к ним по-разному, иногда в самый неожиданный момент. Для Вики Костин, внучки Джона Костина, эта встреча произошла на похоронах ее отца Виктора, который воевал в Новой Гвинее. Заинтересовавшись семейной историей, Вики разыскала сведения и о своем деде — русском анзаке Джоне Костине. А ее брат, Джон Лестер Костин, ответил на голос прошлого по-своему: прослужив 23 года в австралийской армии, в том числе приняв участие в войне во Вьетнаме.
Почти ни у кого из семей анзаков, подобно Егоровым, не сохранился «портфель с бумагами». Имеющиеся документы образовались благодаря деятельности австралийских чиновников и блестяще налаженной системе хранения документов в австралийских архивах. Наиболее ценная информация содержится в служебных досье, которые помогают восстановить историю жизни российских эмигрантов в Австралии. Узнать же об их русском прошлом гораздо труднее. И все же некоторым удается и это, и часто оно становится путешествием не только в поисках фактов, но и в поисках своей души. Как, например, случилось в семье Майеров. Когда историк Елена Говор познакомилась с Памелой Варрендер, дочерью Нормана, посетив ее в фешенебельном районе Мельбурна Тураке, один из первых ее вопросов был: «Объясните мне, что такое русская душа? В молодости один журналист сказал мне, что у меня русская душа, и я все время думаю об этом». — «А разве вы не чувствуете себя австралийкой?» — «Нет, да и мои дети все еще ищут себя».
Глава 7
Послевоенная волна переселенцев
Вторая мировая война принесла заметные перемены во внутреннюю жизнь Австралии. Угроза со стороны Японии и отдаленность Австралии от Америки требовали спешного развития военной промышленности. В этом удалось достигнуть заметных успехов: в Австралии стали производить не только боеприпасы, но развились также кораблестроение и самолетостроение. Австралия начала производить танки собственной конструкции, создавать технику радиосвязи и радиологии, стала производить собственные самолеты. Причем раньше, чем начала производство автомашин. Уход на войну большого числа мужчин, как и всюду в мире, существенно изменил демографический состав рабочего населения страны. Пришлось прибегнуть к использованию женского труда как в сельском хозяйстве, так и в промышленности и транспорте. Сильное раздражение правительства вызывало поведение некоторых рабочих профсоюзов, которые стремились использовать трудное положение страны в своих эгоистических интересах. Это оттолкнуло от них многих австралийцев. С окончанием войны борьба Австралии за самовыживание еще более усилилась, причем в условиях давления со стороны двух государств: Британии и США. Растущий капитал последней стал вытеснять с австралийского рынка английский. Разработка природных богатств страны и гаснущая эмоциональная зависимость австралийцев от Англии помогли местной экономике выстоять. С приходом к власти либерального правительства Роберта Мензиса (1939–1941 и 1949–1966) наступило время экономического расцвета и роста промышленности Австралии. Конец Второй мировой войны и начало «холодной войны» принесли и другие изменения в австралийскую жизнь. В вопросах внешней политики и обороны пятый континент полностью переориентировался на Соединенные Штаты. Длительное пребывание американского контингента в Австралии привело к усилению влияния Америки в бытовом и культурном отношениях. Образ жизни Нового Света становился для австралийцев более привлекателен, чем консервативные и подчас снобистские английские традиции и привычки.
Такой переориентации способствовали и радикальные демографические перемены, которые произошли в «лице» страны. После войны стало ясно, что Австралии «не выжить», если не будет достаточного и скорого прироста населения. Стало очевидно, что уже нельзя полагаться на переселенцев из Англии, а необходимо искать источники человеческих ресурсов в других странах. В то время в Австралии проживали почти семь с половиной миллионов человек, и федеральное правительство открыло новые иммиграционные программы. В 1946 г. по программе «Assisted Passage Scheme» правительство разрешило въезд бывшим британским военнослужащим и полякам, служившим в британской армии. Затем в 1947 г. на тех же условиях был разрешен въезд бывшим имперским и американским военнослужащим и борцам Сопротивления из Нидерландов, Бельгии, Франции, Норвегии и Дании. В том же 1947 г. Австралия заключила соглашение с IRO (International Refugee Organisation) на прием «перемещенных лиц» с квотой в 12 тыс. человек ежегодно.
Как уже упоминалось, эмиграция россиян в Австралию началась в конце XIX столетия и, как правило, носила экономический характер. Если в тот период люди ехали в поисках лучшей жизни, то в начале XX столетия из России, после революции 1905 г., бежали революционеры. Можно предположить, что большинство из них не имели намерения поселиться в Австралии навсегда. Это подтверждается тем, что многие из тех революционеров позже, после Февральского переворота 1917 г., вернулись в Россию. Совершенно иная эмиграция на берега Австралии происходит в 20–30-х гг. прошлого столетия. Эмигранты прибывают с целью поселиться здесь навсегда. Среди них немало известных в Австралии и по сей день имен. Таких, как основательница Русского благотворительного общества в Кабраммате Агафья Иосифовна Бежалова, Юрий Алексеевич Давиденков — основатель Русского клуба, Михаил Васильевич Букасев — церковный деятель, Георгиевский кавалер Клавдия Георгиевна Григорьева и др. Однако и тогда эмиграция не носила серьезного характера.
Но с 1949 г. она уже приобретает характер массовый. И прежде всего из-за важных изменений в эмиграционной политике самой страны. Она по-прежнему остается «белой» политикой. Но благодаря серьезным послаблениям в Австралию из Шанхая через остров Тубабао стали прибывать уже сотни русских людей. Среди них — И. К. Волегов, участник Сибирского Ледяного похода, есаул Оренбургского казачьего войска, член Харбинского офицерского союза с 1925 г.; В. Д. Жиганов, редактор журнала «Картины прошлого», редактор-издатель альбома «Русский в Австралии»; М. М. Манжетный, полковник, участник боев на Восточном фронте, служащий армии Чжан Цзолина; известный в русском Китае писатель и публицист С. Коджак. В начале 1950-х гг. из Китая приезжали по индивидуальным визам главным образом по вызову родственников. Пик приезда русских эмигрантов из Китая пришелся на 1957 г., когда только лишь на трех судах прибыло около 900 человек. Были и те, кто сумел добраться воздушным путем. Среди прибывших были люди различных возрастов — юноши и девушки, не успевшие по той или иной причине окончить школу, абитуриенты советских школ, дипломированные ученые, инженеры, музыканты, артисты. По приезде школьники поступали в австралийские школы.
«На пароходе «Анкин», вышедшем из Гонконга 18 ноября, прибыло в Австралию 300 человек русских беженцев из Китая. Из них около 120 человек высадилось в Брисбене 27 ноября, а 175 человек прибыло 29 ноября в Сидней… Большая часть беженцев была взята теми, кто их выписал. Семь семейств — около 18 человек — принял мужской монастырь во имя Всех Святых в Кэмпбелтауне, разместив их в специально для этого построенном бараке. 12 человек разместил среди русских людей женский монастырь Новое Шамордино в Кабраматте, принявший в свое скромное жилище одну женщину с грудным ребенком… По полученным от прибывших сведениям, в настоящее время в Гонконге находится около 1500 русских, ожидающих отправки в Австралию и другие свободные страны. В Харбине и по линии жел. дороги в Маньчжурии находится еще около 5–6 тыс. русских людей, стремящихся выехать в свободные страны. Около 20 % этого числа составляют люди преклонного возраста. Долг совести свободного человечества — оказать помощь этим людям, оказавшимся в беспомощном положении в силу мировых событий», — писала русская газета «Единение» 20 декабря 1957 г.
Австралия стала первой из стран, согласившихся принять такую большую группу русских беженцев. Однако по условиям эмиграции в списки переселенцев включались лишь мужчины не старше 50 лет и женщины не старше 35 лет. Родителей брать с собой не разрешалось. Дорогу из Маньчжурии до Гонконга оплачивали сами эмигранты, а расходы по содержанию в Гонконге и проезд в Австралию брал на себя англо-австралийский отдел Всемирного совета церквей, которому этот долг следовало выплатить уже в Австралии.
Австралийское правительство обязывало переселенцев отработать 2 года по контракту по усмотрению местных властей и лишь по истечении этого срока обещало право на постоянное проживание и выбор труда по своему усмотрению при условии, что эмигрант достойно прошел испытание и признан полезным для страны резидентом. Работу по специальности получали только инженеры и техники. Врачи и прочие специалисты махали лопатами на строительстве дорог и дамб на общих для всех эмигрантов основаниях. Эти контрактные рабочие жили в лагерях по месту работы в деревянных или железных бараках по два человека в комнате. Кормили сытно, обычно бараниной. Работали и получали жалованье на общих основаниях. Становились членами профсоюзов тоже на общих основаниях. Многие русские, особенно прибывшие из послевоенной Европы, перенесшие тяготы военной жизни, были счастливы впервые за долгое время наесться досыта, да еще и мясной пищей, которую им предоставляли в Австралии ежедневно. Семьи жили в семейных лагерях, тоже в бараках. Питались с общей кухни, обычное меню — баранина во всех видах. В больших лагерях, вдали от населенных мест, были свои школы, но дети, как правило, ходили в местные.
В то же время добраться до «рая» было нелегко. Дорога в Австралию из Китая лежала через Филиппины. В самом прямом смысле. Лагерь, организованный Международной организацией помощи беженцам (IRO) на Тубабао, был местом особенным, все было необычно — и сама идея лагеря, и местоположение, и обстоятельства. Это был лагерь, состоявший из палаток, и в нем проживали 5500 русских эмигрантов из Шанхая, Тяньцзина и Пекина. Эта дальневосточная эмиграция проживала в Китае многие годы, часть людей родились там, но политическое положение после Второй мировой войны резко менялось, и к 1948 г. создалась ситуация, при которой дальнейшее их пребывание в Китае стало невозможным. Национальное правительство Китая планировало свою эвакуацию на Формозу (ныне — Тайвань), иностранцы уезжали на родину, и все ожидали прихода к власти китайских коммунистов.
Это положение ставило русскую эмиграцию под угрозу или высылки в СССР, или жизни при китайском коммунистическом режиме. Глава Русской ассоциации Григорий Кириллович Болотов, прекрасно понимая положение, обратился к IRO с просьбой вывезти русских антикоммунистов из Китая. После долгих переговоров IRO согласилось эвакуировать 500 человек из тех, кто занимал ответственные посты, являлся видными руководителями общественных организаций или играл важную роль в Белом движении. Г. К. Болотов категорически отказался от такого предложения. Он заявил представителям IRO: «Или все, или никто». К этому времени в Шанхае были арендованы военные французские бараки, и первая группа беженцев из Тяньцзина прибыла в Шанхай на американском военном транспортном корабле.
Очевидец тех событий Е. Ширинская вспоминает: «О возможности отъезда мы узнали утром, а к вечеру мы уже были на корабле. Это был страшный момент в нашей жизни, когда прошлое как бы исчезло бесследно, настоящее казалось нереальным, а будущее было в полной неизвестности. Матросы и офицеры корабля приняли нас радушно. Нас разместили в трюме, нас жалели, угощали кофе в любое время дня и вечерами развлекали. С прибытием в Шанхай нас отвезли в бараки на Рут-Фрелюпт. Пребывание там оставило неприятное воспоминание. Спали на нарах, под какими-то серыми армейскими одеялами, а кругом были чужие лица, и мы чувствовали себя как бы «между небом и землей». В душе все время была тревога: что будет с нами?»
Тем временем председатель Русской ассоциации Г. К. Болотов продолжал бороться за отъезд. Он написал письма консульским представителям западных держав с просьбой помочь русской эмиграции покинуть Китай, где им угрожает смертельная опасность, и предоставить хотя бы временное убежище. 8 декабря 1948 г. Болотов был приглашен на заседание шанхайского отдела IRO, на котором также присутствовали представитель женевского центрального бюро организации и член китайского правительства. Болотов начал свой разговор с того, что предложение IRO эвакуировать только 500 человек не может быть принято, а общее число желающих покинуть Шанхай исчисляется шестью тысячами человек. Представитель из Женевы Кларк заявил, что для эвакуации 6000 человек у организации IRO нет ни ресурсов, ни возможностей.
К концу декабря пришла информация, что филиппинское правительство согласно принять 6000 русских эмигрантов на четыре месяца на остров Самар, в южную его часть — Тубабао. По истечении же четырех месяцев все население лагеря должно быть расселено. Так был организован массовый исход дальневосточной эмиграции из Китая, из страны, которая с 1920 г. оказывала радушное гостеприимство русским беженцам из России, не преследуя при этом никаких политических или меркантильных целей, не требуя ничего взамен, предоставляя им полную свободу действий. Во всех городах Китая и Маньчжурии русские эмигранты жили как на родине. Строили церкви, говорили на своем языке, имели свои средние и высшие учебные зведення, свои русские общественные и благотворительные организации, свою печать. В Китае до прихода японцев русские чувствовали себя свободными гражданами, жили русской жизнью, не испытывая никаких притеснений или преследований.
Для лагеря IRO была предоставлена часть острова размером в 5000 кв. миль. Остров Самар отличается длинными и узкими углублениями морского дна вдоль всей островной цепи. Это самый восточный из крупных островов Филиппинского архипелага. Некоторые океанские впадины у его берега измеряются глубиной в 6 миль и являются причиной частых землетрясений. Также поверхность этой части Тихого океана находится на пути сильнейших тайфунов, которые осенью проносятся над островом и приводят к серьезным разрушениям. Отъезжавшие русские не представляли, как долго они пробудут на Филиппинах и куда в итоге попадут. Многие мечтали о Соединенных Штатах, где у них к тому времени обосновались друзья и родные. Кое-кто собирался в Южную Америку. Часть россиян думала об Австралии.
Эвакуация из Шанхая 5500 русских эмигрантов началась в середине января 1949 г. Первую группу возглавил инженер О. М. Мирам. Этой рабочей группе, прибывшей на самолете, пришлось очень тяжело работать — они расчищали джунгли, прокладывали дороги, намечали место для лагеря. Нестерпимая жара и полное отсутствие каких-либо приспособлений делали их работу особенно сложной. Ночью они спали в пустых американских бараках, которые остались после войны. На острове не было питьевой воды, элементарных санитарных условий, не было дорог и электричества. Русские инженеры и их помощники сами создали все условия, необходимые для жизни в лагере. Был очищен и использован ручей, была налажена подача воды в лагерь, было проведено электричество.
Первый пароход «Хвальен» вышел из Шанхая также в январе 1949 г., имея на борту 490 человек. В группе из 489 человек, прибывшей вторым рейсом в феврале, были русские из Тяньцзина, Пекина и Циндао. Пароход зашел в Манилу, где на него погрузили палатки, походные кухни, обрудование для электрической станции, холодильники и прочее нужное на месте оборудование. Один из беженцев вспоминает: «Гавань Тубабао поразила своим убожеством, там ничего не было, кроме грязи под ногами, и никого, кроме нескольких должностных лиц, встречавших нас. Вскоре за вторым пароходом пришел пароход «Кристобал» и так — пароход за пароходом — продолжалось несколько недель. Это было трудное время для всех нас, но общее настроение было бодрым, и все верили, что впереди у нас новая жизнь, которая начнется с нашего расселения по свободным странам. Мы думали, что пробудем в лагере только 4 месяца, но на деле наша семья провела там 20 месяцев».
Поделиться книгой: