Помоги проекту - поделись книгой:
Зимний день короток, а за бутылкой вина, за беседой с приятелем он еще короче. И вот уже побывали Чанг, капитан и художник и в пивной, и в кофейне и без конца сидят, пьют в ресторане. И опять капитан, положив локти на стол, горячо уверяет художника, что есть только одна правда на свете — злая и низкая.
— Ты посмотри кругом, — говорит он, — ты только вспомни всех тех, что ежедневно видим мы с тобой в пивной, в кофейне, на улице! Друг мой, я видел весь земной шар — жизнь везде такова! Все это ложь и вздор, чем будто бы живут люди: нет у них ни бога, ни совести, ни разумной цели существования, ни любви, ни дружбы, ни честности — нет даже простой жалости. Жизнь — скучный, зимний день в грязном кабаке, не более…
И Чанг, лежа под столом, слушает все это в тумане хмеля, в котором уже нет более возбуждения. Соглашается он или не соглашается с капитаном? На это нельзя ответить определенно, но раз уж нельзя, значит, дело плохо. Чанг не знает, не понимает, прав ли капитан; да ведь все мы говорим не знаю, не понимаю только в печали; в радости всякое живое существо уверено, что оно все знает, все понимает… Но вдруг точно солнечный свет прорезывает этот туман: вдруг раздается стук палочки по пюпитру на эстраде ресторана — и запевает скрипка, за ней другая, третья… Они поют все страстней, все звончее — и через минуту переполняется душа Чанга совсем иной тоской, совсем иной печалью. Она дрожит от непонятного восторга, от какой-то сладкой муки, от жажды чего-то — и уже не разбирает Чанг, во сне он или наяву. Он всем существом своим отдается музыке, покорно следует за ней в какой-то иной мир — и снова видит себя на пороге этого прекрасного мира, неразумным, доверчивым к миру щенком на пароходе в Красном море…
— Да, так как это было? — не то снится, не то думается ему. — Да, помню: хорошо было жить в жаркий полдень в Красном море! Чанг с капитаном сидели в рубке, потом стояли на мостике… О, сколько было света, блеска, синевы, лазури! Как удивительно цветисты были на фоне неба все эти белые, красные и желтые рубахи матросов, с растопыренными руками развешенные на носу! А потом Чанг с капитаном и прочими моряками, у которых лица были кирпичные, глаза маслянистые, а лбы белые и потные, завтракал в жаркой кают-компании первого класса, под жужжащим и дующим из угла электрическим вентилятором, после завтрака вздремнул немного, после чая обедал, а после обеда опять сидел наверху, перед штурманской рубкой, где лакей поставил для капитана полотняное кресло, и смотрел далеко за море, на закат, нежно зеленевший в разноцветных и разнообразных тучках, на винно-красное, лишенное лучей солнце, которое, коснувшись мутного горизонта, вдруг вытянулось и стало похоже на темно-огненную митру… Быстро бежал пароход вдогонку за ним, так и мелькали за бортом гладкие водяные горбы, отливающие сине-лиловой шагренью, но солнце спешило, спешило — море точно втягивало его, — и все уменьшалось да уменьшалось, стало длинным, раскаленным углем, задрожало и потухло, а как только потухло, сразу пала на весь мир тень какой-то печали, и сильней заволновался все крепчавший к ночи ветер. Капитан, глядя на темное пламя заката, сидел с раскрытой головою, с колеблющимися от ветра волосами, и лицо его было задумчиво, гордо и грустно, и чувствовалось, что все-таки он счастлив и что не только весь этот бегущий по его воле пароход, но и целый мир в его власти, потому что весь мир был в его душе в эту минуту — и потому еще, что и тогда уже пахло вином от него…
Ночь же настала, страшная и великолепная. Она была черная, тревожная, с беспорядочным ветром и с таким полным светом шумно взметывавшихся вокруг парохода волн, что порою Чанг, бегавший за быстро и безостановочно гулявшим по палубе капитаном, с визгом отскакивал от борта. И капитан опять взял Чанга на руки и, приложив щеку к его бьющемуся сердцу, — ведь оно билось совершенно так же, как и у капитана! — пришел с ним в самый конец палубы, на ют, и долго стоял там в темноте, очаровывая Чанга дивным и ужасным зрелищем: из-под высокой, громадной кормы, из-под глухо бушующего винта, с сухим шорохом сыпались мириады бело-огненных игл, вырывались и тотчас же уносились в снежную искристую дорогу, прокладываемую пароходом, то огромные голубые звезды, то какие-то тугие синие клубы, которые ярко разрывались и, угасая, таинственно дымились внутри кипящих водяных бугров бледно-зеленым фосфором. Ветер с разных сторон сильно и мягко бил из темноты в морду Чанга, раздувал и холодил густой мех на его груди, и, крепко, родственно прижимаясь к капитану, обонял Чанг запах как бы холодной серы, дышал взрытой утробой морских глубин, а корма дрожала, ее опускало и поднимало какой-то великой и несказанно свободной силой, и он качался, качался, возбужденно созерцая эту слепую и темную, но стократ живую, глухо бунтующую Бездну. И порой какая-нибудь особенно шальная и тяжелая волна, с шумом пролетавшая мимо кормы, жутко озаряла руки и серебряную одежду капитана…
В эту ночь капитан привел Чанга в свою каюту, большую и уютную, мягко освещенную лампой под красным шелковым абажуром. На письменном столе, плотно уместившемся возле капитанской кровати, стояли, в тени и свете лампы, два фотографических портрета: хорошенькая сердитая девочка в локонах, капризно и вольно сидевшая в глубоком кресле, и молодая дама, изображенная почти во весь рост, с кружевным белым зонтиком на плече, в кружевной большой шляпке и в нарядном весеннем платье, — стройная, тонкая, прелестная и печальная, как грузинская царевна. И капитан сказал, под шум черных волн за открытым окном:
— Не будет, Чанг, любить нас с тобой эта женщина! Есть, брат, женские души, которые вечно томятся какой-то печальной жаждой любви и которые от этого от самого никогда и никого не любят. Есть такие — и как судить их за всю их бессердечность, лживость, мечты о сцене, о собственном автомобиле, о пикниках на яхтах, о каком-нибудь спортсмене, раздирающем свои сальные от фиксатуара волосы на прямой ряд? Кто их разгадает? Всякому свое, Чанг, и не следуют ли они сокровеннейшим велениям Тао, как следует им какая-нибудь морская тварь, вольно ходящая вот в этих черных, огненно-панцирных волнах?
— У-у! — сказал капитан, садясь на стул, мотая головой и развязывая шнурки белого башмака. — Что только было со мной, Чанг, когда я в первый раз почувствовал, что она уже не совсем моя, — в ту ночь, когда она в первый раз одна была на яхт-клубском балу и вернулась под утро, точно поблекшая роза, бледная от усталости и еще не улегшегося возбуждения, с глазами сплошь темными, расширенными и такими далекими от меня! Если бы ты знал, как неподражаемо хотела она одурачить меня, с каким простым удивлением спросила: «А ты еще не спишь, бедный?» Тут я даже слова не мог выговорить, и она сразу поняла меня и смолкла, — только быстро взглянула на меня, — и молча стала раздеваться. Я хотел убить ее, но она сухо и спокойно сказала: «Помоги мне расстегнуть сзади платье», — и я покорно подошел и стал дрожащими руками отстегивать эти крючки и кнопки — и как только увидел в раскрывшееся платье ее тело, ее междуплечье и сорочку, спущенную с плеч и засунутую за корсет, как только услыхал запах ее черных волос и взглянул в освещенное трюмо, отражавшее ее груди, поднятые корсетом…
И, не договорив, капитан махнул рукой.
Он разделся, лег и погасил огонь, и Чанг, перевертываясь и укладываясь в сафьянном кресле возле письменного стола, видел, как бороздили черную плащаницу моря вспыхивающие и гаснущие полосы белого пламени, как по черному горизонту зловеще мелькали какие-то огни, как оттуда прибегала порою и с грозным шумом вырастала выше борта и заглядывала в каюту страшная живая волна — некий сказочный змей, весь насквозь светившийся самоцветными глазами, прозрачными изумрудами и сапфирами, — и как пароход отталкивал ее прочь и ровно бежал дальше, среди тяжелых и зыбких масс этого довременного, для нас уже чуждого и враждебного естества, называемого океаном.
Ночью капитан вдруг что-то крикнул и, сам испугавшись своего крика, прозвучавшего какой-то унизительно-жалобной страстью, тотчас же проснулся. Полежав минуту молча, он вздохнул и сказал с усмешкой:
— Да, да! «Золотое кольцо в ноздре свиньи — женщина прекрасная!» Трижды прав ты, Соломон Премудрый!
Он нашел в темноте папиросницу, закурил, но, затянувшись два раза, уронил руку — и так и заснул с красным огоньком папиросы в руке. И опять стало тихо — только сверкали, качались и с шумом неслись волны мимо борта. Южный Крест из-за черных туч…
Но тут внезапно оглушает Чанга громовой грохот. Чанг в ужасе вскакивает. Что случилось? Опять ударился, по вине пьяного капитана, пароход о подводные камни, как это было три года тому назад? Опять выстрелил капитан из пистолета в свою прелестную и печальную жену? Нет, кругом не ночь, не море и не зимний полдень на Елисаветинской, а очень светлый, полный шума и дыма ресторан: это пьяный капитан ударил кулаком по столу и кричит художнику:
— Вздор, вздор! Золотое кольцо в ноздре свиньи, вот кто твоя женщина! «Коврами я убрала постель мою, разноцветными тканями египетскими: зайдем, будем упиваться нежностью, потому что мужа нет дома…» А-а, женщина! «Дом ее ведет к смерти и стези ее — к мертвецам…» Но довольно, довольно, друг мой. Пора, запирают — идем!
И через минуту капитан, Чанг и художник уже на темной улице, где ветер с снегом задувает фонари. Капитан целует художника, и они расходятся в разные стороны. Чанг, полусонный, угрюмый, бочком бежит по тротуару за быстро идущим и шатающимся капитаном… Опять прошел день — сон или действительность? — и опять в мире тьма, холод, утомление…
Так, однообразно проходят дни и ночи Чанга. Как вдруг, однажды утром, мир, точно пароход, с разбегу налетел на скрытый от невнимательных глаз подводный риф. Проснувшись в одно зимнее утро, Чанг поражается великой тишиной, царящей в комнате. Он быстро вскакивает с места, кидается к постели капитана — и видит, что капитан лежит с закинутой назад головой, с лицом бледным и застывшим, с ресницами полуоткрытыми и недвижными. И, увидев эти ресницы, Чанг издает такой отчаянный вопль, точно его сшиб с ног и пополам перехватил мчащийся по бульвару автомобиль…
Потом, когда не стоит на пятах дверь комнаты, когда входят, уходят и снова приходят, громко разговаривая, самые разные люди — дворники, полицейские, художник в цилиндре и всякие другие господа, с которыми сиживал капитан в ресторанах, — Чанг как бы каменеет… О, как страшно говорил когда-то капитан: «В тот день задрожат стерегущие дом и помрачатся смотрящие в окно; и высоты будут им страшны, и на дороге ужасы: ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его плакальщицы; ибо разбился кувшин у источника, и обрушилось колесо над колодезем…» Но теперь Чанг не чувствует даже ужаса. Он лежит на полу, мордой в угол, крепко закрывши глаза, чтобы не видеть мира, чтобы забыть о нем. И мир шумит над ним глухо и отдаленно, как море над тем, кто все глубже и глубже опускается в его бездну.
А снова приходит он в себя уже на паперти, у дверей костела. Он сидит возле них с поникшей головой, тупой, полумертвый — только весь дрожит мелкой дрожью. И вдруг распахивается дверь костела — и ударяет в глаза и в сердце Чанга дивная, вся звучащая и поющая картина: перед Чангом полутемный готический чертог, красные звезды огней, целый лес тропических растений, высоко вознесенный на черный помост гроб из дуба, черная толпа народа, две дивные в своей мраморной красоте и глубоком трауре женщины — точно две сестры разных возрастов, — а надо всем этим — гул, громы, клир звонко вопиящих о какой-то скорбной радости ангелов, торжество, смятение, величие — и все собой покрывающие неземные песнопения. И дыбом становится вся шерсть на Чанге от боли и восторга перед этим звучащим видением. И художник, с красными глазами вышедший в эту минуту из костела, в изумлении останавливается.
— Чанг! — тревожно говорит он, наклоняясь к Чангу. — Чанг, что с тобою?
И, коснувшись задрожавшей рукою головы Чанга, наклоняется еще ниже — и глаза их, полные слез, встречаются в такой любви друг к другу, что все существо Чанга беззвучно кричит всему миру: ах, нет, нет — есть на земле еще какая-то, мне неведомая, третья правда!
В этот день, возвратясь с кладбища, Чанг переселяется в дом своего третьего хозяина — снова на вышку, на чердак, но теплый, благоухающий сигарой, устланный коврами, уставленный старинной мебелью, увешанный огромными картинами и парчовыми тканями… Темнеет, камин полон раскаленными, сумрачно-алыми грудами жара, новый хозяин Чанга сидит в кресле. Он, возвратясь домой, даже не снял пальто и цилиндра, сел с сигарой в глубокое кресло и курит, смотрит в сумрак своей мастерской. А Чанг лежит на ковре возле камина, закрыв глаза, положив морду на лапы.
Кто-то тоже лежит теперь — там, за темнеющим городом, за оградой кладбища, в том, что называется склепом, могилой. Но этот кто-то не капитан, нет. Если Чанг любит и чувствует капитана, видит его взором памяти, того божественного, чего никто не понимает, значит еще с ним капитан; в том безначальном и бесконечном мире, что не доступен Смерти. В мире этом должна быть только одна правда — третья, — а какая она — про то знает тот последний хозяин, к которому уже скоро должен возвратиться и Чанг.
На всех широтах
Кронштадская «побудка»
Эту ночь, надо полагать, помнят все, кто остался жив, хотя прошло более сорока лет.
После налета катеров, длившегося около часа, никто уже не ложился спать. Этот боевой эпизод стали называть «английской побудкой», в отличие от других, бывших в истории Балтийского флота во время войны с немцами. К сожалению, ни писатели, ни историки не сделали подробного описания или анализа этого события. А оно стоит того. Лишь Леонид Соболев, бывший участником отражения налета на Кронштадт, посвятил ему шесть страниц в сборнике «Морская душа»; но, очевидно связанный боевым и аварийным расписанием на «Андрее Первозванном», он не видел того, что потом творилось на берегу. Однако он сделал хорошее дело, воздав должное Л. М. Галлеру. Командир «Андрея Первозванного» вовремя запретил огонь по объектам на воде, так как это грозило поднять на воздух наши заградители с минами, стоявшие на другой стороне гавани.
Достаточно сейчас сойтись двум-трем участникам событий той памятной ночи, как неизбежно, после обмена злободневными новостями, разговор приобретает соответствующую направленность:
— А помнишь «побудку» 18 августа?
— А попади торпеда в «Андрея» футов на десять дальше — и фукнул бы носовой погреб[16].
— А если бы не «Гавриил»?..
Будучи далек от мысли дать полный обзор «побудки» и связанных с ней последствий, полагаю, однако, что многое из этого рассказа, даже для участников, впервые станет известно, так как не один год я собирал архивные материалы и воспоминания очевидцев, чтобы дополнить первые впечатления, записанные в свое время.
До 15 августа включительно английские самолеты налетали на Кронштадт только по утрам или вечерам, почти в одни и те же часы, и, несмотря на полное отсутствие над островом Котлин наших истребителей, сбрасывали бомбы так неточно, что к налетам выработалось какое-то пренебрежение. Вот почему воздушная тревога в 3 часа 45 минут в ночь на 18 августа была воспринята кронштадцами без особого чувства беспокойства. Злые реплики не вовремя разбуженных людей можно было слышать вместе с грохотом незашнурованных ботинок на трапах, пока команды разбегались по боевым постам.
Через три-четыре минуты все были на своих местах.
Не обошлось без курьеза.
У нас, на сторожевом корабле «Кобчик», для стрельбы по самолетам имелась только одна английская 40-миллиметровая автоматическая пушка фирмы «Виккерс», которая по традиции, перенятой из лексикона бывших хозяев (когда они были союзниками), называлась «пом-пом».
Этот самый «пом-пом» стоял на корме, на широком и низком банкете из стальных перфорированных листов. Для более удобного обслуживания автомата банкет был приподнят над палубой сантиметров на сорок. Под ним обычно хранились ящики с инструментом и запасными частями, к великому неудовольствию боцмана, так как там же скапливался всякий хлам. Установка прицела у «пом-пома» делалась самим стреляющим — на глаз, а старшина следил за питанием зарядника и за положением шрапнельных трубок.
В этот первый ночной налет бессистемный огонь зенитной артиллерии и нервное блуждание лучей прожекторов с фортов и кораблей начались без опоздания, но обстановка оставалась неясной: где самолеты? сколько их? почему кто-то стреляет в нас с воды?
Встав за первого комендора, застегивая бушлат и одновременно поворачивая голову, чтобы найти цель, я временами подкручивал горизонтальное и вертикальное наведение пушки.
Подносчик запасных лент, выскочивший в одном белье, нырнул под банкет, пытаясь извлечь какой-то ящик. В это время со стороны Лесных Ворот в нашу сторону полетели светящиеся жучки с тонким и противным свистом. Ощущение было новое, незнакомое и невыносимое. Если бы меня не прикрывал «пом-пом», к которому я прижался всем телом, не знаю, хватило ли бы нервов, чтобы не броситься плашмя на палубу[17].
Послышался сдержанный стон телефониста кормового поста. Тело его тяжело сползло на палубу.
Подносчик, выглянув в этот момент из-под банкета и заметив светлячки трассирующих пуль, с криком нырнул обратно, но застрял. Просвет был мал для его комплекции.
Тогда старший комендор Иван Капранов, также впервые в жизни попавший под обстрел светящимися пулями, подошел к «страусу» и дал ему ногой такого пинка, что, очевидно, у полуголого вояки из глаз посыпались не менее яркие искры.
— Во-первых, — кинул старший комендор, — после спуска флага всякие церемонии отменяются. Поэтому ты зря англичанину кланяешься! А во-вторых, он твоего зада не боится. Лучше покажи рожу, — может, больше его испугаешь!
После этой сценки весь расчет «пом-пома» действовал безукоризненно.
Увидев тень, мелькнувшую в просвете облаков, я открыл огонь. А раз вы стреляете — в бою уже значительно легче: некогда думать ни о чем другом, кроме страстного желания сбить врага.
Никогда не надо оглуплять противника. Это не только не объективно. Это невыгодно, особенно для будущего.
Но если вредно показывать врага глупее и слабее, чем он есть на самом деле, то еще вреднее его перехваливать. Поэтому в дальнейшем будет показан не только частный успех англичан, но и выгодные условия, в которых им пришлось действовать, и ошибки, допущенные как командованием флота его величества, так и бравыми исполнителями налета. Нам кажется, что некоторая поучительность этой операции не ослабла до сего дня.
Английский налет на Кронштадт в ночь на 18 августа 1919 года был задуман хорошо, но выполнен отнюдь не блестяще.
Ночь была лунная. На большой высоте медленно плыли облака, похожие на большие льдины, края которых подсвечивались сверху. Поэтому на земле (и на воде) было почти совсем темно.
Изредка луна пробивалась между облачными полями и, как прожектор, на несколько секунд освещала отдельный кусок местности.
Общий рисунок неба можно было бы назвать мраморным.
Безветренно. Почти штиль. Воздух прозрачный.
В просветах облаков то ли видны, то ли чудятся в разных направлениях английские самолеты. Но сколько? Пять или десять?
Бомбы сбрасывают очень экономно, больше у Пароходного завода, доков или на корабли заводского ковша и в Средней гавани.
Из-за того что самолеты идут не вместе и показываются то здесь, то там, огонь зениток ведется ожесточенно, но бессистемно. К просветам между облаками прибавляются светящиеся в луче прожектора пушистые комки разрывов зенитной шрапнели и осколочных снарядов.
Стреляю почти наугад, прерывистыми очередями. Невозможно было не пытаться сбить врага. Очевидно, и другие стреляли так же.
Было много непонятно. Почему самолет, отбомбившись, отойдя за границу огня, снова возвращается к стоянкам кораблей? Почему от ворот гавани, а затем с ее середины кто-то, быстро кружащийся на воде, щедро поливает всех нас пулеметным огнем, трассирующими пулями? Расчет противника ясен — загнать под укрытия прислугу зенитной артиллерии. Частично это англичанам, должно быть, удается. С «Петропавловска» передают в большой мегафон: «Прекратите огонь! Вы нас демаскируете!»
Продолжаем стрелять. Если все будут действовать по принципу «не демаскировать своим огнем», от английского короля можно получить благодарность.
Откуда все же на воде быстроходная платформа с пулеметом, попадания из которого в борт и башни линкора (абсолютно для него безвредные) напоминают чиркание невиданно большой спичкой?
Догадался! Кричу Капранову:
— Это подбитый самолет! Не хочет сдаваться… Пытается удрать тягой мотора!
— Похоже!
Самолет (вернее, его пулемет) скрывается в воротах гавани. Ну, теперь слово за эскадренным миноносцем «Гавриил», который в дозоре на рейде прямо против выхода. Там, очевидно, тоже жарко, так как слышны орудийные выстрелы и виден столб, воды от взрыва, но новые впечатления отвлекают внимание в другую сторону.
У носа «Андрея Первозванного», стоящего недалеко от нас кормой, к Усть-Рогатке, вдруг поднимается громадный столб воды, выше фок-мачты. Почти одновременно ощущается тяжелое «ух!», и по ушам и всему телу бьет мощная воздушная волна.
С нашего орудийного банкета, из-за причальной стенки, весь «Андрей» не виден, высятся только надстройки и мачты. Когда столб воды опал, все увидели, как мачты «Андрея» медленно начали склоняться вперед.
С момента подрыва «Андрея» события настолько убыстрились, а отдельные эпизоды стали наползать одни на другой, иногда сливаясь по времени, что о них невозможно рассказывать в строгой последовательности.
Сперва о самом «Кобчике».
Вслед за взрывом на «Андрее» из нашей кочегарки раздался нечеловеческий вопль. Он был непонятен. В нас попаданий бомб не было, а «шорт»[18], поливавший корабли пулями из «льюиса», меньше всего мог нанести ущерб кочегарам.
Комиссар А. Шилов, сам в прошлом кочегарный старшина, бросился вниз. Позже он рассказал.
Не зная, что делается наверху, но, догадываясь по выстрелам, что отражается налет самолетов, дежурный кочегар в положенное время решил добросовестно почистить одну из топок. Закрыв «дутье Гаудена», он открыл настежь дверные топки и приготовил ломик для взламывания пригоревшего угля. Неожиданно содержимое топки вылетело на кочегара. Пока на крик спустились комиссар, старшина и лекарский помощник, на кочегаре загорелось рабочее платье, а сам он потерял сознание. Пострадавшего увезли в госпиталь. Оказалось, что взрывная волна от борта «Андрея» через дымовую трубу «Кобчика» проникла в котел. Так как дверца была открыта и искусственное дутье выключено, воздушная волна «вдула» содержимое топки внутрь кочегарки.
Пострадавший остался жив, но получил сильные ожоги.
Наши потери: двое с пулевыми ранениями, один обожженный и один тяжело раненный падающим осколком зенитного снаряда.
Еще не успели извлечь обожженного из кочегарки, как один из сигнальщиков крикнул:
— Смотрите на «Память Азова»![19]
В наступавших предутренних сумерках было видно, как база подлодок, стоявшая по ту сторону гавани, ближе к заводу, медленно кренилась бортом к воде.
Как? Почему? Ведь будто и самолетов уже не слышно и не видно.
В тот же момент общее внимание невольно обратилось на Малый рейд, где последовательно взвились в воздух две зеленые ракеты и после нескольких орудийных выстрелов все озарились ярким светом горевшего на воде бензина.
Мы с Капрановым и боцманом забрались на верхнюю площадку главного компаса, но ничего понять не могли. Одно ясно — «Гавриил» цел! Значит, горит бензин самолета. Хоть одного-то уничтожили!..
В восточной части медленно развиднялось. Луны уже не было видно. Облака все той же формы не торопясь плыли по старому румбу, но без светящихся разводов! Где-то вдалеке, на северо-западе, ухали редкие выстрелы фортов.
4 часа 50 минут. Ни «шортов», ни огня зенитной артиллерии, очевидно, минут 15–20 нет. Мы были оглушены, поэтому не сразу заметили, что налет английских самолетов кончился и огонь по ним прекратился.
Комиссар сунул мне бушлат и строго проговорил: «Надень. Простудишься!» Не заметил, когда сбросил, — так было жарко, и в буквальном и в переносном смысле.
Вокруг «Андрея» суетились буксиры. Дифферент на нос и крен на правый борт не увеличивались, хотя, очевидно, он еще не сел на грунт.
Что-то на рейде догорало мерцавшим огнем. У «Памяти Азова» стеньги уже лежали параллельно воде. На оголенной подводной части борта возились люди. Других последствий налета не видно. Таким образом, мы на сторожевом корабле многого не знали. Только потом «баковый вестник» сообщил, что атаки на корабли в гавани производили не самолеты, а торпедные катера. Три из них потоплены огнем «Гавриила».
К лету 1919 года советские моряки почти ничего не знали о существовании торпедных катеров[20]. Причина нашей неосведомленности заключалась в том, что СМВ, как, по официальной терминологии Британского адмиралтейства, назывались эти катера, появились только полтора года назад. Хотя немцы уже видели их, англичане продолжали конспирировать, рассчитывая использовать эффект внезапности в последующих операциях, что им в какой-то мере удавалось. Поскольку после Октября 1917 года Британское адмиралтейство заняло по отношению к РСФСР крайне враждебную позицию, а с ноября 1918 года перешло к прямым военным действиям на море, нам пришлось познакомиться с торпедными катерами на практике совершенно неожиданно.
Первая статья о СМВ появилась в научном журнале только весной 1923 года за подписью сэра Д. Е. Торникрофта (главы известной фирмы) и лейтенанта Бремнера, о котором придется еще упомянуть, потому что он участвовал в налете 18 августа 1919 года.
Один из катеров, потопленных «Гавриилом», был нами поднят с грунта, и можно сказать, что тогдашнее английское техническое описание СМВ было близко к истине. Иначе обстояло дело с рассказом об использовании их против РККФ.
Торникрофт и его соавтор отмечают, что на СМВ возлагались задачи: несение дозора в Английском канале; атаки на базы немецких подлодок в Зеебрюгге и Остенде; постановка дымзавес для прикрытия больших кораблей. К дальним объектам катера должны были доставляться легкими крейсерами. По уверению авторов, несмотря на такое многоцелевое назначение, СМВ неизменно имели успех: потопили несколько вражеских миноносцев у бельгийского побережья, сыграли большую роль в атаке баз немецкого флота в канале и подорвали один вспомогательный крейсер, не считая транспортов. При этом англичане не имели ни одного случая потери катеров от артиллерийского огня.
Единственным печальным для них происшествием в Северном море был обстрел двух катеров немецким самолетом, который, пикируя несколько раз, перебил своими пулеметами большую часть экипажей.
Выводы, которые сделало адмиралтейство в 1918 году, можно свести к двум основным: катера — опасное оружие для противника, пока он еще не научился с ними бороться, поэтому фирме следует выдать большой заказ с заданием увеличить размерения СМВ для повышения их мореходности; как правило, СМВ должны действовать ночью, чтобы не попадать под огонь штурмующих самолетов[21].
Авторы не сказали главного: почему «владычица морей», имевшая в строю более двух десятков дредноутов перешла на использование таких малогабаритных кораблей, которые получили в самой Англии почти презрительное прозвище «москитных сил». Дополняя Торникрофта и Бремнера, надо сказать, что после Ютландского боя стратегия так называемых великих морских держав зашла в тупик. Оказалось, что прошли те времена, когда линейные корабли решали проблему господства на море. Подводные лодки реально угрожали коммуникациям островной Британии.
Поделиться книгой: