Право безумной ночи

Отчего-то меня это совсем не радует. Не люблю я быть потерпевшей — это значит, что я сдалась.

Но я не сдамся.

5

— Люша, это безответственно, ты же сама понимаешь!

Так Марконов комментирует ситуацию вокруг моего здоровья. Которое, кстати, вполне уже восстанавливается, а боль, мучившая меня последние полгода, больше не возвращалась. Не знаю, что там отрезал Семеныч, но отрезал он явно что-то совсем ненужное.

— Ты сам-то как?

— Я сейчас в Испании. Приехал в свой дом — нужно немного отдохнуть, кое-что обдумать. Тут хорошо — море, солнце, цветы… Люша, денег я тебе переведу, не дергайся и выздоравливай. Об остальном же предоставь беспокоиться полиции и адвокату.

— Ага.

— Все, я пошел играть в теннис. Не кисни, все будет в поряде.

— Ты в Испанию надолго?

— Не знаю… Посмотрю. Как желание возникнет вернуться. Не лезь никуда, полиция разберется без тебя, а то знаю я тебя, примешься геройствовать.

Ну, да, тебе из Испании виднее. Ладно, Марконов, поглядим, что и как. А ты играй в теннис, тебе вся эта ситуация кажется невероятной, ты вообще очень брезгливо относишься ко всяким жизненным форс-мажорам, считая их результатом безответственности и плохого планирования, а потому я не стану ничего тебе говорить о своих мыслях и планах.

— Ну что, на выписку скоро?

Медсестра Вика вкатила ко мне в палату столик с орудиями убийства и принялась деловито перебирать все это добро. Вообще-то медики — странный народ. Вот взять хотя бы Семеныча. Ему сорок шесть лет, а он почти круглосуточно торчит в больнице или же летит куда-то кого-то там спасать. При этом я не представляю, когда же он живет, потому что он все время на работе. Или вот Матрона Ивановна, которая и вообще служит здесь почти полсотни лет — здесь и живет, в домике за больницей. Она здесь как бы на общественных началах работает, похоже, учитывая ее зарплату, но никому это не кажется ни странным, ни чем-то ненормальным. Они здесь живут какой-то своей жизнью — среди боли, страданий, чужих капризов и прочих таких вещей, которыми наполнены эти коридоры и палаты, потому что сюда никто от хорошей жизни не попадает. Не знаю, как они это вообще выдерживают. Раньше я думала, что абстрагируются, но, когда со мной случилось то, что случилось, они все реально обо мне беспокоились, каждый на свой лад, и я не знаю, как они все это могут наблюдать изо дня в день. Это ж спятить можно, если кто понимает!

Нет, с цифрами гораздо проще. Хорошо, что мне привезли мой ноутбук и я могу здесь работать, иначе с ума бы сошла от скуки. Шеф, похоже, этим фактом тоже весьма доволен, о чем свидетельствует увеличившийся размер моей зарплаты.

— Ну, что говорит твой-то?

— В Испанию уехал. Говорит, что я безответственная.

— Это он от ума говорит, конечно. А сам-то что ж глаз не кажет? В Испанию, значит, укатил, отдыхать? Ну-ну… А я вот хоть поглядела бы, что ж там за принц такой особенный, что ты ради него с моста сигать готова была. Никогда принцев не видела.

— Да разве в этом дело, что принц… И не из-за него это совсем, как вы все не можете понять. Просто так карта легла в тот момент.

— Нет, ну я знаю, куда мне — понять такие тонкие материи. А только, Олька, путный мужик рядом бы находился, а не по Испаниям разъезжал.

— Он и так много для меня сделал, хотя и не должен: я ему не жена, не любовница — мы с ним просто так дружим, а он…

— Конечно. Адвоката нанял и охранников. Ну, это очень просто, когда денег много, но это все так, без души. А сам-то он что?

— Вика, ты меня не слышишь. Мы с ним просто друзья.

— Ну да, ну да… Работай кулачком-то, возьму анализы. Нестоящий это мужик, вот ты что хочешь, а рыбья кровь у него! Хотя бы даже и друзья, а он в Испанию укатил — на солнышке греться. Еще оттуда тебе мораль читает, стервец. Вот ведь богатеи эти все такие и есть, наверное, чем богаче, тем больше у него тараканов в голове. Оттого и счастья нет у них.

— Да откуда ты знаешь?

— А к нам сюда всякие приезжают, к Семенычу оперироваться. Вот, ВИП-палаты для них заведены — не такие, как у тебя, хоть и у тебя хорошая, а эти так вообще с полным фаршем, так сказать. Ну а кто дежурит? Да вот мы же, ВИП-персонала для них все равно не положено. Они поначалу так себя несут — не подходи, кусаюсь, на кривой козе не подъедешь, а полежат здесь — и попускает их. И много чего рассказывают, а только общее у них одно: нет ни тепла человеческого у них в жизни, ни нормальной семьи, ничего. Те жены, на которых они женились еще в бытность бедными, стали со временем не нужны — не по статусу такой птице обычная баба, поменяли их на финтифлюшек модельных и телеведущих разных. А только не думали тогда, что, получая в жены такую девку, они получают просто куклу. И ей насрать в три кучи на его какие-то мысли, планы или просто на желания по-семейному поговорить, побыть вместе нормально, ей тусовки подавай, шмотки да цацки, да капризами замордует. И к старой жене возврата нет, тетки свои жизни уже поустроили, а кто и не устроил, те не простят обиды. Вот и маются — либо в одиночестве, ссыкух этих модельных пачками покупая на ночь, либо рядом таких стервей терпят, что ахнешь. Был у нас тут один, колбасный магнат. Миллионы нажил, а как прихватила поджелудочная, приехал сюда. А жена ему иногда звонила — типа, у меня все хорошо, купила себе каких-то шмоток, и вообще поехать бы на острова. Мужик доходит, от боли корчится, а у этой гангрены одни острова на уме. Так-то. Вот попомнишь мои слова, и твой принц найдет себе такую же побрякушку и маяты с ней получит по самую завязку. Они все на один салтык, Олька, им богатство в голову бьет так, что напрочь человеческое все отбивает — небожителями себя чуют. А только здесь, у нас, вдруг оказывается, что и у небожителей есть кишки, вот что. Ладно, не страдай, сейчас вот завтрак принесут тебе, а там и твои Двое из ларца нагрянут.

Это близнецов так прозвали в отделении. За две недели мои дети со всеми здесь успели познакомиться и завести приятельские отношения. У них и вообще это легко получается, я так не умею.

— Ну-ка, Ольга Владимировна, давай завтракать.

Это Матрона Ивановна завела себе привычку приносить мне завтрак — хотя я уже вполне могу и сама сходить в столовую, но она приносит мне тарелку с кашей, чай и булочку. Уж не знаю, зачем ей это надо. Ее не поймешь, занятная такая старушка.

— Скоро выпишут тебя. Может, и завтра. Знатная работа, золотые руки у нашего Валентина — вишь, снова как новая!

— Это точно. Только вот лет двадцать бы куда-то деть…

— Ты за эти лет двадцать детей подняла, так что если и деть куда-то, то вместе с ними только.

— Нет, дети мне нужны. А эти двадцать лет — нет, потому как не видела я ничего хорошего, прожила — вот как под забором! Ни счастья толком не видела, ни отдыха, ни покоя. Работа, работа, дети, проблемы, безденежье, и все надо вытянуть, и все чтоб кругом хорошо, да чтоб никто и подумать не мог, чего мне это стоит. Бог, похоже, меня ненавидит.

— Ешь кашу-то. Глупости болтаешь…

Каша больничная известно какая, но я за две недели отощала изрядно и хочу закрепить результат, а потому не позволяю близнецам приносить мне еду — достаточно и того, что здесь дают. Вот выйду отсюда и куплю себе развеселые джинсы в стразиках и вышивке, и пусть Марконов поглядит тогда…

— Бог, чтоб ты знала, на всех счастья припас, только самой не зевать надо. Ведь ухаживали за тобой мужики, что ж ты не пошла замуж? Ведь могла же.

— Да ну, Матрона Ивановна, то, что за мной ухаживало, не годилось ни в мужья, ни в отцы. Сплошь неудачники какие-то, которым опора в жизни нужна. Ну, а у меня есть кого тянуть, мне еще один рот не прокормить. Да и не могу я уважать мужика, который ничего в жизни не добился. А если не уважаю — любви нет, и постели тоже нет, потому что я такого и не подпущу к себе. А нормальные не попадались, одни слабаки тянутся…

— Это оттого, что ты по жизни — генеральша. Тебе генерал только и нужен, а сержанта ты не видишь. Оно и правильно, конечно — однако ж дети выросли, скоро свои семьи позаведут, а ты все одна.

— Я уже привыкла к этой мысли, и она не доставляет мне больше дискомфорта.

— Однако ж прикипела к этому, который охрану прислал.

— Потому что его есть за что уважать.

— Может, и есть. А вот любить его за что?

— Есть за что.

Марконов — единственный из встреченных мной людей, который реально сделал мою ношу легче. И не потому, что чего-то хотел от меня, а просто так. Ну, вот как человек, вытаскивающий на берег утопающего — вытащил и ушел, и ничего особенного он в своем поступке не видит, и благодарности не ждет, и не понимает даже, за что его благодарить пытаются — это для него дело обычное и понятное, он не знает, как по-другому можно. Вот за это я его люблю — за то, что настоящий.

— Что ж ты теперь, на работу вернешься?

— Ну, да. Жить-то на что-то надо.

— Оно-то так… Не слыхать от полиции вестей?

— Да я с самого начала была уверена, что никто никого не найдет. Это же полиция. Тупые неудачники и ущербные личности.

— Все у тебя не такие… Надо бы тебе добрее к людям быть.

— Ко всем без разбору? Ну, нет. Знаете, Матрона Ивановна, мне вот животных всех жалко, птиц жалко, насекомых… Цветы жаль и деревья. Даже муравьев. А людей… Нет. Повидала я людей, так что я с разбором добра.

— Да это я поняла уже. Ну что, вставай, принцесса, — скоро обход, а потом тебе к Василию Игоревичу идти. Давай посуду-то отнесу на пищеблок.

Василий Игоревич — молодой врач-реабилитолог, которого я поначалу жутко стеснялась. Все мне казалось, что подо мной сломается его оборудование — и доска, сделанная по принципу средневековой дыбы, и легкие палочки на тонких канатах… Но нет, все прочное и накрепко зафиксировано. Теперь-то, когда я похудела, я не стесняюсь, да и парень он очень компанейский и веселый. И здорово помог мне, это факт.

— Твои-то, поди, сейчас заявятся.

— Может, и сейчас.

— Хорошие дети у тебя. Такие парни бравые — девки небось в дверь ломятся?

— Мальчишки заняты сильно — учатся, работают. Не до того им пока.

— Ну да дело наживное. Пойду я, заболталась с тобой.

Я не знаю, почему она приходит ко мне, но я как-то по-своему даже привязалась к ней. Хорошая старушка, очень такая… светлая. И я думаю о том, что совсем не против иногда приходить к ней в гости и пить с ней чай, говорить о жизни и просто присутствовать рядом.

Близнецы нагрянули через час после обхода. Матвей поставил на тумбочку вазу с тюльпанами, Денька на подоконник — другую такую же, но с розами. В последнее время мои дети снова стали моими детьми. Что-то новое появилось в их отношении ко мне, какая-то особенная бережность, которую они не демонстрируют, но я ее чувствую. И меня это радует, хотя я тоже не показываю этого.

— Цветы какие! Вот спасибо! Сразу весной запахло!

— Скоро сирень начнется, вот тогда-то! — Матвей садится верхом на стул у моей кровати, Денька располагается на табурете. — Тебя завтра выписывают?

— Семеныч сказал — да, завтра. Ух, как же я хочу домой! Кстати. Квартирант ваш съехал уже?

— Он через три дня в командировку должен ехать на целых три месяца, — Матвей умоляюще смотрит на меня. — Ну мам! Он тогда привез нас, а мы его позвали супа поесть — ночь была, наездился он с нами, а у нас супа целая кастрюля. Он согласился, и мы засиделись, заговорились — в общем, остался он спать на диване в гостиной. Да, я знаю, ты это ненавидишь, но выставить его было неправильно и неприлично. Утром мы в институт опаздывали, а о нем-то и забыли, ключей не оставили. В общем, пришли, а он еды сварил и… Он с женой разводится, квартира общая, она там, а он хотел у брата поселиться, но у брата какая-то проблема нарисовалась — в общем, никак. Ну, мы и предложили. Да он клевый дядька, мам, готовить нас научил, и так за жизнь с ним поговорить очень познавательно. Он археолог, раскапывает какие-то старые поселения, пишет книжки об этом и по миру поездил — в общем, много всякого интересного порассказал.

— Ну, поглядим.

Это, может, и хорошо, что дети были под присмотром. Но остальное вызывает у меня сомнения, и я не успокоюсь, пока сама не прощупаю этого типа как следует — мало ли, что можно рассказать двум балбесам, а меня не проведешь!

— Из полиции никаких новостей?

— Да какие новости! Смешно даже предположить, что они способны что-то выяснить.

А я выясню, вот как только выйду отсюда, так и примусь выяснять. Есть люди, которые мне помогут узнать, что происходит.

— Ну что, Оля, будем прощаться?

Семеныч доволен, а такое с ним случается нечасто.

— Теперь не забывай о терапии, Василий тебе все разъяснил, но через недельку приедь, покажись. На работу пока не выписываю, и дома тоже осторожно — тяжелого не поднимать, резких движений не делать, отдыхай, в общем, набирайся сил, а через недельку — милости прошу на прием!

— Спасибо, Валентин Семеныч!

— Кстати, там у тебя Валерка живет… В общем, я зайду сегодня вечерком, ты не против? А то и не увиделись с ним толком.

— Конечно.

Мне настолько дико, что в моей квартире живет совершенно чужой мужик и что суровый Семеныч собирается прийти и навестить его… В общем, полный разрыв шаблона.

— Что, Оля, пора собираться?

— Да. Вот близнецы приедут, одежду мне привезут — и в путь. Матрона Ивановна, я вам очень благодарна за все. И если вы не против, я бы хотела иногда навещать вас.

— А чего мне быть против. Конечно, навещай, где мой дом, тебе известно, и тебя я всегда с радостью приму.

— Я вот только спросить хотела… Помните, в тот день, когда меня отравить пытались… Мне сквозь сон слышались ваши слова — какие-то странные…

— Это защитные слова, оберег, что читается на дочь. У тебя нет матери, у меня нет дочери — вот и прочитала я его над тобой, чтоб враги никакие не одолели тебя. Считай, удочерила тебя, неприкаянную.

— Но почему?!

— Надо так, — Матрона Ивановна вздыхает. — Есть вещи, которые нужно сделать только так, а не иначе, и другого ответа не ищи. Так что навещай меня, конечно, ты мне теперь родня.

Я чувствую себя очень странно. И приятно это слышать, и не понимаю я, отчего эта женщина выбрала меня. Я ведь не самая добрая на свете, и людей, в общем, избегаю — если меня не вынуждают к общению какие-то обстоятельства. Только Марконов стал исключением, но он и вообще во многом для меня исключение.

— Давай вещички твои соберем, где сумка-то? Не забудь ничего, примета плохая — забыть что-то в больнице, значит, вернешься сюда.

— Ой, нет, я не хочу.

— Да кто же в здравом уме такого захочет.

Я собираю свои вещи, но это глупо делать в халате и тапках, а другой одежды у меня нет. Та, что была на мне в момент, когда я попала в больницу, пришла в негодность, и близнецы сказали, что к выписке притащат новую одежду, из моего шкафа. Правда, я значительно похудела за это время, но доехать до дома в обвисшем платье все-таки смогу.

— Можно?

Высокий симпатичный мужик в джинсах и клетчатой рубашке, наброшенной поверх черной футболки, стучит в дверь. Ну, чисто символически — дверь-то открыта.

Я удивленно смотрю на него — что ему здесь надо? Он явно ошибся палатой.

— А, Валерик! Что ж ты, сынок, не заходил так долго?

— Да хотел дать вам время поговорить, — он ставит на кровать пакет. — Вот, Ольга Владимировна, ваша одежда. Мальчишкам в институте пары передвинули, они не смогли приехать, так я сам привез.

— Ну и молодец, — Матрона Ивановна гладит его плечо. — А то ведь затосковала наша птичка в больничных стенах. И то сказать — весна какая на улице, а она здесь взаперти мается!

Я смотрю на все это и пытаюсь как-то склеить впечатления. То есть вот этот мужик и есть тот самый бородатый троглодит, который стащил меня с моста, который ударил близнецов, который пробрался в мой дом и… Бог знает, что еще, но если бы мне сейчас сказали опознать его, я бы с чистой душой поклялась, что впервые его вижу. Разве что голос похож, но мало ли на свете похожих голосов.

— Тогда вы одевайтесь, а я за дверью подожду. Это ваша сумка? Ничего не забыли? Примета плохая — оставить что-то в больнице.

Я молча пялюсь на него, не в силах произнести ни слова. Наша первая встреча происходила при таких обстоятельствах, что мне и вспоминать не хочется, да и поругались мы с ним тогда здорово.

Он подхватывает мою сумку и выходит.

— Ну, чего застыла? Давай, Оля, одевайся — и домой, — Матрона Ивановна достает из пакета вещи, аккуратно раскладывает на кровати. — Ишь, материя какая — и не измялась почти. Сейчас наденешь, и совсем расправится. Платье-то красивое, и кофточка хоть куда.

Платье это я вижу впервые, как и кофточку. Они совсем не в моем стиле, зато очевидно, что моего нынешнего размера. Судя по всему, притащив шмотки из магазина, близнецы их постирали — все-таки не зря я их приучала к порядку. И колготки моего оттенка, самые светлые. Белье вышитое, кружевное, тоже новое… А вот туфли — мои, удобные, с бантиком. Обувь и белье — единственная вольность, которую я себе позволяла в одежде. Белье, кроме меня, все равно никто не видит, а потому можно покупать все, что нравится, а туфли у меня все на низком ходу, зато в бантиках и цветочках. Это мой ответ Чемберлену — Его Величеству Дресс-коду, будь он неладен.