Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, знакомство с Австралией «Рында» начала с Ньюкастла. Формальным поводом к заходу в порт была загрузка корабля углем, однако, несомненно, была и другая причина — сбор информации (посещение Ньюкастла предписывалось специальной телеграммой Морского министерства). Этот важный центр угледобычи давно интересовал министерство, кроме того, возможно, что на интерес к нему морского начальства повлиял и Н. Н. Миклухо-Маклай. Его планы создания русской колонии для защиты островитян в Тихом океане хорошо известны. Менее известно, что, надеясь на помощь царского правительства, Миклухо-Маклай со своей стороны предложил информировать его о политической обстановке в Океании. Русские и не подозревали, какой переполох они вызвали в Ньюкастле. Собравшиеся на берегу жители делали предположения о национальности приближавшегося с севера корабля. Позже местные корреспонденты никак не могли найти истину — какой же все-таки сигнал был поднят на форте: «Вижу английский военный корабль» или немецкий? Факт тот, что никто не догадался, что «русские пришли», до тех пор, пока корвет не вошел в порт и не запросил лоцмана.
Грозный форт Скрэтчли, построенный для защиты Ньюкастла именно от нападения русских, потерпел фиаско. Надо сказать, что это был не первый случай, когда русские заставали береговые укрепления — построенные для защиты от них же — врасплох. Например, в 1862 г. фрегат «Светлана» вошел в порт Филлип и запросил форт, ответят ли они на его орудийный салют. Австралийцы вынуждены были признаться, что ответить на салют они не смогут, так как в форту не нашлось пороха. Позже этот случай даже обсуждался в парламенте Австралии. Затем, в 1882 г., три русских корабля, кстати также с Авеланом и Путятиным на борту, вошли в Гленелг и простояли там неузнанными всю ночь.
На следующий день утром ньюкастлцы перепугались, услышав орудийные залпы. Вскоре выяснилось, что русские отнюдь не захватывают порт, а обмениваются приветственным салютом с фортом Скрэтчли (в этом форте имелся порох). Затем народ, собравшийся на пристани, увидел блистательную процессию — капитан Авелан и восемь офицеров, включая великого князя, двух графов и принца, были встречены мэром и олдерменами. Лучший экипаж был предоставлен для мичмана Романова, капитана и мэра, и живописная процессия отправилась осматривать Лэмтонскую угольную шахту. В воскресенье, 22 января, перед отплытием священник «Рынды» о. Агафангел провел на борту корабля православную службу, вызвавшую большой интерес горожан. На ней присутствовали местный русский, волей судьбы занесенный в Ньюкастл, и трое греков. В полдень «Рында» покинула порт и 22 января на закате бросила якорь у входа в залив Вулумулу близ Сиднея. Ранним утром следующего дня Сиднейская гавань предстала перед русскими моряками во всей своей красе.
Много дет спустя, вспоминая это путешествие, Александр Михайлович писал, что гавань Сиднея показалась ему одной из самых красивых в мире. В отчете в Морское министерство Авелан сообщал, что в Сиднее он застал приготовления к празднованию столетия колонии, что дает основание предположить, что «Рында» случайно оказалась там во время юбилея. Тем не менее вскоре весь экипаж корабля был вовлечен в юбилейные торжества и развлечения. Героем дня опять стал великий князь. На следующий день после прибытия корвета лорд Кэррингтон, губернатор Нового Южного Уэльса (1885–1890), отправил экипаж за Александром Михайловичем для доставки его в Дом Правительства (форт Макуори). Четверг 26 января стал основным днем юбилейных торжеств. В тот же день обнаружилось, что русские могут оказать существенную помощь организаторам пикника в Национальном парке для подростков из бедных семей, которые уже сами зарабатывали себе на хлеб. Английский фрегат «Нельсон», который должен был прислать оркестр для развлечения публики, не успел прибыть в Сидней. Для спасения положения организаторы пикника решили пригласить оркестр русского корвета — слава о нем уже успела дойти от Нью-кастла до Сиднея. Австралийские газеты и в этом случае сумели в центр события поместить великого князя. Они сообщали, что депутация организаторов пикника явилась на «Рынду» и «обратилась к Авелану с тем, чтобы он попросил Его Императорское Высочество Великого Князя о том, чтобы он позволил своему оркестру играть на пикнике… На что было дано милостивое согласие». Оркестр, конечно, был корабельным и отнюдь не состоял в ведении мичмана Александра Михайловича, но, как видно, даже присутствие имени великого князя льстило тщеславию австралийцев. 27 января оркестр играл почти непрерывно весь день в Национальном парке. Газеты отмечали мастерство русских музыкантов и самокритично признавали, что оркестр такого уровня не часто можно встретить в австралийских колониях.
12 февраля «Рында» посетила также Мельбурн. Однако уже несколько дней спустя местная газета «Эйдж» начала кампанию за ужесточение условий входа иностранных военных судов в гавань Мельбурна. Военный арсенал «Рынды» и ее потенциальные возможности для атаки служили убедительными аргументами. Газета отмечала, что корвет без труда может повредить оборонные укрепления, используя свои пушки и торпеды. В других статьях говорилось о грядущей войне между «полудикой и деспотичной Россией» и Англией. Тем не менее мельбурнцы проявили положенное гостеприимство. 22 февраля состоялся прием в Таун-Холле с исполнением органной музыки, через два дня — прием в Мельбурнском клубе. Побывал на корабле с визитом и мэр Мельбурна. Официальная политика и страх русской угрозы не помешали контактам между командой корабля и берегом. Более того, пребывание «Рынды» в Мельбурне послужило причиной двух любовных трагедий. В ночь на 3 марта с корабля бежал торпедный машинист 1-й статьи Иван Егоров, человек хорошего поведения, имевший в России жену и детей. Причиной побега стало его увлечение местной женщиной. По договоренности с ней ночью к корвету подошла шлюпка, на которой он и бежал. Дальнейшая его судьба осталась невыясненной. Вторая история оказалась еще более романтичной. В архиве великого князя сохранилось его письмо родителям: «Посылаю вырезку из мельбурнской газеты про меня, что будто бы я влюбился по уши в актрису Нелли Стюарт. Очень ошиблись, это не я, а Путятин, но все-таки забавно». Очаровательная Нелли завоевала сердца русских моряков еще в 1882 г., когда Путятин первый раз побывал в Мельбурне. Теперь, б лет спустя, любовь обрела взаимность. В своих воспоминаниях Нелли писала: «Русский принц — да, настоящий принц! — как он добивался моей руки у моей матери! Но я не могла, Дик был хив, и развода не было. Я часто думаю, что было бы со мной, если бы я вышла замуж за принца и уехала в Россию. Я слышала, что позже он был убит на войне. Он так никогда и не женился».
6 марта «Рында» покинула Мельбурн; впереди были Новая Зеландия и острова Фиджи, Самоа, София, Уалан. Годы спустя, в изгнании, Александр Михайлович напишет: «Воспоминания об этих местах возбуждают во мне острую тоску, которая одно время даже была причиной моего намерения отказаться от титула и остаться навсегда за границей. […] Я часто вспоминаю обо всем этом после революции, и мне кажется, что далекий остров где-нибудь на Тихом океане был бы самым подходящим местом для человека, жизнь которого была исковеркана колесами истории. […] Быть может, когда-нибудь мои мечты сбудутся. Как ни грустно посетить снова места, где я был счастлив сорок лет тому назад, я твердо верю, что ни океан, ни тропические леса, ни горы мне не изменят. Изменяют только люди…»
Всего же на протяжении XIX в. было осуществлено 43 захода в Австралию 17 русских кораблей. В большинстве случаев порты Австралии использовались русскими моряками как промежуточные пункты на пути следования к месту назначения, где можно отдохнуть, пополнить запасы воды и продовольствия и — в случае необходимости — произвести текущий ремонт корабля. Обычно русские корабли заходили в австралийские порты во время плавания из Кронштадта на Дальний Восток, где дислоцировалась русская эскадра Тихого океана, или при возвращении в Кронштадт. Для русских морских офицеров посещение Австралии было всегда одним из самых интересных этапов их заграничного плавания. Эта страна была малоизвестна россиянам, и ее бурное экономическое развитие, достижения в области строительства демократической политической системы не могли не вызывать пристального внимания. Офицеры российского флота рекомендовали использовать в России многое из австралийского опыта. В наши дни документальные материалы о пребывании русских моряков на пятом континенте являются важным свидетельством развития русско-австралийских связей, ценным источником сведений об истории Австралии.
Усилившаяся после Беллинсгаузена активность российского флота в северной и южной частях Тихого океана вызывала у англичан тревогу из-за частого посещения русскими районов, прилегающих к пятому континенту. Возникла боязнь русского вторжения и заселения Новой Голландии, как тогда называли Австралию. С началом Крымской войны британские власти сильно обеспокоились намерениями русских и стали серьезно опасаться вторжения в Новый Южный Уэльс. На многочисленных народных собраниях обсуждались меры обороны Сиднея, и было начато усиление порта. Фортификационные работы в Пинчгате (форт Денисон) начались в 1841 г. и лихорадочно возобновились в 1854-м. Много орудий было установлено и в других частях бухты. Эти опасения приняли форму настоящей русофобии, которая нередко проявляла себя шумными антирусскими кампаниями на страницах австралийских газет. И хотя, как показывает изучение архивных материалов, планов военных действий против Австралии не существовало и страхи австралийцев были необоснованными, долгое время в переселенческих колониях именно Россию рассматривали в качестве основного вероятного противника.
Глава 2
Первые русские австралийцы
В центре Хобарта (штат Тасмания), в мемориальном парке, посвященном основателям колонии, прибывшим сюда с тасманийским первым флотом в 1804 г., рядом с уцелевшими надгробиями первых поселенцев можно отыскать небольшую металлическую табличку с надписью «Джон Потэски. Прибыл в Хобарт 18–2—1804. Умер 31–8—1824». Установлена она по инициативе его многочисленных австралийских потомков. История первого русского эмигранта в Австралии была записана старшим братом М. П. Лазарева Андреем Петровичем, под командой которого находилась «Ладога», сопутствовавшая фрегату «Крейсер» в кругосветном плавании в 1822–1825 гг. Во время этого плавания в 1823 г. русские мореходы впервые посетили Тасманию и с удивлением обнаружили, что среди населения Хобарта есть четверо, знающих русский язык. Самый старший из них — Джон Потоцкий, служивший одно время офицером в русской армии при Екатерине II. В конце 1790-х гг. он женился на ирландке Кэтрин Сулливан. Около 1800 г. у них родился сын Джозеф. Семья, вероятно, очень бедствовала, и только крайняя нужда толкнула его зимой 1801 г. на кражу мотка тесьмы и других галантерейных мелочей в магазине Полларда в городке Ньюхейвен на южном берегу Англии в графстве Суссекс. 27 марта 1802 г. состоялся суд над ним в городе Хоршеме. Потоцкий был признан виновным и осужден на 7 лет ссылки. Проведя год в тяжелейших тюремных условиях, он был наконец привезен на «Калькутту», где условия были ненамного лучше, но где он, к большой радости, обнаружил свою жену Кэтрин и 3-летнего Джозефа. Они готовы были разделить с ним путь в неведомое, ведь «Калькутта», в отличие от других кораблей со ссыльными, направлялась не в обжитой Сидней, а к необитаемым южным берегам Австралии, где предполагалось основать поселение, чтобы предотвратить захват этих территорий французами. К 1810 г. Джон получил свободу и занялся фермерством. На имя Кэтрин они получили от губернатора участок земли на плоскогорье Кларенс-Плейс. В 1815 г. Потоцкий упомянут среди жителей деревушки Кэнгуру-Пойнт. Здесь же, на восточном берегу Дервента, он арендовал участки земли и выращивал пшеницу, в чем добился превосходных результатов, вырастив в одиночку больше, чем требовалось колониальным властям для годового казенного запаса. По переписи 1819 г. Потоцкие владели также стадом коров и овец. Его сын Джозеф занимался скотоводством и также получил от колониальных властей участок земли.
В 1823 г., когда А. П. Лазарев встретился с ним, у Джона Потоцкого был свой дом в Хобарте, где он жил с женой и детьми. Однако губернатор У. Сорелл предупредил Лазаревых о неблагонадежности Потоцкого, из-за чего, вероятно, ему и послали Библию на русском языке из библиотеки шлюпа «Ладога». Этот подарок не имел воздействия, и вскоре Джон был снова арестован — на сей раз за кражу овец. О трех других, говорящих по-русски, австралийцах ничего не упоминается ни в записках А. П. Лазарева, ни в тасманских архивах. Возможно, они были членами семьи Джона, явившегося основателем большой династии, насчитывающей ныне около 2000 человек. От его потомков стало известно, что Джон Потоцкий в 1820 г. подал заявку и получил разрешение на приобретение 40 акров земли на плоскогорье Кларенс, а в апреле 1821 г. разбиралось дело его сына Джозефа, который был арестован за соучастие в ограблении дома А. Траппа. Это было, очевидно, кульминацией давно тлевшей вражды между Траппом и Потоцкими, связанной с попыткой Джона Потоцкого купить имение Гейлстон, которое он арендовал и где Трапп был управляющим. Нравы тогда были жестокими, и без знания всех деталей полную картину событий восстановить теперь невозможно. Суд приговорил Джозефа Потоцкого и его товарищей к казни, которая состоялась в Хобарте 28 апреля 1821 г.
В австралийских государственных архивах можно обнаружить немало сведений ссыльных, так или иначе связанных с Россией — местом своего рождения, местом предыдущего, добританского жительства, православным вероисповеданием, созвучностью фамилии и т. п. Так, исследователь Русской Австралии Елена Говор обращает внимание на некоторые имена из этих архивов. Привожу их по предоставленным ею материалам.
Джозеф Аврора. Хотя он и назвал Россию местом своего рождения, этническое происхождение его остается неясным. Можно было бы предположить, что Джозеф был поляком, но ссыльные поляки, как правило, заявляли, что они уроженцы Польши, а не России, да и внешностью он на поляка не походил — черные волосы, темно-карие глаза, смуглая кожа. Вызывает сомнение и сама его фамилия — Аврора, — которая не свойственна ни славянским, ни другим европейским языкам. Очевидно, это было его псевдонимом или кличкой. Родился Джозеф около 1770 г. Профессию свою указывал как моряк. 5 августа 1812 г. он был арестован в Лондоне за кражу пары чулок стоимостью 14 шиллингов. В то же время Аврора, как кажется, был отнюдь не чужаком среди лондонского преступного мира. Чулки в магазине он рассматривал со своим сообщником, а потом незаметно сунул их в шляпу. Когда же его поймали, он, по словам полицейского, разразился ужасным набором ругательств и угрожал ему. Очевидно, полицейский убедил суд в злостной натуре арестованного, поскольку Аврору приговорили к смертной казни. Спасло его только то, что он был признан «иностранцем, не знакомым с законами» Англии. Его помиловали, заменив смертную казнь пожизненной ссылкой в Австралию. Он прибыл в Сидней на корабле «Эрл Спенсер» 9 октября 1813 г., после чего его следы теряются. То ли он еще раз изменил свою фамилию, то ли умер, то ли бежал.
Абрахам ван Бренен. Родился в Архангельске примерно в 1789 г., протестант, по профессии торговец. Это был джентльмен хорошо образованный, свободно владевший английским, немецким и французским языками. Живя в Лондоне, он был арестован и сослан на 7 лет, прибыв в Сидней на корабле «Агамемнон» 22 сентября 1820 г. И сразу по прибытии отправил письмо губернатору Л. Макуори, вероятно, с просьбой о смягчении своей участи. К просьбе прилагалось рекомендательное письмо графа Ливена, русского посла в Лондоне, в котором сообщалось, что в России семья ван Бренена принадлежит к «уважаемому высшему обществу», а сам Бренен пользуется «незапятнанной репутацией и вхож в высшее общество». Но это ему не помогло, и Бренена заслали на работы в Эму-Плейс, а затем отправили в порт Далримпль на севере Тасмании. Наконец в 1822 г. ему удалось устроиться в Парраматский комиссариат в качестве клерка. Вскоре он вновь подал прошение, на сей раз — новому губернатору Томасу Брисбену (1821–1825), на превосходном французском, с просьбой о досрочном освобождении, опять приложив копию письма русского посла. За эти годы Бренен несколько раз привлекал внимание властей то необоснованными разоблачениями своего начальства, то побегом с места работы, но все как-то обходилось — образованные люди в колонии ценились. В конце 1823 г. он попался с фальшивым чеком и, будучи заключен в Сиднейскую тюрьму, в очередном воззвании к властям попытался свалить всю вину на австрийского натуралиста Франца Зибера, для которого он делал переводы, утверждая, что именно Зибер впутал его в это дело. Но, как и прежде, просьбе Бренена не вняли, и он был выслан в порт Макуори — в каторжный лагерь для рецидивистов. Отбыв наказание, Бренен вернулся в Англию в 1828 г. Но здесь он снова был арестован за подделку документов и, получив пожизненную ссылку, вновь оказался в Австралии, куда прибыл на корабле «Сарри» в 1834 г. Теперь он фигурировал под именем Александр Бранной. Тогда ему было лишь 45 лет, но выглядел он потрепанным стариком — поседевший, почти лысый, без половины зубов. Известно, что он работал на Гоат-Айленд в Порт-Джексоне. По-видимому, прожил после этого он недолго.
Среди ссыльных, указавших Россию своим местом рождения, были еще несколько человек нерусского происхождения. Абрахам Самуелс, еврей, родившийся в России около 1795 г., был торговцем-разносчиком. Переехав в Англию, он поселился в Манчестере, где у него были жена и четверо детей. В 1826 г. он был арестован за получение краденых товаров и сослан в Австралию на 14 лет. В Сидней прибыл на корабле «Манлуис» 11 августа 1827 г., работал в Пенрите. Впоследствии стал кузнецом, а затем констеблем. Он был условно помилован в 1841 г. и умер в 1846 г.
Джон Джонсон, лесоруб, родившийся в Архангельске около 1783 г., в 1816 г. в Англии был приговорен к семилетней ссылке за украденную шляпу, в Сидней прибыл 7 ноября 1818 г. на корабле «Морлей». После отбытия срока был арестован за новое преступление и выслан в Порт-Макуори.
Западная Австралия была последней колонией, принимавшей ссыльных, и уроженцы России, высылавшиеся из Англии в последующие годы, попадали именно туда. Среди них был еще один интересный персонаж — Фрионург Бадоский. Он родился в России в 1827 г. и принадлежал к Греческой церкви, т. е. был православным и, может быть, несмотря на свое скандинавское имя, русским или поляком. Внешность его была славянского или финского типа — среднего роста, круглолицый, голубоглазый, с темно-русыми волосами. Бадоский был грамотным, по профессии — солдат и огранщик алмазов (!). В 1853 г. в Англии он был привлечен к суду за подделку банкнота и сослан в Западную Австралию на 14 лет. Прибыл в Перт на корабле «Рамилес» 7 августа 1854 г. Через 3 года он уже получил досрочное освобождение, а еще через 2 года — условное помилование, после чего успешно занимался ремеслом ювелира и часового мастера. Еще через 2 года, в 1861-м, он женился на Маргарет Кэмпбелл, будучи к этому времени известным под именем Френсис. И тут он опять попался с поддельной банкнотой и был осужден на 3 года. Работал в Чемпион-Бее разнорабочим и угольщиком. В 1864 г. его второй срок закончился, и он получил полную свободу, воспользовавшись которой смог в начале 1866 г. уехать в Батавию (ныне Индонезия).
Среди ссыльных было несколько человек с прибалтийских территорий. Ниссон Джейкобсон родился около 1794 г. в Лиепае (Либаве) в Латвии, входившей в то время в Российскую империю. Этнически он был, скорее всего, скандинавом или латышом. Свою профессию он указал как производитель сигар. Арестованный в Лондоне в 1817 г. за владение поддельной банкнотой и приговоренный к 14 годам ссылки, он прибыл в Тасманию 11 июня 1818 г. на корабле «Леди Каслрей». Возможно, он был одним из тех таинственных людей, говоривших по-русски, которых Лазарев встретил в Хобарте во время визита в Австралию в 1823 г. Здесь Джейкобсон служилу миссис Хамфри, но за дерзость по отношению к ней его дело разбиралось в магистрате. Других нарушений за ним не имелось, и в 1826 г. он был помилован условно, а в 1831 г. полностью освобожден.
Аарон Вульф, еврей, родился в Риге в 1793 г. В Англии занимался торговлей, но был арестован за кражу 14 (!) золотых часов и приговорен к 7 годам ссылки. В Австралию прибыл в 1829 г. на «Лайтоне» и работал в Голберне у Джорджа Барбера. Был человеком непокорным, за что однажды его приговорили к 75 ударам плеткой. Отбыв свой срок, он сам стал служить в тюремной системе, а под конец жизни уехал в Тасманию.
Карл Пламбек, уроженец Мемеля (ныне Клайпеда, Литва), служил корабельным плотником. Во время стоянки в Лондоне он совершил какое-то преступление, в связи с чем получил пожизненную ссылку в Австралию, куда прибыл на корабле «Фанни» в 1816 г. Другой уроженец Литвы, Эрнст Элснор, работал в Лондоне переплетчиком. За две украденные рубашки он получил 7-летнюю ссылку и прибыл в Хобарт в 1833 г. Моряк Питер Майерс, уроженец Финляндии, разделил судьбу Карла Пламбека — во время стоянки в Лондоне он получил семилетнюю ссылку и прибыл в Сидней в 1816 г.
Таким образом, основываясь на статистических данных, видно, что в Австралию на протяжении 1804–1862 гг. был сослан 31 человек с территорий, входящих в состав Российской империи. Из них лишь трое родились в собственно русских городах — Москве и Архангельске. Еще 4 человека, назвав местом своего рождения Россию, не указали, из какой ее части они происходят. Двое родились в Латвии, один — в Литве, один в Финляндии, один в Русской Америке. И наконец, 18 человек указали местом своего рождения Польшу.
В австралийской переписи 1911 г., которая впервые учитывала иммигрантов не только по месту рождения, но и по вероисповеданию, среди 4456 уроженцев России 1586 составляли протестанты разного толка, 1802 — иудеи, 345 — католики, в то время как православных едва ли насчитывалось 300 человек.
Несомненно, что для нынешних австралийцев, занимающихся семейной историей, считается особенно престижным обнаружить среди своих предков хоть одного ссыльного. Им гордятся, как в Европе гордятся предком-аристократом, ведь за каждым именем в действительности скрывается жизнь, полная приключений и потерь, страданий и надежд. Трудом ссыльных проложены дороги и построены мосты в Голубых горах, расчищены земли вокруг Сиднея и Хобарта, взращен хлеб, кормивший молодую колонию. И мы можем с гордостью сказать, что у самых истоков австралийской нации стояли и наши соотечественники. Пусть и столь нетрадиционным способом оказавшиеся в этих краях.
Несколько позднее русские моряки стали поселяться в Австралии путем дезертирства с кораблей. Так не вернулся из увольнения и остался в Брисбене матрос 2-й статьи Е. Кузнецов. Это произошло 16 декабря 1888 г., когда клипер «Наездник» пришвартовался в порту Брисбена. Кстати говоря, это было первое русское судно, посетившее столицу штата Квинсленд. В целом факты покидания кораблей при стоянках в Австралии русскими низшими чинами не были такой уж большой редкостью. Причины подобных поступков были разными: от традиционного «шерше ля фам» до желания быстро разбогатеть, попав на золотые прииски. Причины бегства Е. Кузнецова с клипера, как и его последующая судьба в Австралии, неизвестны. Сам командир клипера капитан 2-го ранга Сергей Апполинарьевич Зарин всего лишь меланхолично сообщает об этом в своем рапорте, добавляя, что он счел необходимым известить о побеге брисбенскую полицию и русского консула в Сиднее. С учетом роста русской общины в 1908 г. в Брисбене было также открыто русское внештатное консульство.
Ранние поселенцы обычно считали австралийскую землю и природу чуждой, странной, суровой и враждебной, земля подавляла их своим пространством. Для русских моряков был характерен совсем другой образ — сначала Австралия воспринималась ими только как берег желанного дикого южного острова, тропического рая. Однако они, как кажется, в то время не осознавали огромности австралийского континента и его природного разнообразия. Описание в 1814 г. А. Российским, штурманом «Суворова», мыса Беннелонг, на котором ныне расположен знаменитый Сиднейский Оперный театр, дает типичный пример такого романтически-восторженного восприятия: «С одного края поднимаются уступами морские скалы, у коих плещутся волны, разбиваясь с пеной о камни; с другого — простираются цветушие долины, осененные благовонными рощицами, откуда несется восхитительное пение птиц». Эти особенности русского видения можно объяснить, с одной стороны, тем, что русские, как северяне, не были избалованы теплом и богатой растительностью. С другой стороны, они, в отличие от поселенцев, которым приходилось покорять новую землю, приезжали в Австралию лишь на короткий срок, на отдых. Кроме того, психологически Австралия была для них преддверием на пути в Южные моря, в Океанию, и поэтому виделась скорее как часть стереотипного образа океанийских островов, нежели как часть обширного континента с преимущественно суровыми условиями.
В сентябре 1826 г. экипаж фрегата «Крейсер», незадолго до этого вернувшегося из кругосветного плавания, в ходе которого посетил Тасманию и Русскую Америку, был вызван на допросы следственной комиссией по делу декабристов. Их недавний сослуживец лейтенант Дмитрий Иринархович Завалишин (1804–1892) обвинялся в тягчайших преступлениях — государственной измене, шпионаже в пользу Англии и намерении стать «невозвращенцем» во время этой экспедиции. К чести капитана М. П. Лазарева и офицеров П. С. Нахимова, И. П. Бутенева, М. Д. Анненкова, Е. В. Путятина и других надо сказать, что они единогласно отрицали какие-либо особые сношения Завалишина с иностранцами. Благодаря солидарности моряков обвинения, грозившие последнему смертной казнью, были сняты. Тем не менее Завалишин, первоначально арестованный лишь за недонесение об известных ему преступных замыслах декабристов, был обвинен в том, что «умышлял на цареубийство… возбуждая к тому словами и сочинениями», и приговорен к ссылке в Сибирь на вечную каторгу. За плечами 22-летнего юноши, следовавшего в 1827 г. из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в Читинский острог, уже была жизнь, богатая немалым количеством событий.
Отданный в 12 лет в Морской кадетский корпус, уже в 16 он был назначен там преподавателем и проводил занятия по астрономии, высшей математике, механике и теории морского искусства. В то же время он и сам продолжал учиться, посещая лекции в Петербургском университете, в Медико-хирургической академии, в Горном корпусе, обсерваторию, Академию художеств, библиотеки. К тому времени Завалишин, по его словам, уже владел десятью европейскими и древними языками. В 18 лет он создает «Орден восстановления» и летом 1825 г. сближается с К. Рылеевым и другими членами Северного общества, ведя одновременно агитацию среди моряков и привлекая в свою организацию новых членов. В самом восстании декабристов Завалишин участия не принял, находясь в это время в Казани, где он распространял «Горе от ума» Грибоедова, но тем не менее вскоре был арестован и подвергнут многомесячному следствию. Отбыв 20-летнюю каторгу, он остался в Сибири и, будучи амнистирован в 1856 г., постепенно перешел к историко-публицистическому труду, а после переезда в Москву в 1863 г. литературная работа стала для него основным источником существования. Умер Дмитрий Завалишин глубоким стариком, на 88-м году жизни, пережив всех декабристов.
Первая русская экспедиция, посетившая Тасманию (в то время она называлась Ван-Дименовой Землей) в мае 1823 г., состояла из фрегата «Крейсер» и шлюпа «Ладога». Суда направлялись с грузами в Русскую Америку. Возглавлял отряд и командовал «Крейсером» Михаил Петрович Лазарев. В то время это был его третий визит в австралийские колонии. «Ладогу» возглавлял его старший брат Андрей. Об этом плавании впоследствии он опубликовал книгу «Плавание вокруг света на шлюпе «Ладоге» в 1822, 1823 и 1824 гг.».
М. П. Лазарев представил в Морское министерство лишь краткие рапорты. 18-летний мичман Дмитрий Завалишин тоже рассказал о событиях этого плавания в ряде очерков, опубликованных годы спустя уже после его возвращения из Сибири. Частью в журнале «Древняя и новая Россия» в 1877 г., частью в его знаменитых «Записках декабриста», первый вариант которых был написан еще в Сибири, но затем уничтожен самим Завалишиным, опасавшимся расправы со стороны местных властей. Текст записок был восстановлен автором после его возвращения в Москву, но при его жизни так и не был опубликован.
«Крейсер» и «Ладога» пробыли в Хобарте около трех недель (18 мая — 9 июня 1823 г.). После 3-месячного перехода из Рио-де-Жанейро команда нуждалась в отдыхе. Вода, продукты и топливо были на исходе. Занимаясь хозяйственными делами, моряки с интересом наблюдали за жизнью молодой колонии, история которой едва насчитывала в то время два десятка лет. С главными ее проблемами Завалишин познакомился вскоре после приезда, во время обеда у губернатора У. Сорелла, где кроме русских моряков присутствовал весь местный истеблишмент — пастор, начальник города, главный доктор, начальник военного отряда и другие высокопоставленные лица. «Разговор был… в высшей степени интересный, особенно для меня», — вспоминал Завалишин, который уже в то время занимался положением Сибири как места ссылки. Он увидел преимущества Тасмании в том, что здесь наряду со ссыльными с самого начала стали селиться и добровольные переселенцы, привлекаемые умеренным климатом. Более всего Завалишина «интересовала новая для нас природа, чем какие-либо развлечения в городе». Вскоре после приезда ему вместе с врачом «Крейсера» Петром Алиманом удалось организовать конную экспедицию во внутренние районы острова. Три дня они провели в седле, хорошо вооруженные против «диких и каторжных», ночевали под открытым небом. Завалишин подробно описывает диковинки тасманийского растительного мира. Алиман собирал ботаническую коллекцию, а сопровождавший их матрос — егерь Курков — настрелял много птиц для изготовления чучел. Особенно заинтересовали их эвкалипты. Единственное, что омрачило пребывание экспедиции на Тасмании, — это бунт русских матросов, находившихся на заготовке дров в 40 верстах от Хобарта. Согласно Завалишину, около 50 матросов, находившихся на рубке дров, отказались работать, а пять из них покинули лагерь, войдя в контакт с группой беглых ссыльных, скрывавшихся в лесу. Губернатор колонии У. Сорелл выражал опасение, что если и остальные матросы присоединятся к беглецам, то они могут представить серьезную угрозу для колонии, имевшей слабые вооруженные силы. Завалишин отверг план Лазарева подавить восстание физической силой, т. к. и остальные матросы, находившиеся на кораблях, могли присоединиться к восставшим с оружием в руках. Он решил действовать силой нравственного убеждения, отправившись к восставшим и уговорив их сдаться, в результате чего четверо из бежавших добровольно вернулись на корабль. Уйдя с беглыми ссыльными, не вернулся лишь рулевой, матрос 1-й статьи Станислав Станкевич, о чем Лазарев упомянул в официальном донесении. Таким образом, Станислав Станкевич стал в своем роде первым русским «невозвращенцем» из Австралии. Не дождавшись матроса, «Крейсер» покинул Хобарт 9 июня 1823 г. Однако спустя месяц, 9 июля, Джон Кемпбелл, начальник военной полиции, сообщал колониальному секретарю майору Фредерику Гоулберну, что, согласно инструкциям, полученным от губернатора У. Сорелла, беглец с русского фрегата «Крейсер» будет содержаться в Сиднейской тюрьме. Следующий документ на ту же тему датирован 22 декабря того же 1823 г. и представляет собой прошение от лица С. Станкевича из Сиднейской тюрьмы, обращенное к губернатору Т. Брисбену. Вот его текст: «Покорнейшее прошение Станислава Станкевича, матроса, а ныне заключенного в Кумбер-ландском графстве, в тюрьме Сиднея. Проситель, уроженец России, прибыл в Хобарт-Таун на Ван Дименовой Земле в июне месяце на борту фрегата Его Императорского Величества «Кресслер» (так указано в прошении. —
Под прошением самим Станкевичем вместо подписи был поставлен крест. Оставалась лишь одна загадка: кто же помог ему составить это прошение, ведь сделано это было, несомненно, со знанием дела и с соблюдением всех приличествующих случаю канцелярских оборотов, в то время как сам Станкевич английского совершенно не знал? И, вглядываясь в легкий, элегантный почерк составителя, историк Елена Говор пришла к выводу, что ему помогал не кто иной, как другой россиянин, Абрахамс Ван Бренен, который составлял такие же изящные прошения губернатору на французском языке. Именно в декабре 1823 г. Бренен был арестован из-за фальшивого чека и отправлен в ту же Сиднейскую тюрьму, что и Станкевич. По-видимому, узнав от заключенных, что здесь же содержится забытый властями его несчастный соотечественник, он его там разыскал. Их совместные хлопоты, как кажется, дали плоды. И в 1824 г., когда в Сидней зашел французский корабль «Ля Кокиль» под командованием капитана Дюперре, Ф. Гоулберн, колониальный секретарь, обратился к нему с просьбой: «19 марта 1824 г. Сэр, дезертир с русского фрегата «Крейсер», пойманный после отбытия фрегата с Ван-Дименовой Земли, длительное время находился в строгом заключении в соответствии с просьбой капитана Лазарева с целью возвращения его обратно в распоряжение русского военно-морского флота. Поскольку, как кажется, не предвидится никакой возможности выполнить это указание, я имею честь передать дезертира Вам вместе с просьбой губернатора о том, чтобы Вы приняли его на борт «Ля Кокиль». Передать Станкевича французам надлежало упомянутому выше начальнику военной полиции Джону Кемпбеллу.
Спустя столетие иные причины и иные обстоятельства стали вынуждать россиян к эмиграции на столь далекий континент. Судя по материалам дальневосточной прессы начала XX в., важным толчком для эмиграции россиян с Дальнего Востока послужило поражение России в войне с Японией, когда недовольные новой экономической и политической ситуацией, сложившейся в регионе, стали уезжать в различные страны Тихого океана. Профессор ДВГУ Г. И. Каневская полагает, что «особое влияние оказал фактор, вступивший в силу в 1910–1911 гг., — перелом в переселенческом движении в Сибирь и на Дальний Восток. В это время здесь сконцентрировалось большое число разочарованных переселенцев, наиболее мобильные и энергичные из которых устремились за границу. Массовому переселению в Австралию способствовало и то, что рабочие руки пользовались здесь постоянным спросом и что австралийское правительство не требовало от иммигрантов денежного залога, который вносился на случай болезни или безработицы». Владивостокские газеты «Далекая окраина» и «Океанский вестник», харбинская «Новая жизнь», равно как и ряд других изданий, регулярно печатали в 1910–1911 гг. сведения о работе эмиграционных контор и письма русских эмигрантов, среди которых имели собственных корреспондентов. В июле 1911 г. вышел первый номер журнала, специально посвященный проблемам эмиграции, — «На чужбине. (Русские в Америке и в Австралии)». Это было 2-недельное иллюстрированное издание объемом около 40 страниц. Редактором журнала являлся С. Василевский, а издателем — Мак-Стокер. «На чужбине» стал единственным в то время в России специальным органом по вопросам эмиграции, выходившим на русском языке. Издавался он в городе Дальнем, через который проходила вся дальневосточная эмиграция и чье узловое положение как нельзя более способствовало всестороннему ознакомлению с запросами и нуждами эмигрантов. Часть материалов печаталась на английском языке, а в редакции журнала, кроме русского, был и английский редактор — Эдвард Грей. В передовой статье одного из номеров разъяснялось, что журнал предназначен главным образом для русского читателя, но приветствуются и читатели других национальностей. Цель журнала — объективное освещение условий жизни и труда в тихоокеанских странах. Кроме того, журнал содержал специальную рубрику «Почтовый ящик», где редакция обещала отвечать на вопросы подписчиков, «сообщая самые точные и подробные сведения как об условиях проезда, так и об условиях жизни во всех странах, прилегающих к Тихому океану». В другой рубрике — «За океаном» — сообщались «элементарные сведения» о жизни в главных странах дальневосточной эмиграции и, в частности, помещались воспоминания, записанные со слов эмигранта Ф. Карлова и озаглавленные «Моя жизнь в Австралии».
Перед дальневосточниками открывался широкий выбор стран для эмиграции, о чем свидетельствуют данные о стоимости проезда с Дальнего Востока. Она была практически одинаковая в США, Канаду и Австралию. Проезд на Гавайские острова стоил дороже из-за отсутствия пароходной конкуренции. Но в 1909–1910 гг. именно туда был направлен основной поток эмигрантов, так как действовал закон о бесплатной доставке переселенцев. С 1911 г. наибольшее количество эмигрантов устремилось в Австралию. Так что из 43 рабочих, как сообщал журнал «На чужбине», выехавших 25 июня 1911 г. из Дальнего в японский порт Кобе, где производилась посадка на океанские пароходы, только двое поехали в Сан-Франциско, а все остальные — в Австралию. Материалы журнала дают возможность проследить, какими путями дальневосточники добирались до пятого континента. Билеты прямого сообщения Харбин (Дальний) — Австралия продавало Международное общество пароходных сообщений, которое имело особое соглашение на провоз пассажиров между всеми портами Тихого океана и Дальним и открыло свои конторы в Москве, Харбине, Дальнем и Брисбене (Австралия). В его рекламе сообщалось, что оно продает билеты дешевле всех других агентств и предоставляет другие услуги — бесплатного переводчика, обмен денег и дешевые гостиницы в Дальнем, Кобе и Модзи (30 коп. в сутки). Переезд через океан эмигранты осуществляли из Кобе или Нагасаки на судах японских пароходств, одним из которых было «Ниппон Юсен Кайша», выполнявшее перевозку почты для императорского японского правительства. Его суда ходили в Австралию раз в месяц.
Непосредственную вербовку эмигрантов и организацию их переезда брали на себя эмиграционные конторы в Харбине и Дальнем. Деятельность их агентов, стремившихся поживиться за счет обмена валюты и комиссионных, неоднократно являлась объектом критики со стороны газеты «Далекая окраина». Сведения о социально-экономическом положении российских эмигрантов в Австралии предоставляли их письма, публиковавшиеся на страницах газет. Они свидетельствуют, что большинство вновь прибывших были заняты тяжелым малоквалифицированным трудом на строительстве железных дорог и рубке леса, на медных рудниках и золотых приисках, грузчиками в порту или шахтерами, на фермах и сахарных плантациях. Некоторые с помощью ссуды покупали землю и пытались завести собственное хозяйство, не вникая в местные условия и особенности климата. «Это главная ошибка большинства наших эмигрантов, за которую они жестоко платят», — сообщал в своем письме эмигрант из Владивостока Нестор Калашников, проживший в Австралии три с половиной года. Он советовал тем, кто желает стать фермерами, проработать несколько лет в чужих хозяйствах, а затем уже, приобретя опыт и знания, начинать свое дело. Кроме указанных трудностей были и другие: незнание языка, невозможность по этой причине и из-за недостаточного развития промышленности страны найти работупо специальности, что особенно значимо было для квалифицированных рабочих и интеллигенции, тропическая лихорадка, отсутствие духовной жизни и привычной обстановки и другие сложности. В результате многие русские, как это можно судить по письмам, прожив несколько лет в Австралии, были разочарованы в своих ожиданиях и мечтали вернуться на родину. Но эти же письма свидетельствуют о том, что, несмотря на тяжелый труд и лишения, новая страна внушала оптимизм. Прежде всего рабочего человека привлекал высокий, по сравнению с Россией, заработок, достойный уровень жизни, защита профсоюзами прав людей труда, демократизм австралийской общественной жизни, отсутствие сословного, национального и религиозного неравенства, уважительное отношение людей друг к другу независимо от их имущественного положения. В то же время русские в Австралии завоевали репутацию добросовестных и неприхотливых работников, особая заинтересованность в которых проявлялась в Квинсленде, ставшем в начале XX в. главным центром российской иммиграции на континенте. «По сообщению М. В. Гадалова, счетовода из Красноярска, приехавшего с семьей в 1910 г., заведующий иммиграционным бюро штата даже собирался просить премьер-министра Квинсленда предоставить русским бесплатный проезд из Нагасаки до Брисбена. Планировалось также создание русской колонии на Северной Территории на полуострове Арнемленд», пишет Г. И. Каневская.
Еще в 1876 г. был разработан грандиозный план переселения 40 тысяч русских меннонитов в малозаселенную и слабоосвоенную Северную Территорию Австралии. План был представлен австралийскому правительству аббатом Франциском Баньоном, являвшимся посредником между сектой меннонитов и правительством, но он так и не был осуществлен. Не суждено было претвориться в жизнь и другому плану создания русской колонии (на сей раз — в Новой Гвинее), который появился десятилетие спустя в 1886 г. по инициативе Н. Н. Миклухо-Маклая, с каковым он и отправился в Россию, где был удостоен специальной аудиенции императора Александра III. После прибытия в Новую Гвинею в сентябре 1871 г. Миклухо-Маклай прожил на ее восточном берегу полтора года и за это время исследовал берег между островом Дампиер и мысом Короля Вильгельма, преодолев территорию в 200 миль в ширину и 40 миль в глубь острова. Среди враждебно настроенных к белым папуасов он приобрел исключительно дружеское к себе отношение благодаря своим чистым намерениям и личным качествам доброты и чувства справедливости. Исследованная им область была названа в его честь Берегом Миклухо-Маклая. В 1874 г. Миклухо-Маклай исследовал также побережье Папуа-Ковяй и, удалившись в глубь него, открыл озеро Камака-Валлар. Позже он произвел исследования в заливе Астроляби на южном берегу Новой Гвинеи. Когда 22 июня 1883 г. в Сиднее состоялось открытие Географического Общества Австралазии, в которое Н. Н. Миклухо-Маклай был избран первым почетным членом, председатель общества Мюрип-Мэсли так представил его собранию: «Исследования русского натуралиста Николая Миклухо-Маклая в Новой Гвинее являются наиболее ценными по сравнению со всеми предыдущими». Еще в 1881 г. Миклухо-Маклай перебрался в Сидней и поселился у залива Уотсон-Бей. Здесь он, при поддержке сэра Джона Робертсона и Линнеанского общества, устроил зоологическую станцию для работы над результатами своих исследований. В 1884 г. состоялась его свадьба с дочерью сэра Джона Робертсона Маргаритой.
Позднее он выступил с проектом переустройства Берега Маклая. По его замыслу предполагалось, прежде всего, поднять материальный и культурный уровень папуасов, не меняя их собственных обычаев, позволить им установить самоуправление, при котором сам автор предполагал стать защитником и представителем их интересов перед всем миром. В ту пору берега Новой Гвинеи были захвачены Германией, на что он послал решительный протест канцлеру Бисмарку от имени папуасов Берега Маклая. Кроме того, он обратился к правительству Великобритании и императору Александру III с просьбой вмешаться в это дело. Но ни Россия, ни Англия не пошли дальше выражения протеста германскому правительству. И вот тогда он выступил с инициативой русского поселения в еще не занятом немцами Алексеевском порту. Русский царь распорядился создать комиссию для рассмотрения данного предложения. Российская печать широко откликнулась на этот проект, и уже к концу того же 1886 г. поступило около 1900 прошений от желающих переселиться в предполагаемую колонию. По проекту Миклухо-Маклая каждый переселенец должен был ехать за свой счет, будущую же колонию предполагалось построить на коммунальных началах. Н. Н. Миклухо-Маклай энергично принялся за дальнейшее проведение в жизнь своего начинания: он отыскал старую шхуну и добился устного обещания морского министра на ассигнование в случае успешного утверждения его проекта необходимых средств на поправку судна. Чтобы добыть денежные средства, Миклухо-Маклай намеревался также издать свои сочинения и дневники. Однако проект был обречен на неудачу: комиссия вынесла отрицательное решение. Но, несмотря на это, Миклухо-Маклай продолжал добиваться достижения своей цели. Он писал различным министрам в надежде на то, что ему окажут помощь и помогут получить царское согласие. Но все его старания оказались тщетными.
В 1887 г. Миклухо-Маклай вернулся в Сидней, чтобы забрать жену и детей в Россию, где он был намерен издать свои научные труды. К тому времени уже более 120 его статей и заметок были опубликованы на русском, английском, немецком и голландском языках различными научными обществами Европы и Австралии. В России он предполагал систематизировать их и издать полностью. Но осуществить это ему не удалось. Напряженная деятельность и жизнь в тропиках сказались на его здоровье, и в 1888 г. он слег в госпиталь, где и умер 14 апреля того же года, успев сделать лишь корректуру своей работы «Остров Андра». Ему было всего 42 года. Похоронен Миклухо-Маклай на Волковом кладбище в Петербурге. После его смерти его жена с детьми вернулись в Австралию, где и поныне живут их прямые потомки.
Даже на смертном одре этот неутомимый исследователь и гуманист проектировал новые экспедиции и предприятия. «Вы, несомненно, являетесь первым из тех, кто доказал на практике, что человек всегда и всюду является преимущественно человеком, т. е. социально благожелательным существом; что контакт между людьми может и должен быть устанавливаем на обоюдном доверии друг к другу, а не пушками и водкой. Вы доказали это искренностью в борьбе за дело маленького человека. Так мне представляется Ваше дело: люди живут под неправдой силы, и обе стороны, угнетающие и угнетенные, пришли к наивному выводу, что это ненормальное положение является вполне нормальным…» Эти слова Л. Н. Толстого в его письмах Н. Н. Миклухо-Маклаю как нельзя лучше характеризуют принципы жизни и деятельности выдающегося ученого. Он был движим глубоким гуманизмом, закаленным знанием. С настойчивой энергией он добивался улучшения жизни и положения дикарей Тихого океана, ибо считал это своей обязанностью. Он был впереди своего века во взглядах на благополучие этих людей. Дело его не погибло, что сказалось на результатах последующих событий в Новой Гвинее, обитателям которой он посвятил 17 лет своей короткой жизни.
Были и другие планы массового переселения русских в Австралию, в частности — духоборов. Эти проекты, пусть и не осуществившиеся, также способствовали привлечению общественного интереса в России к Южно-Тихоокеанскому региону и явились дополнительным стимулом для эмиграции русских в Австралию, которая массово началась в конце XIX в., одновременно с началом широкого переселения из Российской империи в другие страны.
Иные взаимоотношения сложились между австралийцами и русскими политическими иммигрантами. К этой категории «невольных жителей Австралии», как метко называли их русские австралийцы, относились в основном участники революционных событий 1905–1907 гг., большинство из которых бежали с сибирской каторги и из ссыльных поселений. Одним из наиболее известных в Австралии русских политэмигрантов был большевик Артем (Ф. А. Сергеев). После побега в сентябре 1910 г. из иркутской ссылки через Харбин, Дайрен, Нагасаки, Шанхай и Гонконг он к середине 1911 г. добрался до Брисбена.
Кроме того, местные организации РСДРП оказывали помощь революционерам, стремящимся попасть в Австралию. Главным пунктом переправки служил китайский город Чань-Чунь. Добираться туда помогал П. С. Цимбаревич, проживавший в Николаевске-Уссурийском. Он же снабжал беглецов записками в харбинскую контору по продаже билетов, где у него были доверенные лица, сопровождавшие политических заключенных до станции Чань-Чунь. Участвовал в организации переправки и служащий Харбинского пароходного агентства «Унион» В. И. Кузнецов, контора которого одновременно служила явочной квартирой. 1913–1914 гг. явились временем наибольшего притока русских революционеров на пятый континент, и они продолжали прибывать сюда почти до Февральской революции. После Ленского расстрела в мае 1912 г. в Брисбен приехали несколько десятков русских рабочих с Ленских приисков во главе с П. И. Подзаходниковым, членом Центрального забастовочного комитета, которых торжественно встречала вся русская колония. Хотя численность политических иммигрантов все же была невелика. Перед Первой мировой войной их насчитывалось около 500 человек и они были сосредоточены главным образом в штате Квинсленд, столица которого, Брисбен, и стала центром русской политической иммиграции. Партийно-политический состав ее также не был однороден. Здесь была представлена вся палитра революционных течений в России — большевики и меньшевики, эсеры и бундовцы, члены ППС и анархисты, — между которыми шли постоянные дискуссии.
Большинство российских политэмигрантов, вынужденных, как и представители трудовой иммиграции, добывать себе средства к жизни тяжелым физическим трудом, не отказывались в то же время от мысли о продолжении своей революционной деятельности. Особую активность в этом проявляли большевики. «Я был, есть и буду членом своей партии, в каком бы уголке земного шара я ни находился», — писал Артем из Австралии. В 1911 г. он вместе со своими сторонниками захватил руководство в Союзе русских эмигрантов, созданном годом ранее в качестве кружка взаимопомощи и совместного проведения досуга, с целью превратить его в общественно-политическую организацию российских рабочих. Кроме того, они организовали Австралийское общество помощи политическим ссыльным и каторжникам и передвижную библиотеку, наладили связи с Комитетом заграничных организаций РСДРП.
27 июня 1912 г. в Брисбене под редакцией Артема (в Австралии известного под кличкой Большой Том) вышел первый номер газеты «Эхо Австралии» — органа Союза русских эмигрантов (Союз русских рабочих с 1914 г.). Она стала первой русской газетой на пятом континенте. (Подробнее об этом и других русских периодических изданиях читайте в главе 9.) Русские политэмигранты принимали активное участие в рабочем движении Австралии, состояли в Австралийской социалистической партии, в организации «Индустриальные рабочие мира» и других, а в годы Первой мировой войны стали вести активную антивоенную пропаганду. Революционный дух и боевитость, привезенные русскими революционерами в Австралию, не могли не насторожить местные власти, которые неоднократно прибегали к репрессиям против них вплоть до тюремного заключения наиболее активных деятелей, угрозы высылки из страны и запрещения русских газет. Что, однако, не помешало тому же Артему получить в Австралии британское подданство.
Глава 3
Русские австралийцы и Первая Мировая война
XX столетие явилось веком становления Австралии, превращения ее из разобщенных колоний в единое государство. Но XX столетие было для Австралии также и временем великих потрясений, поисков и перемен. Для нее оно началось с федерации австралийских колоний в «содружество» со статусом «доминиона Англии». Произошло это в 1901 г. и было отмечено торжественной церемонией в сиднейском парке Столетия в первый день нового века. Ко времени создания федерации в Австралии было шесть колоний, получивших при федерации статус штатов — Новый Южный Уэльс, Виктория, Квинсленд, Южная Австралия, Тасмания и Западная Австралия. Штаты не были однородными по многим признакам. Наиболее старые колонии — Новый Южный Уэльс и Тасмания — были местами ссылки каторжников из Англии, которые здесь и оседали после отбытия ими срока наказания. В Южную Австралию каторжников не принимали, и там селились лишь вольные люди, переселенцы из других стран. Эта колония отличалась еще и тем, что первой дала гражданские права своим жителям, включая женщин и аборигенов. Западная Австралия, будучи самой отдаленной и малозаселенной, была несколько иной, чем восточные колонии. «Золотой» бум, начавшийся в 1890 г. в связи с обнаружением залежей золота в Кулгарди-Калгурли, изменил здесь абсолютно все. Колония стала стремительно развиваться, и главный город Западной Австралии Перт стал в XX столетии расти быстрее, чем другие крупные города континента. Западная Австралия всегда демонстративно ориентировалась на Англию, менее остальных колоний стремилась к вступлению в федерацию и сопротивлялась ей дольше других.
Этнически колонии также были неоднородными. В Южной Австралии значительную часть населения составляли переселенцы немецкого происхождения. В Виктории в результате «золотой лихорадки» осело много китайцев. В Квинсленд привезли туземцев с островов Меланезии и Полинезии для работы на плантациях сахарного тростника. Основное же население Австралии составляли выходцы с Британских островов — англичане, шотландцы и ирландцы. Население Австралии сформировалось из потомков вольноприехавших, потомков каторжан и потомков английской администрации.
Почему австралийцы решили объединиться в федерацию в 1901 г.? Много факторов повлияло на это решение. Страна была детищем колониализма и пионерства. Развитие транспорта и коммуникаций привело колонии к тесному соприкосновению друг с другом и также с Англией. Английские военные соединения покинули Австралию, и она стала остро нуждаться в собственной оборонной системе. Федеративное устройство снимало торговые барьеры. Оно обеспечивало быстрое совершенствование почтового дела, решало острые для страны иммиграционные проблемы и вопросы взаимодействия с иностранными государствами, особенно с Германией и Францией, имевшими свои интересы в районе Тихого океана. Привело к объединению и возросшее у австралийцев национальное чувство, сознание своей особенности и собственного пути развития. Созданию федерации предшествовали длительные переговоры, завершившиеся содружеством.
В XX в. Австралия принимала участие во многих военных баталиях. Войны оказывали огромное влияние на жизнь государства. Они объединяли народ, влияли на формирование национальной патриотической психологии, создавали облик австралийца — защитника чести страны. Еще до создания федерации военные контингенты из австралийских колоний участвовали в войнах Великобритании в Судане, в подавлении Боксерского восстания в Китае, в Англо-бурской войне в Африке. Образование федерации положило начало объединению колониальных армейский вооруженных формирований в единое общеавстралийское. Армия создавалась с оборонительной целью, и военные части не отправлялись за пределы Австралии. В 1911 г. был создан Королевский Австралийский флот, подчиненный в оперативном отношении Адмиралтейской коллегии Великобритании.
В 1914 г., когда вспыхнула Первая мировая война, много молодых австралийцев вызвались защищать «матушку Англию». Так как регулярные войска не могли оставлять территорию Австралии, то для отправки военных сил в Европу из добровольцев были сформированы специальные Австралийские Имперские силы — Australian Imperial Force (AIF), из которых затем вырос Австралийско-Новозеландский Армейский корпус (ANZAC — Australian and New Zealand Army Corps). Первые военные успехи Австралии принадлежат ее морскому флоту — австралийская эскадра десантом захватила Рабаул в Новой Британии на Тихом океане, а крейсер «Сидней» вступил в бой в Индийском океане с германским легким крейсером «Эмден» и потопил его у Кокосовых островов.
Каждый год 25 апреля по всей Австралии отмечается один из самых священных для австралийцев праздников — День Анзака. В этот день в 1915 г. австралийские части вместе с другими войсками союзников высадились под шквальным огнем турецкой армии на гористые берега полуострова Галлиполи у пролива Дарданеллы. По плану британских военных стратегов это должно было позволить не только захватить Дарданеллы, но и оттянуть турецкие войска с Кавказского фронта и таким образом помочь одному из главных союзников — России. Австралия направила на Галлиполийский полуостров 60 тыс. молодых солдат, составивших основной корпус АНЗАКа. Австралийскому правительству удалось сдержать попытки английского командования распылить корпус по другим английским подразделениям, и он участвовал в войне как самостоятельная войсковая единица. Боевым крещением корпуса, а следовательно, и крещением австралийской армии, стала именно эта высадка десанта на полуострове. Кампания была плохо проведена английским командованием, но австралийцы показали высокие боевые качества. И хотя по существу это было поражение союзников, но в самосознании австралийцев Галлиполи занял особое место. Отсюда они ведут отсчет подлинного создания своей нации, ее единства, стойкости и братства. При попытке сбросить необстрелянный корпус АНЗАК в море внезапной атакой турки понесли большие потери. Австралийские парни, выросшие в буше (австралийском лесу) и привыкшие с детства бить кенгуру на скаку, почти без потерь для себя за несколько минут перестреляли турок. Австралийские бойцы выигрывали даже и по внешнему виду: они были выше ростом, загорелые, прямые и статные — в отличие от малорослых англичан, выросших в городских условиях и при плохом климате. Австралийцев отличало гордое и независимое поведение, нередко приводящее к тому, что английские солдаты обращались к ним «сэр», т. е. как к офицерам. Австралийцы не переносили царившей в английской армии «палочной» дисциплины. Они заменили ее личной инициативой и внесли в армейские ряды дух товарищества.
Русские австралийцы с первого дня высадки 25 апреля 1915 г. до последнего дня эвакуации тоже были частью «легенды анзаков». В составе Австралийского экспедиционного корпуса в Галлиполи участвовали около 150 уроженцев России — представителей многих народов Российской империи: русские, белорусы, украинцы, поляки, евреи, финны, уроженцы Прибалтики, немцы, осетины, англичане и даже один француз. Среди них были выходцы со всех концов страны — слесарь Георгий Васильев из Владивостока, плотник Иван Волков из Вятской губернии, машинист Иван Козаков из Москвы, рабочие Григорий Смагин из Енисейска, Яков Петров из-под Бишкека, Владимир Лопатин из-под Смоленска, Алексей Казаков из-под Казани, Александр Егоров из села Бестужево в Рязанской губернии, Николай Коротков из Самары, Иван Шохин, служивший под именем Шуплаков, из-под города Кашина Тверской губернии. Среди них было много моряков и кочегаров — Федор Васильев из Новой Калиши, Николай Шаров из Владивостока, Александр Попов из Вологды, Альберт Морозов и Александр Саст из Одессы, Влас Козаковшонок из Риги, Иван Иванов из Либавы. Любопытно, что среди моряков было несколько человек из высокопоставленных семей — Александр Карелин был сыном крупного чиновника из Петербурга, а отец Георгия Камышанского из Керчи, Петр Константинович Камышанский, был прокурором Петербургской судебной палаты. Было среди русских и несколько представителей интеллигенции — репортеры Петр Чирвин, уроженец Сахалина, и Николай Федорович из Одессы, ботаник Яков Серебренников из Мелитополя, инженеры Георгий Плотников из Екатеринбурга, Иван Коренев из Одоева, что под Тулой, Францис Дерамер из польского поселка Сеймы, расположенного вблизи границы с Белоруссией, Николай Романовский из-под Енисейска и его земляк ветеринар Парфен Грехов. Все эти имена стали известны лишь недавно — после кропотливой работы в австралийских архивах исследователя русской эмиграции Елены Говор.
Наибольшая численность уроженцев России наблюдалась в нескольких пехотных батальонах — 9, 15 и 26-м, формировавшихся в Квинсленде, 10-м и 27-м — южноавстралийских, 3-м и 13-м — новоюжноуэльских и 16-м — западноавстралийском. Впрочем, почти в каждом батальоне, сражавшемся в Галлиполи, было хотя бы по одному россиянину. Несколько человек служили в артиллерии и кавалерии, в медицинских частях. Часто они, особенно русские, вступали в армию целыми группами или, подружившись в лагере, отправлялись служить в составе одного подразделения. Особенно большая группа россиян отправилась в Галлиполи в составе 26-го батальона, причем в основном из Рокхемптона (штат Квинсленд) — осетины Азиев и Хабаев, белорус Жабинский, украинцы Качан, Новицкий, Лусгик и Рудецкий, русские Васильев и Плотников. В 16-м западноавстралийском батальоне, майором в котором служил уроженец Белгорода Марголин, было тоже немало россиян, в основном прибалтов.
Были уроженцы России и в составе первого легендарного конвоя кораблей с австралийскими и новозеландскими войсками, с которого начинается отсчет службы анзаков на полях Первой мировой войны. Этот конвой покинул австралийские воды в начале ноября 1914 г. и по пути потопил «грозу океанов» немецкий крейсер «Эмден». Они, а также участники нескольких последующих конвоев и приняли на себя самый тяжелый удар высадки в Галлиполи 25 апреля, которая теперь отмечается как День Анзака. В этой высадке участвовали не менее 25 россиян.
На протяжении всей Первой мировой войны не менее четверти мужчин-уроженцев России, проживавших в Австралии, вступили в австралийскую армию. В процентном отношении это было больше, чем среди всего австралийского населения, которое тогда составляло почти 5 млн человек. Из них в армии служили около 400 тыс. человек. Кроме того, многие русские подали заявления на вступление в армию, но были отвергнуты по двум причинам: «не годен по медицинским показаниям» и «недостаточно владеет английским языком». Таковых — принятых и подавших заявления, но отвергнутых — к настоящему времени историкам удалось обнаружить уже свыше тысячи человек. Кстати говоря, в австралийской армии выходцев из России было больше, чем уроженцев любой другой не англосаксонской страны. Надо подчеркнуть, что австралийская армия была добровольной, обязательного призыва в армию в то время не было. Чем же тогда объясняется такой энтузиазм россиян? Ведь активная антивоенная пропаганда велась даже в русских газетах «Известия Союза российских рабочих» и «Рабочая жизнь», выходивших в Австралии в те годы. Причины массового вступления русских в армию были столь же разнородны, сколь разнородной была и сама эта ранняя эмиграция. Со стороны британцев — уроженцев России это был несомненный патриотический порыв и выполнение долга перед империей. Вероятно, те же чувства руководили и еврейскими юношами, родившимися в России, но воспитанными в Англии в британских традициях. Чувство долга перед Австралией, которая стала им домом, вкупе с жаждой приключений руководили и русскими юношами, выросшими на пятом континенте. Как иначе объяснить вступление в армию 18-летнего Уильяма Аверкова, который на призывном пункте накинул себе два лишних года? Он приехал в Австралию с родителями еще ребенком. После гибели отца в результате несчастного случая стал главным кормильцем большой семьи, в которой было еще пятеро младших детей. Но ничто не могло удержать его от вступления в армию. С той войны он не вернулся. Но в массе своей вступление россиян в австралийскую армию объяснялось более прозаическими причинами.
Особую группу здесь составляли моряки. Нередко они дезертировали в Австралии со своих кораблей и, помыкавшись на берегу без работы, вступали в армию. Иногда, с началом войны, корабли интернировали или их капитаны решали, что продолжать плавание дальше небезопасно, и списывали всю команду на берег. Большую роль в массовом зачислении русских в армию сыграло также российское консульство и в особенности генеральный консул Александр Николаевич Абаза (1872–1925). В конце 1915 г. он довел до сведения австралийских властей, что все русские подданные (а таковыми Россия считала даже русских, натурализовавшихся в Австралии, но формально не лишенных русского подданства) в возрасте от 21 до 38 лет, являющиеся резервистами, должны немедленно вступить в армию. Если они не имеют возможности вернуться в Россию, чтобы вступить в русскую армию, то они должны вступить в армию союзников, в данном случае в армию Австралии. Местные власти согласились, что для вступления в австралийскую армию русским не надо иметь австралийской натурализации. В большинстве случаев дело ограничивалось тем, что уроженцы России приносили на призывной пункт справку из русского консульского отделения (а такие были тогда во всех крупных городах Австралии), где указывалось, что податель является русским подданным-резервистом. Списки всех русских, подавших заявления в армию, ежемесячно вплоть до начала 1918 г. передавались военными властями всех штатов русскому генеральному консулу. Но консул на этом не остановился. В начале 1916 г. он попытался добиться полного запрета на выезд из Австралии на нейтральных судах как русских моряков, так и русских пассажиров без письменного разрешения российского консульства. Несомненно, что все лица призывного возраста, выловленные им таким образом, были бы направлены в армию. Но этот вариант уже не был в полной мере поддержан австралийскими властями. Тогда консул добился специального соглашения с властями страны о том, чтобы русских в возрасте от 18 до 50 лет с 1915 г. вообще перестали натурализовывать в Австралии. Вместо этого им предлагали вступать в армию. Отказ в натурализации существенно ограничивал русских в правах. Например, они не могли купить дом, стать владельцами земельной собственности. Все больше росло подозрение к русским как к чужакам. Тогда австралийские власти проявили свою инициативу и с конца 1916 г. ввели обязательную полицейскую регистрацию всех иностранцев, в том числе русских, по месту жительства. При переезде с одного места в другое русские должны были являться в полицейский участок и заполнять учетную карточку иностранца. Если они этого не делали — а часто многие, не зная английского языка, и не подозревали, что теперь в свободной Австралии тоже введен тотальный полицейский контроль, — их нещадно штрафовали. Власти на местах тоже проявляли свою инициативу.
Так, 1 апреля 1916 г. русские шахтеры с рудника Маунт-Морган сообщали, что начальство шахты потребовало от всех русских предъявить паспорта. Все беспаспортные, а таких среди них было немало, были уволены с работы, и им было предложено подать заявления в армию. Формально это было незаконно, но фактически русским действительно становилось все труднее получать работу, особенно на государственных предприятиях, где они до того часто работали. Вступление русских в армию в таких условиях можно назвать классическим образцом добровольно-принудительного зачисления по принципу «вступай или голодай». Это, кстати, объясняет, почему вдруг в армию хлынул поток русских «добровольцев», заведомо негодных к строевой службе — кто с грыжей, кто с переломом ноги, кто с варикозными венами. К тому же зачастую еще и совершенно не знавших английский язык. Дело объяснялось просто: всем отвергнутым давали специальную справку, и на них ограничения в найме на работу и подозрения в неблагонадежности больше не распространялись.
Поделиться книгой: