Бей первой, леди!

Цыганка завизжала — протяжно, пронзительно и высоко, ей даже воздуха набирать не приходилось, визжала на одной ноте и заткнулась только тогда, когда Макс толкнул ее на пути рядом с теми, где еще грохотал товарняк. Цыганка не удержалась, споткнулась, Макс схватил ее за волосы и дернул назад, крикнул в ухо:

— Где взяла, спрашиваю? Когда, у кого?

Сквозь слезы и грохот колес расслышал что-то вроде: «Девушка подарила, молодая, красивая, сама подарила и ушла». Лицо у Макса при этом сделалось такое, что цыганка заткнулась и пробормотала уже совсем другое, какой-то бессвязный набор слов, и Макс разобрал в нем «теплотрасса».

— Пошли, покажешь, — приказал он и, едва мимо проскочил последний вагон товарняка, поволок цыганку через рельсы обратно к вокзалу и рынку, не обращая внимания ни на любопытные взгляды, ни на сигналы машин и скабрезные шуточки, что неслись со всех сторон.

Идти пришлось минут десять — обогнули рынок, вышли к старому, еще дореволюционной постройки дому с кучей угля у единственного подъезда, прошли мимо его облезлой стены и повернули за угол. И еще раньше Макс заметил остальных цыганок — они шли поодаль, но молчали, приближаться не рисковали, но и не отставали. Он пару раз глянул на них, давая понять, что все видит, те останавливались, но ненадолго, тащились следом за ревущей товаркой, однако отбить ее не пытались.

За домом обнаружился огромный пустырь, заваленный строительным мусором и прочим хламом с ближайшего рынка: коробками, ящиками, мятыми банками и битым стеклом. И показались толстенные, обмотанные драной стекловатой трубы теплотрассы, они уводили в заросли крапивы и полыни. Макс встряхнул цыганку за шкирку пестрого платья, и та показала рукой влево:

— Там была. Может, ушла, не знаю. Отпусти.

— Ушла — искать будешь. Не найдешь — тут закопаю, — пригрозил Макс, разглядывая окрестности. Ржавые трубы уходили в обе стороны, терялись в траве, он толкнул цыганку вперед, к тому месту, что она показала, сам шел по тропинке следом. А что — хорошо тут, удобно: тихо и вокзал рядом, самое место, чтобы доверчивых потрошить. В переносном смысле, конечно.

И увидел Юльку. Она сидела спиной к нему на трубе, сидела, опираясь локтями на колени и опустив голову. Волосы растрепаны, как и вчера, висят лохмами, но красиво отливают на солнце каштановым и золотым, острые лопатки шевелятся под футболкой, джинсы того гляди свалятся, если бы не толстый кожаный ремень, что держит их на бедрах. И сразу легко стало на душе и спокойно: жива, слава богу, жива и здорова, а с остальным сейчас разберемся!

Юлька услышала шаги за спиной и обернулась, посмотрела на Макса странно: то ли узнавала его, то ли нет, щурилась, закрывалась ладонью от солнца. Посмотрела, отвернулась, потом снова повернула голову и спрыгнула с трубы: то ли бежать собиралась, то ли черт знает почему.

Макс толкнул цыганку перед собой, та сделала еще несколько шагов и уперлась, не желая идти вперед. Макс кинул сумку Юльке, та поймала ее, прижала к груди и так застыла, бестолково хлопая глазами за стеклами очков.

— Проверь, все ли на месте, — скомандовал Макс, и Юлька принялась перерывать содержимое «вещмешка».

— Кошелек… — Макс не дал ей договорить, кинул на трубу черный с золотом кошелек, Юлька открыла его, заглянула внутрь и бросила в сумку. И снова схватила ее, прикрылась, точно ожидая нападения, и смотрела на Макса вовсе уж бессмысленным взглядом. Цыганка, воспользовавшись заминкой, попыталась удрать, Макс бесцеремонно схватил ее за волосы, дернул, заставляя поднять голову.

— Она? — только и спросил. Юлька кивнула, едва не уронив очки, подхватила их и напялила кое-как, криво, но надежно.

— Все? — спросил он.

Девушка сказала:

— Еще кольцо было, я ей отдала. Пусть вернет, оно не мое.

— Слышала? — Макс пнул цыганку коленом пониже спины. — Кольцо гони, сучка, и проваливай. Еще раз тут увижу — и всю свору вашу перестреляю, на фиг, как собак! Я сидел, мне плевать, а тебя закопают, ребеночек сиротой останется.

Цыганка всхлипнула, потом разревелась и вытащила из-под юбок маленький узелок, размотала тряпку и подала Максу широкое золотое кольцо с маленькими бриллиантами. Не девичье украшение, скорее, мужику подойдет, даже ему впору будет, он не любитель. Он обручальное только носил, недолго, правда, но уж так ему карта легла.

— Это? — Он показал Юльке кольцо, та схватила его и нацепила на средний палец, сжала руку в кулак. Смешно на нее было смотреть и жалко до невозможности: попалась девчонка на цыганскую разводку, жениха, поди, посулили, богатого и красивого, она и купилась, деньги и золото отдала. Ничего, урок ей будет. А то: в Москву, в Москву… Все, баста, домой пора.

— Катись, курва. — Макс толкнул цыганку в спину, та пробежала по тропинке, споткнулась, грохнулась на колени. Охнула, вскочила, оглянувшись, подобрала юбки и помчалась к своим товаркам, что кучковались поодаль. Макс глянул на них, убедился, что они убрались куда подальше, подошел к Юльке и помог ей перелезть через трубу. Та дрожала, как промокший под дождем щенок, без конца поправляла очки и шмыгала носом, но не плакала.

— Я ей денег дать хотела. Она сказала, что ребенку есть нечего. Я достала кошелек, они все меня окружили и сказали, что мне будет счастье, что я добрая. Как здесь оказалась — не помню, потом ты пришел, — бормотала она, не смея поднять глаза.

Макс молчал, глядел в сторону на жирную полынь и роскошную крапиву. «Выпороть бы тебя, дрянь такая!» — Он вспомнил и лицо Левицкой, и перекошенного Рогожского, вспомнил, что так и не позвонил ему, и взял Юльку за руку, сжал, как цыганку недавно. Юлька пискнула и подняла голову, и Макс увидел, что глаза у нее красные и полны слез.

— Ревешь? Это хорошо, это правильно, — безжалостно сказал он, — так тебе и надо. Люди за тебя волнуются, а ты… Дура ты, Юлька, просто дура. Ладно, это не мое дело. Пошли отсюда.

И повел Юльку за руку к брошенной у школы «Приоре».

Чувство такое, что стрекозу на цепочке держит, даже не стрекозу — кузнечика, больно Юлька на него сейчас похожа. Только лохматого и бледного, еще дрожащего с перепугу, длинные пальцы дрожат, вцепилась в ремень сумки так, что они побелели. Но идет смирно, послушно, только по сторонам глазеет так, что очки сверкают. «Точно стрекоза». — Макс ухмыльнулся незаметно, достал брелок и нажал кнопку.

Юльку задвинул на заднее сиденье — та слушалась беспрекословно, даже не спросила, что за машина и откуда. Села, обхватила сумку и уставилась в окно, пока ехали через город, так и сидела, прикусив губу. Макс изредка поглядывал на девушку в зеркало заднего вида, убедился, что реветь она не собирается, и сказал:

— Юль, зачем? Зачем ты это сделала, объясни. Я никому не скажу, вот зуб даю.

Девушка чуть улыбнулась, откинула волосы с лица, но продолжала молчать. Глянула мельком, как звереныш, и снова отвернулась, намотала ремень сумки на ладонь. Максу вдруг показалось, что она сейчас выскочит из машины и сбежит, уже окончательно и навсегда, тем более что в пробке встали, поток еле ползет, и «Приора» постоянно спотыкается. Поэтому Макс в зеркало смотрел больше, чем на дорогу, и продолжал:

— Ну и чего ты добилась? Сбежать хотела? Помню, вчера слышал. Добегалась, дуреха? Как ты хоть до вокзала-то добралась?

— Попутку поймала, — проговорила девушка, не отрывая взгляд от окна.

О, заговорила, это хорошо, дальше легче пойдет.

— Молодец, сообразила, — искренне издевался над ней Макс, потом глянул в зеркало и решил, что с юмором, пожалуй, пора заканчивать. Юльке и так досталось по полной, урок она хороший получила, и вообще уже все закончилось. Хотя стоп — это вряд ли, у нее теперь опыт имеется. Кстати, насчет опыта…

— Камера — твоя работа? — спросил Макс, девушка помедлила и кивнула. Неслабо, выходит, она готовилась и в грозовую ночь свой план осуществила. Но зачем? Просто до вокзала прокатиться или до Москвы? Ей только пальцем шевельнуть — Рогожский ее лично как на крыльях домчит. А тут вокзал, бомжи, электричка… Странный выбор.

— Зачем… — снова начал Макс, но сменил тактику, вспомнил вчерашний разговор и решил зайти с другой стороны. — Мне тут сказали, что… в общем, я слышал, что тебя похитили зимой. Держали в подвале, кололи какой-то дрянью, и что мать заплатила за тебя кучу денег. Ты хочешь, чтобы это повторилось? — решил он понагнетать обстановку.

Это сработало, девушку точно морозом обдало, она поежилась и тихо ответила:

— Нет, не хочу. Я чуть не умерла тогда. Из-за этих проклятых денег. Я думала, что мне конец. — Она говорила так просто и обыденно о самом, наверное, жутком событии в своей жизни, что Максу стало стыдно. Такое и для взрослого мужика бесследно не пройдет, а тут задохлик, глупая девчонка, стрекоза. Но, по логике, она теперь безвылазно за забором сидеть должна и радоваться, что забор высокий, а вокруг полно охраны, а вот поди ж ты! Сбежала — и сразу вляпалась, ну, это ладно, это проехали, не в этом дело.

Пробка наконец тронулась, Макс смотрел вперед, прикидывая, как бы это безобразие объехать, и пока другого пути, кроме прямого, не видел. Подумал, что надо бы Рогожскому позвонить, предупредить, что везет их сокровище, но решил сначала кое-что для себя разъяснить, сам, а не с чужих слов.

— Хорошо, — сказал он, не забывая посматривать в зеркало заднего вида, — допустим, что ты чуть не умерла. Нет, я верю, верю, — торопливо добавил он, перехватив на себе полный злости и отчаяния Юлькин взгляд. Тут полегче надо, а то и правда из машины сиганет, с нее станется. — Так вот, я что сказать хотел, — начал он, осторожно подбирая слова, — ты зачем сбежала из дома, раз тогда так страшно было? Просто причину мне назови, и все, я никому не скажу. Человек я у вас новый, попал случайно и вряд ли надолго задержусь, так что не переживай, мне ваши дела без надобности, а болтать я не буду. Ну, валяй, колись, мне же интересно.

Юлька теперь смотрела строго перед собой, на дорогу, на встречные машины и дома, на людей, что шли по тротуарам, на собак, на ворон. Потом принялась разглядывать собственные пальцы, крутила вокруг среднего толстое золотое кольцо, подышала на него и потерла о коленку. Потом снова отвернулась к окну и сказала:

— Я ее боюсь.

— Мать? — с полоборота сообразил Макс. Все понятно, Левицкая следит за каждым шагом девушки, и это объяснимо: она тоже боится, боится нового кошмара с подвалом и разговорами по скайпу. Любой бы на ее месте боялся….

— Она мне не мать, — резко сказала Юля, — а мачеха. Это жена моего отца, он умер в прошлом году, и Левицкая убила его, чтобы забрать его деньги. А теперь от них ничего не осталось, и ей нужны мои. Но она их не получит, я постараюсь, можешь мне поверить.

Макс слегка обалдел от признания, но виду не подал. Зато получил подтверждение собственным домыслам: не зря он еще вчера заметил, что мать и дочь не похожи, думал, дело в другом, а оказалось совсем не так. Мачеха, значит, но падчерицу Левицкая любит как родную — такие эмоции, что он утром видел, подделать невозможно, да и незачем, если разобраться. Мачеха… Ну что ж, теперь многое понятно.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал Макс, — она тебя любит, а ты…

— Она мои деньги любит, — оборвала его девушка, — это целое состояние, мне оставил его отец, когда я еще была маленькой. Счет в швейцарском банке, вклад с процентами, что набежали за это время, дом в горах, квартира в Цюрихе — это все мое, и Левицкая этого не получит.

Дорога вывела их за город, и скорость тут можно было запросто прибавить, даже выжать из «Приоры» все, на что та была способна, но Макс этого делать не спешил. Наоборот — съехал в правый ряд и неспешно катил там, переваривая услышанное. Вот кто настоящая миллионерша — сидит на заднем сиденье и глазищами из-за очков сверкает, а Левицкая по сравнению с ней так, мелко плавает и вообще рядом не стояла. Счет в банке за границей — это ж обалдеть сколько денег, и папаша у Юльки, судя по всему, был не промах. Жаль, что умер, а так бы еще дочке миллион-другой подкинул, и совсем бы хорошо было.

— Да ерунда, — свернул он разговор на другое, — с чего ты взяла, что твоя мачеха виновата? Как он умер, твой отец?

Вопрос прозвучал резко и даже грубо, но голос девушки не дрогнул, и ответ поразил Макса еще больше. Он ожидал услышать историю в духе славных девяностых: про расстрел машины, например, или поджог дома, а ему негромко сказали: «Самоубийство», и все, думай теперь что хочешь.

— Тем более, — уже не так, но все еще уверенно сказал Макс, потихоньку набирая скорость, — видишь, он сам…

— Левицкая довела его, — спокойно сказала Юля, — довела до самоубийства. Он был крещеный, и в церковь ходил, и знал, что самоубийство — это грех. Он не сам, его довели или помогли. Это Левицкая, это она, сука, я ее ненавижу и боюсь. Она забрала себе отцовские деньги, а теперь подбирается к моим. Тварь!

— Что за выражения! — растерянно бросил Макс. Он окончательно растерялся и Юльке, конечно, не верил, но было в ее словах что-то, что отвечало его собственным ощущениям. Деньги, деньги, куда ни глянь в этой истории — везде деньги, и Юлька еще нахлебается в своей жизни бед из-за «желтого дьявола», уже нахлебалась, вот и сидит как пришибленная.

— А что — она может пользоваться твоим наследством? — спросил Макс. Познания его в этой области равнялись нулю, и с каждым Юлькиным словом у него крепло желание сегодня же уехать из поместья, завтра продать квартиру, отдать вдове долг и забыть об их существовании. Пусть сами со своими миллионами разбираются.

— Может, — сказала девушка, — если я умру. Тогда все мое перейдет ей. По условиям завещания, что вскрыли в Швейцарии после смерти моего отца, все имущество и деньги переходят моим ближайшим родственникам в случае моей смерти. Но при условии, что смерть будет расследована агентами банка, те проведут свое, независимое расследование, и в случае сомнений в естественности моей смерти все перейдет швейцарскому государству.

— Ну, это вряд ли, — пробормотал вновь потрясенный Макс, — чего тебе бояться, видишь, как отец все предусмотрел…

— Это еще не все, — сказала девушка, — деньгами я могу распоряжаться, когда мне исполнится двадцать пять, если я умру до этого дня рождения, то Левицкая тоже ничего не получит — все останется в Швейцарии.

«С ума сойти…» — Макс осторожно вел машину и пристально смотрел на дорогу, объезжал все ямки и выбоины так, точно вазу хрустальную вез. Сдуреть, как все у них запутано, а папаша Юлькин хорошо соображал, защищая дочку от всяких случайностей. Теперь понятно, почему ее отпустили тогда — годками не вышла, денежки свои в банке истребовать не могла, решили подождать, пока подрастет. А банкиры, ясное дело, в случае трагического исхода землю будут рыть, чтобы деньги из страны не ушли, и каким боком тут Левицкая — непонятно. Просто Юлька в себя пока после подвала не пришла, вот и мерещится ей всякое нехорошее.

— Поэтому я и хотела уйти из дома, дождаться своего дня рождения, улететь в Швейцарию и остаться там. И больше никогда не видеть ни Левицкую, ни ее любовника Рогожского, вообще никого и никогда. Понятно теперь?

Последние слова она почти выкрикнула, Макс глянул на девушку в зеркало: бледность у нее прошла, девушка раскраснелась, сняла очки, и вид у нее при этом стал вовсе уж беззащитный.

— И когда у тебя день рождения? — спросил Макс.

— В августе, через месяц, — сказала Юля, откинулась на спинку сиденья и отвернулась к окну, давая понять, что разговор закончен.

До моста ехали молча, Макс все никак не мог прийти в себя от услышанного, и более того: в душе крепло желание довезти Юльку до ворот поселка и там оставить, а самому смыться, уволиться по собственному и больше близко к забору не подходить. И до того это желание стало нестерпимым, до того нехорошие появились предчувствия, что Макс невольно стал продумывать, как бы этот план реализовать. А что — все просто: подъехал, охрану вызвал и свалил, пока его хватятся, он уже дома будет. И все бы хорошо, но с квартирой расстаться придется, а деваться некуда, тут уж не до жиру, как говорится…

Зазвонил, задрожал в кармане мобильник, Макс достал его, ухмыльнулся, глядя на экран: херр Рогожский собственной персоной. Выждал еще пару гудков и ответил, но его голос пропал в начальственном рыке:

— Еланский, я не понял! Ты где шляешься до сих пор, мы на вокзале давно! Я тебя сколько ждать должен…

Долго же заместитель Левицкой соображал или нарочно время тянул — черт его знает. Смешно получилось: его подручные обшаривают вокзал, он сам слоняется между палатками с шаурмой и пирогами, бесится, пеной, поди, плюется, и все впустую. Не знает, что птичка уже в клетке и клетка на скорости под сотню катит к поселку.

— Я домой еду, — отрапортовал Макс, — Юля со мной, все в порядке. Можешь поговорить с ней.

Юлька отозвалась с заднего сиденья такой витиеватой фразой, послала Рогожского в такие далекие дали, что Макс едва не покраснел. Зато Рогожский заткнулся, помолчал и сказал уже нормальным голосом:

— Понял, мы тоже выезжаем. Как там?

— Нормально, — повторил Макс и свернул с трассы на прилегающую дорогу, что вела через сосновый бор к поселку.

И вроде ехал быстро, скорость не снижал, и пробки в городе образовались нешуточные, но уже у ворот в зеркало заднего вида Макс заметил две машины. «Мазду» и «Ровер», что одна за другой летели следом и едва успели затормозить, чуть не впечатав «Приору» в ворота. Те уже поехали в сторону, Макс выругался сквозь зубы и завел машину на территорию поселка. План побега рухнул к чертовой матери, за рулем «Ровера» сидел лично Рогожский и не отставал от «Приоры» ни на сантиметр, тащился как приклеенный, «Мазда» ползла следом, отрезая путь.

«Вот зараза!» Макс остановил машину у ворот усадьбы, створка поехала вбок, а Юлька, молчавшая до этого, вдруг ожила:

— Ты обещал, что никому не скажешь.

— Обещал — значит, не скажу, — огрызнулся Макс. Злость неожиданно накрыла его, злость от чувства собственного бессилия: вот как получилось, что он теперь себе не хозяин и попал в прислуги к чертовой бабе? Вон она, на крыльце маячит, растрепанная, не хуже Юльки, бежать вроде порывается, но держится. Угодил как в гадюшник в этот особняк, и не выбраться теперь, пока вдове не надоест. А со смертью Юлькиного отца дело мутное и пахнет от него плохо, но когда деньги хорошо пахли? Макс бы последнее отдал, чтобы оказаться подальше от этого змеиного клубка, но так звезды встали, что деваться ему было некуда. Остановил «Приору» на лужайке и, глядя на Левицкую, что не выдержала и сорвалась с места, на Рогожского, что напролом пер к машине, сказал:

— От меня они ничего не узнают. Договоримся так: ты не сбежала, а решила сама съездить в Москву на электричке. Зачем, почему — ври сама, тут я тебе не помощник. И складно ври, чтоб не догадались.

— Спасибо, — Максу показалось, что Юлька сейчас заплачет, — спасибо тебе, ты мне очень помог.

И неизвестно, что она там им обоим наплела, но весь день и вечер было тихо, подробностями и деталями никто не интересовался. Ни Рогожского, ни Левицкой Макс в тот день больше не видел, наелся на кухне до отвала, поплелся к себе и упал на кровать. И не сон пришел, а забытье, от которого болит тяжелая голова, как с похмелья, и хочется снова заснуть, чтобы эта гадость прекратилась. Мысли одолевали самые разные, под конец Макс просто запретил себе думать о тайнах господ Левицких, решив, что не его это дело и с наследством они сами как-нибудь разберутся. С такими деньгами любой дурак жизнь свою устроит в любой точке мира, ему про долг думать надо и про обязанности, что на него Рогожский навесил. Он объявился уже ближе к вечеру, позвонил и сказал, что на сегодня отбой, а завтра в девять утра ждет Макса к себе. «Ничего, недолго осталось, и закончатся мои мучения». — Макс вышел из дома. Он решил пройтись перед сном, чтобы окончательно успокоиться и заснуть, желательно побыстрее, и ни в коем случае не думать, что принесет завтрашний день.

Утром ничего ужасного не случилось: телефоны молчали, завтрак был потрясающим, а Рогожский выглядел значительно лучше, чем вчера. Макса он ждал в той самой комнате, дверь в которую помещалась под лестницей, и внутри, как и ожидалось, находился пульт наблюдения с полутора десятка камер, расставленных по территории усадьбы. Два молчаливых молодых человека не сводили с мониторов глаз, на Макса внимания не обратили, и Рогожский отвел его в небольшой закуток, где стоял письменный стол с огромным монитором.

Закрыл дверь, предложил присесть, сам устроился напротив и после паузы сказал:

— Молодец. Быстро ты сообразил. Пока мои олухи телились, ты уже вопрос решил. Куда она ехать собиралась, не знаешь?

— Не сказала, — уверенно соврал Макс, — да я и не спрашивал. Не до того было.

Рогожский покивал, глядя в монитор, повозил по столу мышью и сказал:

— Ладно, будем считать, что испытательный срок ты прошел успешно. Я с Левицкой насчет премии тебе поговорю, думаю, она не откажет.

«Премия — это неплохо», — подумал Макс, мысленно прикидывая ее размер и сколько он получит на руки после вычета части долга. В любом случае деньги лишними бы не были: в выходной, если такое чудо случится, можно отогнать «Тойоту» в автоцентр и снова оказаться «в седле». Грустно без машины, как ни крути…

Рогожский принялся копаться в бумагах, давая понять, что разговор окончен. Макс встал со стула и смотрел на начальство, ожидая распоряжений. А их не было, заместитель Левицкой непонимающе глянул на подчиненного раз, другой, потом не выдержал:

— Все, топай и продолжай работать в том же духе.

— А что делать? — глупо спросил Макс, в самом деле даже не представляя, как, собственно, продолжать.

— Иди и спроси ее сам, — вдруг разозлился Рогожский, — почем я знаю, что тебе делать? Иди и спроси, и мне потом доложить не забудь.

Доклада Рогожскому пришлось ждать два дня — Юлька не торопилась высказывать свои пожелания. Больше того: она, кажется, вообще не выходила из дома, сидела в своей комнате как мышь под веником и, по словам прислуги, что жила в доме рядом с Максом, поесть-то забывала, зато успела несколько раз поругаться с матерью. Левицкую Макс тоже не видел, он и сам-то из дома почти не выходил — постоянно ждал звонка. Выбирался только вечером, пройтись по территории, да на небольшую спортивную площадку за гаражами наведывался, когда там никого не было. И уж совсем было решил, что про него забыли, предположил даже, что Левицкая наигралась в нового телохранителя, когда утром на третий день зазвонил мобильник. Это был Рогожский, он вызвал Макса к себе, что тот незамедлительно и исполнил.

Снова говорили в кабинете под лестницей, но на этот раз не в закутке, а напротив пульта. За столом, не сводя с мониторов глаз, сидел охранник, и Макс над его стриженой рыжеватой макушкой видел изображения с полутора десятка камер. Периметр усадьбы, ворота снаружи и изнутри, сад, холл с лестницей — под наблюдением держали почти все поместье. Макс видел, что сейчас делается на кухне и в гараже, видел, как по улице за забором идет человек с большой собакой на поводке, как проезжает мимо машина и пес рвется к ней, тянет поводок, облаивает на ходу. Отголоски лая сюда не доносились, но камера была качественной, с высоким разрешением, и Макс отлично видел, как пес вытянулся в струнку и разевает пасть, как человек тянет псину за ошейник и собака нехотя подчиняется и замолкает.

— Держи, — Рогожский подал Максу ключи от машины, — возьмешь «Мазду», отвезешь Юльку в конюшню. Маршрут в навигаторе забит, тебе остается просто ехать, и все. Никаких отклонений, никаких объездов и прочего: дорога проверена, место известное. Отвезешь и будешь ждать Юльку, не в машине, разумеется: ходишь следом, сопровождаешь, следишь за обстановкой. Если что-то произойдет — тащишь ее в машину и звонишь мне. Возвращаешься по тому же маршруту. Все, выполняй.

Макс зажал в ладони ключи и спросил, поглядывая на мониторы:

— И на лошади мне за ней ехать?

Лошадей он не то чтобы не любил — опасался, они не внушали ему доверия своими размерами и непредсказуемостью. Прочитал когда-то, что эмоции у лошадей превалируют над рассудком, и без крайней нужды к этим истеричным существам теперь не приближался, а вот все ж-таки довелось.

— Было бы неплохо, — сказал Рогожский, — совсем неплохо. Может, и тебе научиться придется, но потом. Я подумаю. Но пока и так сойдет: Юлька будет ездить в манеже, там стены со всех сторон, сам увидишь. В общем, твое дело — не отходить от нее ни на шаг, ждать, пока накатается, и привезти обратно. Все, выполняй.

И показал Максу на правый угловой монитор: по лестнице спускалась Юлька.

Макс и не сразу ее узнал, девушку точно подменили: волосы убраны в тугой хвост, очков нет, одета в светлые брюки в обтяжку и футболку в тон, сапоги из тонкой кожи до колен. Опознал по сумке, что висела через плечо, — все тот же бесформенный «вещмешок», только полупустой на этот раз. Девушка сбежала по ступеням вниз и остановилась в холле, оглянулась, Рогожский показал Максу на дверь, и тот моментально оказался снаружи.

Девушка стояла напротив окна и смотрела в сад. В холле было пусто, поэтому шаги Макса она расслышала превосходно, обернулась, и Макс увидел, что девушка улыбается. Без очков вид у нее был совсем другой, она словно пару лет вместе с ними скинула и выглядела совсем девчонкой. Да еще и в светлых брючках в обтяжку… Макс заставил себя не глазеть на девушку, отвел взгляд и сказал, подойдя поближе:

— Привет. Извини, что задержался. Сейчас поедем.

Он шагнул к входной двери, открыл ее и чуть сбавил шаг, пропуская девушку вперед. И все ж не сдержался, смотрел на нее, как та идет впереди, но ничего поделать с собой не смог.

В машине Юлька уселась на заднее сиденье и принялась копаться в сумке, шуршала чем-то и не обращала на Макса внимания. Тот завел машину, включил навигатор, и на нем сразу появился маршрут от поселка по объездной дороге мимо города до небольшого лесочка на берегу реки, где, судя по всему, и помещалась эта конюшня. Перехватил в зеркале заднего вида какой-то странный, мечтательный и теплый, Юлькин взгляд и выехал за ворота.