Помоги проекту - поделись книгой:
Если бы британское морское командование правильно оценивало боеспособность нашего флота, операция 18 августа была бы спланирована иначе, а может быть, не состоялась вовсе. Вряд ли нашлось бы достаточное число желающих добровольно гореть в бензине только «ради орденов и чести».
Когда много лет спустя удалось разобрать записки и систематизировать архивные справки и выписки из иностранных источников, стало ясно, что для полноты картины не хватает еще одного звена — «Гавриила».
Ведь, бесспорно, что и мы и англичане, каждый по-своему, конечно, должны отнести эффектный финал этой ночи к экипажу дозорного корабля. И хотя кое-что помнилось из рассказанного командиром «Гавриила» В. В. Севастьяновым, все же автор счел необходимым дополнить этот рассказ впечатлениями фактических участников отражения, бывших на борту «Гавриила». В памяти встала печальная дата — 21 октября того же года, когда прославленный эсминец погиб на минах в Копорском заливе почти со всем экипажем. Вспомнилось и то, что двое спасшихся гавриильцев — В. И. Цыганков и С. Н. Качкин — позже были назначены на «Изяслав», где мы и познакомились.
Первым на письмо отозвался Василий Иванович Цыганков, бывший машинный старшина 1-й статьи. Сейчас он персональный пенсионер, живет в Ленинграде. Вот что он сообщил:
«…В ночь на восемнадцатое августа для отвода внимания был налет самолетов, которые сбросили несколько бомб… Затем три катера прорвались со стороны Петроградской пристани настолько близко от нас, что их волна хлестнула о борт „Гавриила“, а было темно… Пошли кривотолки: одни говорили, что гидросамолеты, другие — что катера. В гавани раздался один взрыв, затем второй. Командир снялся с якоря при первом обнаружении катеров, чтобы иметь свободу манебра, разворачивая корабль для стрельбы и для уклонения от торпеды, даже несмотря на то что машины на эсминце не были вполне готовы… Вдруг катера выскочили из гавани и открыли пулеметный огонь светящимися пулями. Команда прижалась к палубе. Торпеда, пущенная в „Гавриила“, взорвалась снаружи у стенки против линкора „Петропавловск“. В это время артстаршина Сергей Буховец ползком добрался до третьего орудия, зарядил его и дал выстрел. Зарядил второй патрон и, поставив прицел на глаз, еще раз выстрелил. Снаряд попал в катер — разорвало бак с бензином, который, воспламенившись, разлился по воде. Заревом осветило еще два катера, развивавших полный ход. На помощь Буховцу сел в седло четвертого орудия командир Андрюшихин и тремя выстрелами потопил второй катер… Плавающие на поверхности воды англичане стали кричать: „Камрад, спасай!“ У нас была спущена шлюпка, и матросы подобрали несколько человек. Их переодели в наше обмундирование, а раненых перевязали… Вот кратенько и все. Я не участвовал при их первом опросе на эсминце. Он происходил в кают-компании. Жаль, что нет в живых машиниста Жигоцкого, который хорошо владел английским языком и был при опросе переводчиком. Из комсостава „Гавриила“ никто не спасся 21 октября… Трудно за сорок лет все удержать в памяти, могут быть и ошибки».
Нет, память не изменила старому гавриильцу. Его воспоминания совпадают со сведениями архивных материалов, а некоторые штрихи хорошо дополняют историю участия королевского флота в борьбе против первой социалистической республики.
Остается добавить, что, когда команда легла на палубу, чтобы не нести напрасных потерь, а Буховец и за ним Андрюшихин взялись за штурвалы наводки, сразу нашлись и помощники для подачи патронов, в числе которых можно назвать комендора Хазова, артстаршину Лукьянова, содержателя Лихушу и других.
Немного погодя отозвался бывший электрик «Гавриила» — полковник в отставке Семен Никитич Качкин.
Сохранившийся дневник позволил тов. Качкину написать очень обстоятельное письмо с любопытными подробностями. К чести корреспондента, надо отметить его предпосылку, приведенную в начале послания: «…Правда, дневник иногда требует проверки… Только на память полагаться нельзя». И все же удивляешься, что его воспоминания так мало расходятся с картиной, которую удалось восстановить после анализа других источников.
Оказались и расхождения. Так, например, вместо трех С. Н. Качкин насчитал четыре катера, потопленных огнем «Гавриила». Но если учесть ночную темноту, скорость катеров, маневр миноносца, уклоняющегося от торпеды, когда атакующие показывались то с одного, то с другого борта, и если вспомнить мерцающее освещение (вернее, ослепление) от горящего на воде бензина и блеск выстрелов «Гавриила», то подобная ошибка станет вполне понятной. А таких заблуждений, как производство командира катера № 24 Нэпира в командира дивизиона и в лорда, не избежал почти никто. Результаты работы следственной комиссии не опубликовывались, а Нэпир оказался старшим из офицеров, взятых в плен, и был потомком лорда Чарльза Нэпира [31].
Вот почему нецелесообразно приводить полностью воспоминания бывшего электрика и хочется показать только те места, которые подтверждают наиболее существенные факты и позволяют глубже понять боевое мастерство гавриильцев и сомнительные моральные качества наших противников.
Итак, слово предоставляется С. Н. Качкину, боевой пост которого позволял многое видеть лично: Качкин был хозяином «керосино-динамо» — вспомогательного агрегата, который помещался в надстройке около миделя (середины корабля).
«…С наступлением темноты вышли из гавани в очередное дежурство и бросили якорь на малом рейде против входа. Объявлена часовая готовность…
Долго не расходились в эту ночь (разговоры, песни и даже танцы под баян). Но к трем часам все, кроме вахты, спали…
Сначала был дан сигнал воздушной тревоги, когда в гавани раздался взрыв бомбы, а в небе послышались звуки пропеллеров…
Сигнальщики, которые слышали разговоры командиров на мостике, подтвердили, что появившиеся из-за угла Военной гавани катера были приняты в первые секунды за гидросамолеты. Поэтому позже поданный сигнал боевой тревоги оказался неожиданным…»
Интересен вывод тов. Качкина на основании этих наблюдений. Он убежден, что если бы англичане не послали самолеты раньше катеров, то атака последних оказалась более внезапной и, возможно, принесла бы интервентам значительный успех.
«На мостик, где уже был командир В. В. Севастьянов, спокойно поднялись начальник дивизиона Ростовцев и дивизионный комиссар Флягин…
Нам ясно были видны огненные шнурки светящихся пуль… Приходилось нагибаться или ползти на брюхе… но все добрались до своих постов…»
Далее, когда катера были опознаны, прозвучали первые выстрелы пушек «Гавриила».
«…У „керосинки“ я обернулся и увидел: взвилась ракета густо-зеленого цвета и, раздвоившись вверху на два ярких шарика, исчезла в воздухе…
Катера мчались бешеным ходом вдоль левого борта, поливая нас из пулеметов фосфорическими пулями…»
Затем описывается такая же картина с правого борта.
«Еще выстрел… Вспыхнул бензин и, разливаясь по воде, горел, ярко освещая нас, свои катера и водное пространство… Англичане, стоя в воде, продолжали строчить из пулеметов…
Новый выстрел, и комендор кормового орудия Антон Кронберг (латыш), подпрыгивая, радостно кричал: „Есть третий! Есть!“
Срочно спустили шлюпку, на которой в три очереди доставили девять пленных англичан… в том числе командира дивизиона, которого наши ребята приняли на борт и осторожно провели в кают-компанию. Еле передвигая ноги, он печальным взглядом окидывал нас, стоящих коридором.
Англичане, наверное, думали, что большевики сейчас начнут их есть живыми. Глаза блуждали, и было заметно, что они мучились неизвестностью.
Наш фельдшер перевязал раненых… У каждого на правой руке блестела золотая массивная браслетка с пластинкой, на которой выгравирована принадлежность к флоту и адрес.
Переодели в наше чистое белье. „Совсем стали как наши“, — улыбаясь, сказал один из кочегаров. Комиссар распорядился, чтобы им подали горячий чай с черным хлебом…»
Дальше следует беседа Ростовцева с Нэпиром (о попытках дедушки последнего; о том, что за всю войну с немцами они потеряли только один катер и им неясно, каким образом большевикам удалось утопить несколько).
«В дальнейшем англичане упорно отрицали наличие у них торпед, так как они якобы пришли для обеспечения гидросамолетов, чтобы подбирать летчиков с аэропланов, подбитых зенитной артиллерией…»
Гавриильцам пришлось показать Нэпиру зияющий свежий пролом в наружной стенке гавани, который мог быть сделан только взрывом торпеды. Но англичане упорствовали.
«Видя, что они явно врут, Ростовцев не пожелал больше с ними разговаривать…»
С. Н. Качкин не дает разъяснения этому факту, но он по-своему характерен и заслуживает внимания.
Ясно, что, напуганные своей же собственной пропагандой, интервенты ожидали стихийную реакцию со стороны «свирепых и некультурных большевиков». А в таких случаях (на практике колонизаторов с дикарями) важно погасить первый импульс, затянуть развязку, чтобы победители остыли. Отсюда эта нелепая ложь, которая все равно должна была раскрыться. Но, убежденные в наивности и технической неграмотности наших моряков, в их фанатизме и в отсутствии дисциплины, интервенты показали себя настоящими дикарями и рабами буржуазных предрассудков. Они совсем не знали, с кем имеют дело, и не представляли себе, как революционный энтузиазм сочетается с высокой дисциплиной и сознанием революционного долга. Да и что они могли знать о гуманных идеях марксизма-ленинизма, на основе которых строилась новая жизнь в новой России!
Человеческое отношение при полном отсутствии не только ругани, но даже упреков заставило англичан сразу же отказаться от глупой лжи. И для этого не потребовалось, чтобы «остыли» большевики, а достаточно было немного проясниться мозгам у добровольцев флота его величества.
«…Только приготовились попить чайку и немного отдохнуть, как вдруг слышим воздушную тревогу. Командир Севастьянов отдал в рупор приказание: „Лишним укрыться вниз!“ В воздухе над Кронштадтом над местом ночного боя и над нами, на большой высоте кружились самолеты, которые затем пошли обратным путем восвояси…
21 августа к пристани Петровского парка ветром пригнало обгорелый труп английского моряка. Образовалась толпа. Кто-то пытался снять золотую цепь — браслет с правой руки, но проходившие мимо наши ребята о трупе сообщили в госпиталь, а браслет сдали командованию…»
Теперь на основе архивных материалов можно подтвердить, что это был командир «СМВ» № 62 лейтенант Брэд, которому удалось проскочить в гавань, но не удалось прорваться обратно мимо «Гавриила».
Браслет (кстати сказать, не золотой, а позолоченный) с опознавательным номером был позже передан по приказанию командования старшему из пленных — Нэпиру. А кусок красного дерева от обшивки катера Брэда до сего дня экспонируется в Центральном музее Советской Армии, чтобы наш народ не забывал о сюрпризах, которые могут внезапно преподнести капиталистические державы, даже «не находящиеся в состоянии войны» с Советским Союзом. Ведь фашистское нападение 22 июня 1941 года заимствовано из того же арсенала империалистов, только осуществлено оно было в более грандиозном масштабе.
Концовка письма тов. Качкина может послужить концовкой для этого рассказа:
«Вечером 22 августа я увидел на рейде, недалеко от ворот гавани, буксир с краном, который поднимал затопленный английский катер… Из воды показалась поврежденная рубка, в котором стоял обгоревший моряк, зажатый у штурвала, не успевший снять правую руку с рычага. Так и застыл на своем посту.
Зрелище поистине ужасное! Вдали от родины сложил голову, и за какое дело?!»
Итак, комбинированная операция британского флота, внешне эффектная, неплохо задуманная и порученная очень смелым людям, по сути дела, провалилась.
Предполагалось не только взорвать лучшие корабли Балтики, включая две подводные лодки, но даже, разрушив батопорт большого дока, лишить нас возможности ремонта линкоров, если бы они не взлетели на воздух, а отделались подводными пробоинами.
В случае удачи операции не только морское направление на Петроград оказалось бы открытым (противник учитывал и захват Красной Горки), но даже эсминец «Виттория» продолжал бы счастливо плавать, так как после 18 августа не существовало бы ни подводной лодки «Пантера», ни командира А. Н. Бахтина с замечательным экипажем.
Этот боевой эпизод наши моряки окрестили кронштадтской «побудкой», вложив в название иронический оттенок, потому что вспомнилось, как разбегались по боевой тревоге, спросонья, без бушлатов, а то и без брюк. Но когда прояснилась история этой операции и были сделаны соответствующие выводы, оказалось, что 18 августа мы проснулись от беспечности, от недооценки возможностей врага и увидели много недостатков своей системы обороны.
Но проснулись не только кронштадтцы.
Неожиданные потери и срыв выполнения почти всех задач (кроме подрыва «Андрея», которого хотели потопить, и старой базы «Память Азова», затонувшего вместо подводных лодок) заставили задуматься не только уцелевших английских матросов и офицеров, но и тех, кто их послал. Во всяком случае, о налете и гибели катеров адмиралтейство не рискнуло объявить открыто, и английский народ долго оставался в неведении (до публикации лживых статей в специальных журналах, и то много лет спустя).
Еще более неожиданным оказалось прояснение от дурмана европейской и американской пропаганды, твердившей о зверствах большевиков, и самых страшных из них — балтийских матросов.
Гуманизм кронштадтцев, соблюдение общепринятых обычаев войны и международно-правовых норм в отношении военнопленных пробудили сознание последовательно проследить по тем письмам, которые англичане посылали домой.
Сподвижники Нэпира и ему самому не разрешили в Англии публично рассказывать о том, что они видели в Советском Союзе, прикрывая этот запрет военной тайной. Но когда Эгар и Бремнер наконец написали о действиях флота его величества на Балтике, они не рискнули лгать о большевистских зверствах. Для 1923 и 1928 годов это было совершенно необычным, и секрет такой сдержанности объясняется тем, что их могли разоблачить другие офицеры и матросы, побывавшие в плену у советских людей.
Таково было влияние кронштадтской «побудки» на инициаторов этой операции, и мы можем считать его нашей политической и моральной победой.
Что касается вещественных итогов налета, то выше был показан своеобразный баланс потерь не в пользу интервентов. К этому надо добавить, что девять лет спустя Эгар мог позволить себе в ограниченной среде военно-научного королевского общества сказать: «К этому времени все наши предприятия против большевиков уже стоили нам 70 миллионов фунтов стерлингов».
Английский народ, конечно, об этом не знал.
Невольно возникает вопрос: зачем были истрачены такие громадные средства, выжатые из налогоплательщиков, причем истрачены безрезультатно? Принося тяготы и страдания советским людям, подобные операции не могли остановить победного строительства первого пролетарского государства.
Последнее замечание.
Всем известно, что для советской доктрины главной ценностью являются не фунты стерлингов, а люди. Если подвести итоги операции под этим углом зрения, то оказывается, что кронштадтцы потеряли двух человек (один на «Памяти Азова» и один на «Андрее Первозванном»), а британский флот сгоревшими и убитыми — девять, взятыми в плен — тоже девять.
Пленные, после того как залечили у нас свои раны, были обменены на советских граждан. Остается открытым вопрос, заданный балтийским электриком Качкиным: ради чего сгорели три молодых и храбрых лейтенанта и шесть не менее отважных и здоровых матросов, брошенных британской политикой под дула советского дозорного миноносца «Гавриил»? Очевидно, ради политики твердолобого правительства Великобритании, по секретной директиве которого адмиралтейство тайком послало эти катера на Балтику.
Воровато пришли они в Бьорке и спрятались в Териоках, где втайне задумали операцию, торопясь, чтобы комитеты «Руки прочь от России» не смогли сорвать их планов. Скрытно напали, потеряв людей и катера. А те, которые уцелели или избежали плена, повернули вспять и позже тайком ушли в Англию. Секретно выдавали награды, скрывая от народа действия флота, и стыдливо обошли этот эпизод в официальной истории: нечем было гордиться.
Это и есть подлинный итог кронштадтской «побудки».
«Коммунист» в походе
Бывший «Михаил Лунд», а ныне «Коммунист», принадлежащий Государственному балтийскому пароходству, целую неделю гостил у себя на родине — в Зундерландском порту, где тридцать два года тому назад появился на свет. Целую неделю развевался на нем красный флаг, дразня англичан. Наконец все было готово: трюмы до отказа наполнены углем, вновь приобретенный якорь поднят на место, пары разведены, все формальности с берегом окончены. Можно трогаться в путь. Нам предстоит пересечь два моря — Северное и Балтийское, чтобы доставить груз в Ригу.
Утром четырнадцатого ноября английские буксиры вытянули наш пароход на морской простор. А когда отдали концы, на мостике звякнул машинный телеграф, передвинув стрелку на средний ход. Корабль загудел, посылая прощальный привет крутым берегам Шотландии. А потом, взяв курс на зюйд-ост 62° минус 17° на общую поправку, устремился вперед полным ходом. Ветер был довольно свежий, но он дул в корму, увеличивая только скорость судна.
У камбуза смеялись матросы:
— С попутным ветром враз доберемся до Кильского канала.
— Через двое суток будем пробовать немецкое пиво.
На это кок, немец, всегда хмурый и такой серьезный, точно занятый изобретением вечного двигателя, отрицательно покачал головой.
— Нельзя так гадать.
— А что?
— Мы в Северном море, А оно может надуть, как шулер. Знаю я…
Кок замолчал, мешая суп в большой кастрюле.
Боцман, громаднейшие сапоги которого казались тяжелее самого хозяина, ходил вместе с другими матросами по верхней палубе, заканчивая найтовку предметов. Плотник, широкоплечий, с жесткими усами, опуская в водомерные трубки фут-шток, измерял в льялах воду. Покончив с этим, он поднялся на мостик и доложил вахтенному штурману:
— В трюмах воды — от пяти до семи дюймов.
— Хорошо.
Серые облака заволакивали синь. Катились волны, подталкивая корму. «Коммунист», покачиваясь на киль, шел ровным ходом.
На корме крутился лаг, жадно отмеряя мили пройденного расстояния.
На второй день с утра ветер стал затихать. Прояснилось небо. По-осеннему холодно светило солнце.
Матросы, свободные от вахты, ютились на машинном кожухе, около дымовой трубы, где было тепло. Я уже не раз слушал здесь их разговоры. Вспоминали о недавнем прошлом, когда вихри революции перебрасывали людей с одного фронта на другой, — от Балтики к берегам Белого моря, из холодных равнин Сибири на могучие хребты знойного Кавказа.
— Да, горячее время было, — заключил один.
— Думали, что никогда и конца не будет.
И сейчас же заговорили о другом.
— Эх, что-то наши жены теперь поделывают в Питере… — вздохнул пожилой матрос.
Молодой кочегар, игрок на мандолине, тряхнув кудрявой головой, весело засмеялся.
— Вот у меня хорошо: нет ни жены, ни постоянной зазнобы. Я люблю, пока лишь на якоре стою.
Боцман о своем мечтал. Он доволен был тем, что пароход шел в Ригу. Там живет его родная мать, с которой он не виделся четырнадцать лет.
— Неужели за это время ни разу дома не побывал? — осведомился я.
— Нет.
— Почему?
— Да все плавал. Я с малых лет по морям скитаюсь.
На мостике попеременно прохаживались штурманы, довольные хорошей погодой. Иногда слышался оттуда свисток и голос:
— Вахтенный!
— Есть!
— Как на лаге?
Матрос бежал к корме, заглядывал на циферблат лага и возвращался на мостик с докладом.
— Восемьдесят два с половиной.
Штурман открывал вахтенный журнал и записывал.
После обеда погода начала быстро портиться. Ветер свежел. Завыли вентиляторы, послышался свист в такелаже. Из-за горизонта без конца выплывали облака и заволакивали небо, неслись быстро и низко. Старые моряки строго посматривали вокруг.
— Кажется, трепанет нас…
Другие утешали:
— Ничего. Не то видали. Выдержим…
А к вечеру, постепенно нарастая, разразилась буря. Надвигалась ночь, бесконечно долгая, угрюмо-холодная. Северное море, озлобляясь, стало сурово-мрачным. Пароход наш начал кланяться носом, точно прося у стихии пощады для своей старости. Но отовсюду веяло жестокой неумолимостью. Вздыбались воды и, взбивая пену, заклокотали. Седоволосые волны полезли на палубу, ощупывая и дергая каждую часть корабля, точно испытывая, основательно ли все укреплено.
Я взошел на мостик. Капитана не было здесь: он заболел и находился у себя в каюте. Кораблем управляли штурманы. Я обратился к ним с вопросом:
— Ну, как дела?
— Как видите, дела корявые.
В их отрывистых приказаниях матросам чувствовалось, что предстоит пережить нечто серьезное. Барометр падал. Буря усиливалась. Напрягая зрение, я впивался в разноголосо шумевшую тьму.
Вздымались волны, пенились, но казалось, что чьи-то незримые руки, потрясая, размахивали белыми полотнищами. Весь простор, густо залитый мраком ночи, находился в бешеном движении. Все вокруг, порываясь куда-то, неслось с яростным гулом, мчалось с дикими песнями. Вырастали водяные бугры и тяжестью обрушивались на судно.
Первый штурман, рослый и дюжий человек, заявил:
— Мы попали в крыло циклона. Это определенно.
Поделиться книгой: