Она кричала, не слыша сама себя. Ублюдки ринулись врассыпную из-за кустов куда глаза глядят, оставив на земле дешевую одноразовую зажигалку...

И только мальчик в матросском костюме не спешил убегать. Он нашел в золе домового и взял его на руки. И пошел прочь, сквозь бьющуюся в истерике бабу, последний раз оглянувшись на Дом, которого не мог унести с собой.

Эротический этюд # 22

«Здравствуй, милая...

Ну вот, прошла еще тысяча лет после твоего последнего письма. В мире, должно быть, произошла масса событий за это время. Чей-нибудь ребенок, родившийся в день, когда ты поставила точку на листе бумаги, уже бегает по полу, стуча игрушечными пятками. Но мне нет до этого никакого дела. Моя любовь к тебе закрыта от остального мира янтарной пеленой, в которой трудно дышится, но долго живется.

Я стал еще на тысячу лет ближе к тому дню, когда смогу прижать тебя к своей груди. И мы снова будем вместе – теперь уже навсегда.

Ты просишь рассказать о себе. Это – печальная тема для разговора. Дни палача страшны, а ночи бессонны. Только мысль о том, что я с товарищами очищаю этот мир от скверны, помогает мне держаться на ногах. Крики, кровь, допросы – вот нехитрые декорации моего сегодняшнего бытия. И это отребье рода человеческого, с которым приходится нянькаться с утра до ночи, лишает меня возможности увидеть тебя, прижаться щекой к твоей белокурой головке, посидеть с тобой на скамейке, провожая уходящее солнце...

Я ненавижу их за это, я исполняю свой долг с великим рвением. Капитан обещал мне повышение в чине за особые заслуги. Для нас с тобой это означает возможность в скором времени обзавестись, наконец, собственным домом. Ты уже придумала, какого цвета у нас будут обои в спальне? Только не розового, умоляю, только не розового...

С некоторых пор я стал ненавидеть все оттенки красного цвета.

Вчера ко мне на допрос привели одну из опаснейших шпионок. Если бы я не знал, кто она такая, я бы поддался ее странному очарованию. Трудно сказать, как она выглядела раньше. Мало что осталось от ее былой внешности теперь, но она удивительно держалась, эта обреченная на каблук змея.

Мы допрашивали ее вдвоем, и мой напарник, которого я начинаю уже тихо ненавидеть, переусердствовал с самого начала. Не буду описывать тебе ужасы, вытворяемые им, скажу только, что нет такой боли и такого унижения, которых он не заставил бы ее испытать в эти долгие два часа. К нам привели, хоть и растерзанного, но человека, вынесли же хрипящий окровавленный мусор... И мой коллега, не буду называть его имени, мыл руки в ржавом умывальнике. Как будто казенное мыло способно справиться с этими пятнами!

Мой напарник – настоящий мастер своего дела... В работе он использует старинные инструменты, взятые им под расписку из нашего музея. Скажу тебе по секрету, что один вид этих порождений чьего-то безумия способен вызывать ужас. А уж использование их по назначению и вовсе не поддается описанию.

Я смотрел на то, что осталось от этой... твари, и не мог поверить своим глазам. Какую совершенную оболочку способно принимать зло! Измятая и растоптанная, она ухитрилась сохранить грацию движений, тихую власть во взгляде. Даже свою унизительную наготу эта... эта ведьма преподнесла так, что мне хотелось отвернуться, чтобы не закричать от жалости... Впрочем, на грубую скотину, с которой мне приходится работать, это, произвело совершенно другое впечатление...

Одна странная вещь не дает мне покоя... Впрочем, ладно...

Иногда я вижу во сне наш дом. Его еще нет на свете, но для меня он уже распахнул свои двери. Мои измученные чувства отдыхают там, в бесплотном кресле-качалке, с видом на закат... Нет, лучше на рассвет. Закаты бывают слишком красны... И ты еще спишь, в шелковом коконе простыней, без пяти минут мотылек... А я, отвернувшись от окна, тешу взгляд твоим лицом, прикасаюсь к родинке на щеке...

Представляешь, у нашей подопечной тоже есть родинка! Там же, где и у тебя – на середине „великого слезного пути“, как мы с тобой его в шутку окрестили... И ведь кто-то целовал ее, эту родинку, и не однажды... Теперь ее не разглядеть под кровью, но слеза порой вымывает ее, как золотую песчинку из грязи... Хотя лучше бы она этого не делала...

Не могу сказать, что мне жаль эту... женщину. Нас слишком хорошо научили ненавидеть их, чтобы теперь допускать сомнения. Но ее странное сходство с тобой заставляет меня постоянно вспоминать о нашем с тобой тайном мире, который мы всегда прятали, сначала – от взрослых, потом – от детей... Спасают только ее глаза. Они совсем не похожи на твои – распахнутые, как окна, навстречу солнцу... У нее они, как бойницы, опасно и хищно прищурены. Один, впрочем, совсем заплыл... Не думаю, чтобы ему довелось снова увидеть свет. Он будто подмигнул кому-то, да так и остался закрытым. Второй был в упор нацелен на меня, как будто именно я, а не мой гнусный напарник, был причиной ее страданий.

Странно, что добрые и злые силы способны выбирать для себя столь схожие сосуды... Твоя ангельская чистота и ее дьявольские нечистоты поселились в телах, способных сойти за зеркальные отражения, будучи поставлены рядом...

Жаль, что я так и не услышал ее голос. Для меня это важно. Очень важно. Для меня это важнее всего на свете... Я должен убедиться, что этот голос не...

(зачеркнуты три строчки)

Какое глупое выходит письмо. Конечно, я никогда не отправлю его. Как и десять предыдущих. Ты прости меня, родной человечек, но мой лай из подземелья не должен быть услышан никем, кроме других псов и их страшной добычи. А то, что я не могу молчать и извожу лист за листом казенной бумаги – давай будем считать это моими добровольными признаниями...

А теперь мне пора возвращаться к работе. Обеденный перерыв закончен, из камер снова доносятся крики. У нас здесь принято служить рьяно, и пятиминутное опоздание может быть воспринято как преступная халатность...

А у меня, к тому же, есть важное дело... Я должен услышать ее голос. Сейчас. Немедленно. Пока мой напарник не изуродовал ее голосовые связки. Пока еще есть шанс убедиться, что...

(зачеркнуто)

А тебе осталось ждать совсем немного. Мой ответ окажется с тобой куда раньше меня.

(зачеркнутая строка)

Ведь скажет? Скажет? Ну, хоть одно-единственное слово...»

* * *

Выписка из дела № 007724376:

«...Имя адресата письма установить не удалось. Имя заключенной № 008014445, прежде записанное с ее показаний, также не удалось подтвердить или опровергнуть. Лейтенант N. не оставил других записей, позволяющих судить о причинах его самоубийства...

Заключенная № 008014445 была доставлена в лазарет, где скончалась от полученных огнестрельных ранений, не произнеся ни слова. Особых примет не ее теле обнаружено не было. Отдельно следует указать на то, что родимое пятно, описанное в письме, на лице заключенной никогда не существовало...»

Эротический этюд # 23

Солнце растеклось из-под шторы, разлитое утренней молочницей. В полосе света, между старых фотографий в рамах – рукописный листок. Он тоже под стеклом, отсвечивающим, как небезызвестное пенсне. Можно разобрать почерк: он стремителен, старомодно аккуратен, геометрически точен.

«Распорядок дня на завтра, 10 октября 1948 года.

8.00. Подъем...»

Старик открывает глаза, вздыхает и садится в постели. Он не имеет скверной привычки разговаривать сам с собой, поэтому сидит молча, ожидая, пока развеется утренний туман в голове.

Дождавшись, он встает и подходит к окну – впустить в комнату мир. Старику многое в этом мире не по душе, но, пока Солнце на месте, он простит миру многое...

«8.10. Зарядка...»

Старик давно перестал делать ее. А потом перестал и стыдиться того, что перестал ее делать. Он теперь бережет силы. Зато умывается вдвое дольше обычного, подолгу держит руки под горячей водой. А, отогрев, водит ими по лицу, как скульптор, на ощупь придавая чертам нужную форму. Он выходит из ванной с новыми руками и новым лицом, иногда удается вымыть из морщин немного лишней памяти...

«8.40. Завтрак...»

Стакан крепчайшего чая, яйцо всмятку, кусок белого хлеба с маслом. Как тогда. Даже стакан тот же самый. Только теперь Старик молится перед едой. И чай иногда успевает остыть.

«9.30. Совещание у наркомвоенмора...»

Что ж. Точность – вежливость королей. И народных комиссаров. Старик еще не встал из-за стола, когда по подоконнику вельможно зацокало снаружи. Будто пошел дождь, да не простой, а юбилейный, основательный такой дождь...

Старик подходит к окну, прихватив кусок хлеба. Так и есть, вышагивает Голубиный Нарком туда и обратно, то ли думу думает, то ли страх наводит на окрестности. И уж никак не за хлебом он сюда прилетел. Еще чего! Если и поклюет малость, то в задумчивости, как бы и не заметив...

Говорить им не о чем. Как и прежде. Но дело общее – выжить. Как и прежде.

12.00. Выезд на Объект..."

Старик отходит от окна, сражается с пальто и не без труда побеждает. С обувью и шляпой дело обстоит проще. Он выходит из дома, с тоской смотрит на то место, где раньше стояла блестящая «эмка», и идет к троллейбусной остановке. Объектом на сегодня станет зоопарк.

Он знает, что найдет там всех былых соратников. То есть абсолютно всех. Голых, покрытых только дурно пахнущей шерстью или перьями. Мундиры истлели, орденами и погонами торгуют с лотка. Да и сами они разбрелись, кто – в стену, кто – в застенок. Только образы, рассаженные Временем по клеткам, мечутся беспокойно, будто чуют, как чужая память разглядывает их в упор.

Стервятник с тех пор ничуть не изменился. Глядит орлом, а присмотришься – ворона вороной. Замахнешься палкой – каркнет и улетит. От Медведя никогда не знаешь, чего ждать. Слишком добродушный, чтобы в это поверить. Морж туповат, но крепок, надежен. Жираф – не от мира сего. Только тем и спасся, что вовремя под седло ушел – в кавалерию. Оно и правильно. Лучше быть живой лошадью, чем дохлым жирафом. И Стервятник рядом кружил, чуял.

В одной из клеток Старик находит себя самого. Зябко поеживается, проходит мимо... Зверь смотрит ему вслед не мигая. Потом возвращается к куску мяса и спокойно, не спеша, рвет его на части...

Старик тем временем садится на скамейку, задвигаясь поглубже, как ящик письменного стола. Он прикрывает глаза и опускает голову. Пора вздремнуть. Как хорошо, что еще не похолодало по-зимнему...

«20.00. Встреча с Ли...»

Ли – это сокращение от ее имени. Странное, придающее всей их истории оттенок удивления и неуверенности.

– Привет, Ли (привет ли?...).

– Я позвоню, Ли (позвоню ли?...).

– Я люблю тебя, Ли... (люблю ли?...).

Старик стоит у окна. Он давно вернулся «с Объекта», пообедал и прочел газеты. Подержал в руках старые предметы, поговорил с ними. Потом выключил свет и подошел к окну. Близилось время первой и единственной за день папиросы. Больше одной не позволяло сердце, меньше не позволяла память.

Старик закурил и стал глядеть в окно напротив. И думать о Ли (думать ли?...).

В окне напротив мальчишка лет двадцати раздевал девочку чуть младше себя. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, улыбаясь собственным ощущениям. Она вся была – как новогодний мандарин, под кожурой которого спрятана сочная мякоть. И маленький гурман не спешил с трапезой. Обнажив очередную дольку, он грел ее дыханием, касался пальцами, придирчиво разглядывал на свет. И лишь потом приступал к следующей.

Наконец, девчонка оказалась совершенно обнаженной. Мальчик взял ее на руки и отнес на постель. После чего разделся сам и встал на колени перед кроватью. Перед его лицом оказались две игрушечные ступни. Мальчик принялся старательно ласкать их, будто, раздев свою ненаглядную, теперь заново одевал ее в свои прикосновения. Начиная с невидимых чулок...

«22.00. Встреча с Ли...»

Вкус табачного дыма сменился запахом горящего мундштука. Старик с досадой погасил окурок в пепельнице. Как быстро кончается эта единственная папироса!..

То ли дело – объятия в окне напротив. Они только начинались. И Старик с привычной смесью ужаса и восторга узнавал свою Ли в этой смешной чужой девчонке. В каждом ее жесте, взгляде, крике билась подстреленная птица Прошлого. И память Старика, как ошалевший сеттер, рвалась напролом, через камыши, по пояс в грязи, за своей добычей.

Иногда узнавание происходило спокойно, а иногда сердце не справлялось и переставало помещаться в груди. Тогда Старик доставал вторую папиросу и выкуривал ее взахлеб, давясь горьким дымом. В такие минуты ему хотелось умереть. Но ни разу не удалось.

Как все Старики, он слишком любил жизнь...

...А девчонка любила сзади. И еще на боку, тоже сзади, чтобы ноги переплелись и решительно некуда было отползать. А сверху не любила. И не любила Роллинг Стоунз. Зато обожала Битлов, пиво и Микки Рурка.

Сегодня она была в ударе. Поймала темп, расслабилась и поплыла по течению. Мальчик не отстал и не поторопился, они вместе плеснули по воде и потом долго качались на расходящихся кругах.

– Кайф! – сказал мальчик. – Сегодня твой день...

– Да, – прошептала она. – Здорово было...

– Старик закурил-таки вторую сигарету, – сказал он.

– Я видела, – шепнула она, не глядя в окно. – А тот, что на четвертом этаже, сегодня не появился...

– Он много пропустил...

– А бабуля с третьего?

– Была, куда ж она денется. Даже свет не погасила. Сидит, смотрит в театральный бинокль...

– Ха! – она рассмеялась. – Надо ей полевой подарить!

– Обойдется...

Она по-кошачьи потянулась и перевернулась на живот.

– Почеши мне спинку, пожалуйста...

– Крылья режутся?

– А хоть бы и крылья... Вот вырастут – и улечу от тебя.

– Не говори так.

– Почему?

– Нипочему. Просто. Не говори...

...Старик отошел от окна. В лунном свете, как небезызвестное пенсне, отсвечивала стеклянная рамка.

«Распорядок дня на завтра, 10 октября 1948 года...»

День, который начался, как любой другой. И не закончился до сих пор. И не закончится, пока Ли не придет на свидание. А она придет обязательно. Не правда... ли?...

Эротический этюд # 24

Последние несколько недель ей было не до сережек. Теперь мочки почти заросли, и она тихонько матерится, продевая в них старые бабкины, «фамильные», тяжелые серьги... Все. Готово. Она критически смотрит в зеркало. Старое золото смотрится немодно, но стильно.

– Для начала неплохо, – Она улыбается сама себе и раскрывает косметичку.

В зеркале отражается красивая семнадцатилетняя девица, кровь с молоком, клубника в сметане. Кроме сережек, на ней пока нет ничего, и вся она – как голая сцена, на которой начинают расставлять декорации перед спектаклем. А колдовской театральный дух еще хранит нафталиновые воспоминания о предыдущем, с иными декорациями, поставленном на той же сцене по другой пьесе.

У пьесы странный сюжет, и, пока девочка раскрашивает свое лицо, я деликатно отвернусь и перескажу тебе то, что знаю.