– А что делать? – говорит он.
– Да ничего не делать, – говорю. – Прожили семнадцать лет без них, и еще сто проживем...
Тут он встает с кровати, ко мне подходит и кладет руку на голову. Гладит, типа. Странный у меня Папик, так посмотришь, вроде – дурак дураком, а друзья у него – крутые мужики, интересные. А у Ма друзей нет. Она такая, без друзей живет. Иногда и на меня так смотрит, будто жалеет, что аборт не сделала. Хотя – заботится, по врачам водит, сколько себя помню. Добрая она. Однажды бомжиху какую-то в дом притащила, дала отлежаться, накормила, денег сунула. Кто ее поймет, мою Ма... Люблю ее, конечно, хотя крута она с Папиком, ох, как крута...
– Сто не проживем, – продолжает Папик. – А сорок-пятьдесят отмотаем еще... А с бабками, может, и все двадцать...
Это он, типа, пошутил. Я показываю, что понял, улыбаюсь. А он все гладит меня по голове, странно это как-то, приятно, что ли. Все-таки, Папик ведь, помню его таким большим, как приход от афганской травы, когда он надо мной нависает и будто со всех сторон защитить норовит. Это когда мне было лет пять, раньше ничего не помню. А позже еще много чего помню.
Поплакать, что ли, думаю... И ком глотаю... Я рад, что Папик работу нашел. И Ма, наверное, рада... Еще бы. Она только об этом и думает. Только сам он, похоже, не больно рад... Ну да ладно. Такой он у меня, Папик. Несчастный по жизни... Ма зовет с кухни, говорит, еда уже на столе. Мы поднимаемся и идем, по дороге звоню Крысе и говорю, что задержусь еще на часок.
Давно мы так не сидели. Стол ломится, ну и бутылки, ясное дело, его не портят. Папик наливает Ма вина, а нам с ним – водочки. Кристалловскую принес, молодец. Мясо дымится со сковороды, красота. Ма и салатик какой-то сотворить успела, в общем, сидим, как в ресторане.
Па говорит тост за то, чтобы все получилось. Он у меня такой, никогда без тостов не пьет. Они чокаются с Ма и со мной, потом мы едим, и Ма спрашивает у Папика, как прошли переговоры. Он какую-то пургу гонит про директора, как они там поладили, ну, не сразу, конечно, но нашлись какие-то общие знакомые, туда-сюда, в общем, работу получил.
Ма радуется. На нее вино всегда так действует, один глоток – и готова. Разрумянилась, глаза блестят, смотрит на Папика по-хорошему, так, что шубы уже не нужны. Давно так не смотрела. Да я на месте Папика по пять раз в месяц на работу устраивался бы, чтобы Крыса на меня так смотрела. Правда, она и так меня любит. По крайней мере, говорит... Позвать ее, что ли, думаю... Потом смотрю на предков и понимаю, что им не то, что Крыса, а и сам я – помеха.
Ну, нет, думаю. Еще по одной мы все-таки накатим. Только потом я вас, голубки, оставлю.
Папик разливает. Очередь тоста – за Ма. Она тосты говорить не умеет, тушуется, как корова в голубятне, бормочет что-то про деньги, конечно. Они выпивают, а мне приходится тянуться к ним, чтобы чокнуться. Забыли, сукины дети... Как по врачам водить – не забывают, а как посидеть по-человечески – так им, вроде, никто и не нужен, начиная с меня...
И опять Папик начинает петь песню про своего директора, и как они там поладили. Ма ушки развесила, сидит румяная, видно – боится счастью поверить. Тоже мне, счастье, бля... Лучше бы со мной чокнулись нормально, по-взрослому.
Папик наливает по третьей, моя очередь тост говорить... Ну, думаю, сейчас я вам загну, голубки... И вспоминаю про все сразу. Тут тебе и первая ангина, и книжка на ночь, и песенка поутру, и зоопарк, и цирк, и планетарий, и то, как я потерялся в Сочи среди чьих-то ног, и первая двойка, и ночное страшилище, и Крыса, будь она неладна... Сейчас я им скажу...
– За твою работу... – зачем-то говорю я, подняв рюмку.
Ма улыбается мне, и я понимаю, что угадал. Папик сутулится, вздыхает и выпивает. В конце концов, тост как тост, само вырвалось. Волосы на голове поднимаются дыбом в том месте, где Папик их гладил, я понимаю, что водка начала действовать. Начинаю злиться, сам не понимаю на что, встаю и ухожу. У меня под диваном – еще бутылка такой же «кристалловской», ну их на фиг, этих предков.
По дороге звоню Крысе и говорю, чтобы приезжала сама. Она отказывается, потому что боится Ма. Тогда я говорю, что задержусь еще на часок и иду в свой закуток пить водку. Втыкаю наушники на полную, наливаю полстакана и начинаю тащиться. Делаю вид, что мне и дела нет до всех этих раскладов. Они там на кухне сидят, едят что-то, выпивают. Разговаривают, наверное. Понятно, о чем.
Выпиваю полстакана, потом еще полстакана, в общем, вертолет уже на подходе, понимаю, что пора закусить, чтобы потом было чем блевать... Иду на кухню, надеюсь еще по тосту пропустить заодно с ними... Куда там! На кухне пусто, только моя тарелка полна еды. Мясо еще дымится, как бычок в пепельнице. Понимаю вдруг, что есть не хочу. Вертолет уже рядом с головой, скоро начнет стрелять по наземным целям...
Возвращаюсь к себе, по дороге заглядываю в комнату. Так и есть – продолжают о чем-то пиздеть мои ненаглядные, хоть бы кто в сторону двери посмотрел. О чем? А то непонятно...
У себя наливаю еще полстакана, ставлю папиковских «зепеллинов» и врубаю на полную в наушниках... Наливаю еще полстакана... Позвонил бы Крысе, но жаль останавливать кассету – хорошо пошла...
Жалко, Интернета нет, говорят, по нему хорошо пьяным ползать, всегда есть с кем пообщаться...
Да какой тут, в жопу, Интернет... Недавно еще на гречневой каше... А, я об этом уже говорил...
Короче, сижу, выпиваю... Потом взял старый альбом с фотками – полистать.
Одно расстройство, конечно... Ма такая молодая там, красивая лялька, я бы за такой и сам не дурак приударить... И Папик ничего себе, без лысины еще. Сидит с гитарой у костра, Ма сзади его обнимает, в глазах – искры... Или показалось... Шут его знает, как говорит Папик...
Ма добивалась Папика два года. А он, кобель хренов, упирался, натурально... Только когда я уже зашевелился, он уступил. И ничего. Лет пять жили хорошо, говорят... Еще бы не хорошо, если Папик сразу в какую-то контору подался бабки зарабатывать... И было бы, наверное, хорошо, но переклинило его на своих песенках, работу бросил, машину запустил, выпивает помаленьку... Какое тут, в жопу, счастье... Я их теперь понимаю... А Ма, конечно, ходит, в соплях путается. На песни ей давно уже насрать, да оно и понятно, когда гречневую кашу... Да, я уже говорил об этом...
Ну, а у Папика своих соплей навалом. Он у меня поэт, всю жизнь в мальчишках проходил и вырасти так и не собрался... А Ма, похоже, с пеленок во взрослых ходит... Как они вообще живут?...
А они там, похоже, любовью занялись, предки ненаглядные... Того гляди, сестренку мне сейчас сделают. Ма стонет знатно, не так, как Крыса... Та только попискивает, а Ма уж как заведет свой патефон, так чертям тошно станет... Надо же... Давно уже не трахались... И мне вздрочнуть, что ли... А почему нет? Вот и картинка хорошая, говорят, в Интернете таких навалом...
Вот только еще полстакана, позвонить Крысе, что не приеду сегодня, и отлить, глянув по дороге в их комнату...
Полстакана, звонок, отливаю, прохожу мимо...
Ма стоит посреди комнаты, большая, голая, грудастая и жопастая... Как скифская баба. А Папик при ней – стоит на коленях, обнял, шепчет что-то... Давно не виделись, бля... Кажется, плачет даже родитель мой, горемыка. А Ма над ним, вечная, страшная, стоит себе молча... Вот такая картинка...
А я что... Сходил на кухню, съел холодный кусок мяса, и к себе – выпивать да дрочить. Дело нехитрое. Уехал бы, но Крыса уже не ждет. Наорала на меня, дура, в последний раз... Тоже, поди, вырастет и станет как Ма. А где я ей деньги найду?...
Выпил еще, «зепеллины» попели... Предки угомонились, кажется... Ма сходила в сортир, потом Папик там пузырем своим звякнул... Потом я заснул, не помню, что дальше было.
Утром Ма готовит завтрак, глаза опять такие, что непонятно – глотать или подавиться тут же, не сходя с места...
– Что, Папик на новую работу ускакал? – спрашиваю.
– Нет. Он... Он ушел. Совсем.
...Ем, и не знаю, что сказать... И я, и Ма давно этого ждали... Наконец, говорю:
– А работа?
– Он все придумал... Нет никакой работы...
– А зачем тогда?
– Не знаю, – говорит Ма и начинает плакать. И я вместе с ней. А на шее у нее – большой засос, похожий на синяк от удара...
– Он вернется? – спрашиваю, чтобы просто перестать реветь, как маленький.
– Не знаю, – говорит Ма. – Разве можно что-нибудь знать про нашего папу...
Я доедаю завтрак и иду звонить Крысе... О том, что выезжаю...
Эротический этюд # 34
Поиграем словами, дамы и господа.
Но прежде заглянем в магический кристалл и услышим, как с центральной, огромной, запруженной и шумной из-под острых, зазубренных и беспощадных летят жалкие, горькие, истошные, последние-распоследние.
Это литераторы будущего казнят эпитеты. А толпы читателей рукоплещут, и лишь изредка мелькает чье-то рассерженное, недоуменное, плачущее.
А теперь – к делу. Или к потехе, как вам будет угодно.
Мужчина и женщина остались вдвоем, не считая часов на стене, сенбернара под кроватью и Города за окном.
Красивый мужчина и красивая женщина остались вдвоем, не считая фамильных часов на стене, сонного сенбернара под кроватью и дождливого Города за окном.
Старый мужчина и старая женщина остались вдвоем, не считая сломанных часов на стене, плешивого сенбернара под кроватью и мертвого Города за окном.
Пьяный мужчина и продажная женщина остались вдвоем, не считая торопливых часов на стене, голодного сенбернара под кроватью и горланящего Города за окном.
Мертвый мужчина и рыдающая женщина остались вдвоем, не считая оглушительных часов на стене, скулящего сенбернара под кроватью и равнодушного Города за окном.
Незнакомый мужчина и перепуганная женщина остались вдвоем, не считая дорогих часов на стене, трусливого сенбернара под кроватью и вороватого Города за окном.
Голый мужчина и голая женщина остались вдвоем, не считая чужих часов на стене, разбуженного сенбернара под кроватью и глазастого Города за окном.
Черный мужчина и белая женщина остались вдвоем, не считая электронных часов на стене, похотливого сенбернара под кроватью и чужого Города за окном.
Молодой мужчина и богатая женщина остались вдвоем, не считая золотых часов на стене, сытого сенбернара под кроватью и продажного Города за окном.
Раненый мужчина и заботливая женщина остались вдвоем, не считая разбитых часов на стене, перепуганного сенбернара под кроватью и расстрелянного Города за окном.
Поникший мужчина и безутешная женщина остались вдвоем, не считая жестоких часов на стене, умирающего сенбернара под кроватью и беспомощного Города за окном.
Будущий мужчина и будущая женщина остались вдвоем, не считая новеньких часов на стене, юного сенбернара под кроватью и деликатного Города за окном.
Зеленый мужчина и оранжевая женщина остались вдвоем, не считая синих часов на стене, красного сенбернара под кроватью и желтого Города за окном.
Крылатый мужчина и дрожащая женщина остались вдвоем, не считая гулких часов на стене, хромого сенбернара под кроватью и призрачного Города за окном...
И так далее, и тому подобное... Написал бы еще, но некогда – иду с толпой на казнь эпитетов. Действительно – на кой они нужны? Главное ведь что?
Чтобы мужчина и женщина были вместе.
Чтобы часы шли своим чередом.
Чтобы за окном был хоть какой-нибудь Город.
И чтобы под кроватью сидел сенбернар.
Хотя бы такса. На худой конец – шпиц.
Эротический этюд ## 35-41
Венок этюдов
Эротический этюд № 35
Подснежник
– Выпьем за чистоту! Что вам налить? Вина? Яда? Воды из-под крана?
Поделиться книгой: