Мимо денег

— Славик, я не ломаюсь. Как ты не понимаешь? Нельзя сразу. Так только давалки делают. И ты будешь думать, что я давалка.

— Зачем думать? Я и так знаю, что все бабы одинаковые. А те, кто крутит, самые подлые. Любого пацана спроси, то же самое скажет.

— Видишь, я для тебя как все. — В голосе девушки проступили слезы. — Не хочу, как все.

Разговор в десятый раз пошел по замкнутому кругу, но Славик не сдавался. Его терпению мог позавидовать весь россиянский народ.

— Какого хрена тогда поперлась в этот бар? Туда за конфетами не ходят.

— Славик, я же объясняла. Да, надоело быть белой вороной. У нас в классе я одна такая. Все девочки давно живут с парнями. Я подумала… Но я же не знала, что влюблюсь.

— Вот это номер! Значит, если бы я тебе не понравился, все было бы иначе?

Девушка тяжко вздохнула.

— Наверное, это нелепо, но это так.

— Почему же отшила тех троих?

— О-о, ты их не видел. Пьяные, вонючие козлы.

Если бы молодые люди не были так увлечены выяснением отношений, то, возможно, услышали бы шорох и звук хрустнувшей ветки неподалеку в кустах, но они не услышали. Славик эффектным щелчком отправил окурок в кусты, без особой надежды привлек девушку к себе.

— Замерзла?

— Немного… Ой, у тебя борода колючая, как у моего папочки.

— Он что, не живет с вами?

— Почему ты так решил?

— Первый раз вспомнила, а то все — мамочка, мамочка…

Девушка вынырнула из его объятий.

— Знаешь, это наше семейное горе.

— Да?

— Папочка алкоголик. Что он есть, что нет. Мы его трезвым не видим.

— Дело житейское, все нормальные мужики пьют. Какое же это горе?..

— Это верно, но раньше не пил, когда работал. Если только с получки. А когда завод прикрыли, ох как крепко взялся! Ни дня без бутылки. И денег ни копейки не дает.

— На что же пьет?

— О-о, на это находит. У них же целая компания. По помойкам шарят, бутылки сдают. Так жалко его бывает… Папочка хороший, добрый. Но слабый. Сломала его жизнь.

Тут Славика осенила блестящая мысль, и он удивился, как это она раньше не пришла к нему в голову.

— Небогато живете?

— Откуда ему взяться, богатству-то? Мы же не воры.

— Послушай, киса. — Славик запалил новую сигарету, подыскивая слова, чтобы не прозвучало обидно. — А ведь ты могла бы прилично подрабатывать. Понимаешь, о чем базар?

— Еще бы! У нас многие девочки этим занимаются.

— И что? Клевых клиентов хоть завтра могу подобрать. Хотя сразу скажу, конкуренция сейчас большая. Но у тебя фигурка и все такое… Опять же за целину, если не врешь, можно слупить пару штук. Все в рамках закона.

— Я думала об этом, — призналась девушка. — Но как-то противно.

— Чего тут противного? Не противнее, чем помойки чистить.

— Мужчины так говорят, потому что сами не пробовали.

Славик дал ей прикурить. Прошелестело в кустах совсем рядом, и на сей раз он услышал, подумал: не ежик ли продирается?

— Не того боишься, детка, — заметил наставительно. — Для тебя страшнее кошки зверя нет. Запомни: каждый человек сам решает свою судьбу. Чтобы выиграть, надо на кон что-то поставить. Подумай об этом.

— Ага, а если надругаются? Как тогда дальше жить?

Славик ответить не успел. Сзади его зацепила невидимая рука, будто лиана обвила горло, с хрустом позвонков перекинула через спинку скамьи, и он, не успев ничего понять, хрястнулся затылком о землю и потерял сознание. Зато Натали увидела над собой поросшую щетиной рожу, заслонившую часть неба, где сияла Полярная звезда. Она хотела встать, но не смогла и не успела. Чудовище склонилось над ней и неспешно обнюхало, обдавая смрадным дыханием.

— Пожалуйста, ну пожалуйста… — пролепетала девочка, надеясь мольбой преодолеть кошмар.

— Не ори, — насмешливо проскрипел губастый рот. — Никто не поможет.

В ту же секунду она ощутила себя лежащей на влажной траве, на спине, в разорванном платье. Чудовище расположилось у нее на животе, впилось зубами в сосок, зачмокало и заурчало. Невероятным усилием она попыталась сбросить с себя волосатую тушу, но это походило на то, как если бы мышка порывалась выскользнуть из-под придавившей ее чугунной плиты.

— Не ворошись, — урезонил скрипучий голос. — Лежи тихо. Иначе вкус не тот.

— Кто вы?

— Я дефолт. Слыхала про такого?

Теперь она уверилась, что это действительно всего лишь кошмар, и постепенно начала убывать. Душа ее испуганно взметнулась и повисла на березовой ветке. Уже оттуда, сверху, наблюдала, как волосатик добрался до худенькой шеи, ловко перекусил вену и алая девичья кровь, точно из открытого краника, хлынула к нему в пищевод. Умирать оказалось вовсе не страшно, даже забавно, тем более что за собственной смертью она подглядывала со стороны. Потом увидела Славика и пожалела его. «Ох, лучше бы поехали к нему домой», — подумала она.

…На другой день в общегородской милицейской сводке происшествий появилось короткое сообщение: «…В зоне Лосиноостровского парка обнаружены два трупа: мужчины 25 лет и девушки 14–15 лет. Предположительно: оба стали жертвами изуверского нападения. Имеются следы пыток и специфического надругательства. Личности потерпевших устанавливаются…»

ГЛАВА 4

Просыпался трудно, как всегда, а ночь вроде не спал. Глянул на себя в зеркало в ванной, все шестьдесят семь прожитых лет поддразнили оттуда — морщинами, залысинами надо лбом, серыми мешками под глазами, запавшими щеками, мутными хрусталиками. К привычным болям в это утро добавились две новых: в печени покалывало и левое колено сгибалось с каким-то подозрительным пощелкиванием. Организм изнашивался не по дням, а по часам.

Пока жевал овсянку, пил кофе со сливками, сознание немного прояснилось. По огромной четырехкомнатной квартире прошел в кабинет, зябко кутаясь в махровый халат. Уселся в кресло возле телефона, достал сигарету, но не прикуривал, тянул время до первой сладкой затяжки.

Ровно в девять предстоял важный звонок. Чем глубже он анализировал ситуацию, тем больше склонялся к мысли, что чересчур тесный (деловой!) контакт с Трихополовым был скорее всего ошибкой. Но говорят же: знал бы, где упасть, соломки бы подостлал. Да и выбор у Ивана Савельевича невелик. Род занятий, а вернее, круг клиентов-пациентов, с которыми на закате жизни судьба нагадала тесно соприкасаться, вынуждали соблюдать некие экзотические условия, принимать соответствующие предосторожности. На каком-то этапе своей нынешней деятельности он пришел к выводу, что ему необходим надежный покровитель, или, оперируя новорусскими понятиями, крыша. С Трихополовым он познакомился на одной из скучнейших тусовок в Доме кино, куда, как обычно, слетелся весь столичный бомонд. Иван Савельевич считал необходимым иногда заглядывать на подобные мероприятия, чтобы поддерживать реноме светского человека, приближенного к верхам. Украдкой поглядывая на часы, он стоял с коктейлем в руке, приветливо раскланиваясь со знакомыми, удерживая на лице рассеянную полуулыбку, означающую, что он вполне доволен своим пребыванием здесь, среди своих, среди тех, кто в любом месте покоренной державы чувствовал себя победителем. Слегка поташнивало от духоты и большого скопления перевозбужденных людей, хотелось поскорее добраться до своей уютной кровати, до открытой на интересном месте книги Зураба Катарашвили по космической психиатрии, и даже вызывающие взгляды красивых женщин, а их тут было полно, не пробуждали в нем никаких эмоций. И вот, когда уже собрался уходить, посчитав, что с лихвой отбыл светскую повинность, к нему подступил импозантный господин весьма примечательной наружности. На вид лет сорока пяти — пятидесяти, с чертами лица, в которых причудливо перемешались восточная смуглость с ее сумрачной печалью и простодушная славянская рыжина, напоминающая о степных просторах и томительных ночевках под открытым небом. В иссиня-черных глазах светилась мудрость человека, которому уже не раз удавалось заглянуть по ту сторону бытия.

Разумеется, Иван Савельевич сразу узнал подошедшего, ибо не было дня, чтобы тот не мелькал на экране: в новостях, в различных ток-шоу и в так называемых аналитических передачах. Один из самых могущественных магнатов, за несколько лет сколотивший гигантское состояние, герой многочисленных политических скандалов, неуязвимый, как Кощей Бессмертный, и романтичный, как Чайльд Гарольд, — Илья Борисович Трихополов собственной персоной.

— Если не ошибаюсь, доктор Сабуров? — спросил, смежив печальные очи в антрацитовые щелки.

— К вашим услугам, — улыбнулся Иван Савельевич.

— А я, если угодно…

— Не утруждайтесь, — перебил Иван Савельевич по-простецки. — Кто же не знает надежду нашей демократии, разве что младенец несмышленый?..

— Да, конечно. — Ответная улыбка магната была ледяной. — Мне говорили, что вы ироничный человек. Что касается демократии, то у меня от этого слова начинается дергунчик, как, по всей вероятности, и у вас.

— Неужели? — озадачился Сабуров. — А я полагал…

На сей раз перебил Илья Борисович:

— Давно собирался с вами связаться, да все как-то руки не доходили. Премного наслышан о ваших удивительных способностях. А тут гляжу, стоите в сторонке… Не уделите пять минут?..

— Всегда рад служить.

Эта встреча состоялась три года назад, с тех пор много воды утекло. Знаменитого магната беспокоили ночные кошмары, что-то вроде воспетых поэтом кровавых мальчиков в глазах. Это и немудрено. По слухам, на нем висело не меньше пяти заказных убийств, не считая всякой мелочевки вроде самострела конкурентов и криминальных сделок, после которых огромные российские территории стали фактически его вотчиной. Сабуров избавил его от кошмаров за несколько сеансов, хотя это было непросто. Он впервые столкнулся с поразительным феноменом материализации психотропных фантомов. В сущности, магната терзали два-три постоянно повторяющихся видения, и одно из них было такое. Где-то в звездном пространстве возникала, распахивалась алая пасть, усеянная мелкими алмазными резцами, подбиралась к кровати и, осторожно откинув одеяло, начинала потихоньку заглатывать его нижние конечности. Могучее сердце Трихополова превращалось в овечий хвостик, душа обмирала, а боль была такая, что казалось, еще секунда — и все его естество разорвется, развалится на кровавые, гноящиеся ферменты. От невыносимой тоски он просыпался и — вот чудо! — с изумлением обнаруживал на ногах многочисленные гематомы, тянущиеся до самого паха, и рассеченную в некоторых местах кожу. Точно так же и со вторым видением. К нему являлась родная матушка, давно покоящаяся на Новодевичьем кладбище, накладывала легкие персты на пылающий лоб и произносила всегда одну и ту же фразу: «Зачем не послушался, сынок, и убил Васю Агеева?» Он просыпался в испарине, поднимал к глазам зеркало и различал на лбу пять отпечатков, будто следы наперсточных ожогов. А однажды нашел на подушке синий поясок от платья, в котором матушка была похоронена.

На первом сеансе Илья Борисович важно спросил:

— Надеюсь, доктор, вы не считаете меня сумасшедшим?

— Ну что вы!.. — уверил Сабуров. — Ни в коем случае. Обыкновенные глюки на фоне хронического переутомления.

— Дело в том, что я не знаю и никогда не знал никакого Васю Агеева.

— Так и должно быть. Нас пугает больше всего то, что нам неведомо и на самом деле не существует в природе.

Гипноз, солевые ванны, а также курс уринотерапии вылечили Трихополова, и с тех пор он проникся к доктору полным доверием и мчался к нему с каждой болячкой, иногда всамделишной, но большей частью надуманной, ибо покоритель вселенной был мнителен и суеверен, как баба на сносях.

Естественно, лучше крыши нельзя было придумать, и Иван Савельевич зажил припеваючи, не заботясь ни о каких нежелательных визитах. Практика росла, хотя он заламывал за свои услуги немыслимые цены. Происходил естественный отсев. В конце концов среди его клиентов-пациентов остались только такие, кто давным-давно позабыл счет деньгам.

Однако опасность пришла с той стороны, откуда он не ждал, или, точнее, не предполагал, что это произойдет так быстро. Довольно скоро Сабуров понял, что Илья Борисович, которого отвязанная оппозиционная пресса именовала не иначе как Микки Маусом за его фанатическую преданность американской мечте (правда, за последний год его взгляды претерпели кардинальные изменения и он начал выступать с крайне левых позиций, провозгласив себя патриотом покруче Баркашова, даже несколько раз крестился в православных храмах, после чего Америка и Израиль, как самые рьяные защитники прав человека, отказали ему во въездной визе, что, кстати, только укрепило его авторитет в дикой России), — этот загадочный человек, разрываемый страстями, как квашня дрожжами, является носителем абсолютного зла и в своей жизни не сделал ни одного, пусть случайного, движения или поступка, которые не несли бы за собой колоссальный урон для окружающих. Подобно своему давнему другану и подельщику царю Борису он разрушал все, к чему прикасался, раздуваясь, как клещ от крови, все большей финансовой мощью. Сабуров начал опасаться, как бы замечательная крыша, под которой он притаился, в один прекрасный момент не раздавила его самого. Тем временем заботливый опекун оказывал ему все более существенные знаки приязни, и постепенно так сошлось, что доктор не мог уже сделать шага, чтобы не наткнуться на соглядатаев Микки. Магнат контролировал его счета, отсевал неперспективных, с его точки зрения, клиентов, и доходило до того, что проверял на наличие инфекций в собственной клинике его случайных подружек, которых обыкновенно сам и присылал. И хотя все это делалось по благовидным мотивам («Пока я жив, Ванюша, ни одна сука не плюнет в твою сторону!»), положение стало нестерпимым. Сабуров чувствовал себя как спеленатый седой младенец, которого заботливая мамаша кормит с ложечки помимо его воли. Это было унизительно, и этому следовало положить конец.

Ровно в девять Иван Савельевич позвонил Микки по домашнему номеру.

— Ты, Ванюша?

Когда-то Ивана Савельевича коробило это бесцеремонное «Ванюша», обращенное к человеку почти на четверть века старше, но это было в прошлом. Дело не в дате рождения. Микки Маус в действительности был старше самого старого человека на земле, как и то зло, которое он в себе носил.

— Как договаривались, Илюша.

— Точность — вежливость королей, не так ли? — В голосе Микки зазвучали теплые нотки, в последнее время действующие на Сабурова обескураживающе. — Ну что, ужинаем вместе в восемь… Прислать машину?

— Я бы предпочел перенести встречу.

— Почему?

Сабуров уже с месяц вел ненавязчивую тактику уклонения от прямого контакта, и пока это удавалось. По средам, как повелось, Микки заглядывал на часовой сеанс — и все.

— Причины стариковские. Давление, да и, кажется, простыл немного.

— Врач, исцелися сам! — весело провозгласил магнат. — Не волнуйся, не будет никаких нагрузок, полная расслабуха. Ты и я. Хочешь, курочек позову. Правда, на тебя не угодишь. Тебе никто не говорил, Ванчик, что у тебя извращенный вкус? Помнишь ту негритоску? Как же ты от нее бегал! А ведь я авансом сунул пять штук. Ты мой должник, Иван. Скоро поставлю на счетчик. Шутка. Ха-ха-ха!

Игривое настроение магната повергло Сабурова в уныние. Похоже, на сей раз отвертеться не удастся. Не иначе злодей придумал какую-то пакость.

— Хорошо, в восемь так в восемь. Но долго не высижу, не обессудь. Годы не те.

— Рано себя хоронишь, Ванечка. В твои годы только жить начинают. Взбодрись, дорогой. Не на кладбище приглашаю. Вот у меня один родственничек отсидел четвертак еще при советах… Ладно, это длинная история, вечером расскажу. Чао, доктор!

Около одиннадцати, когда Иван Савельевич окончательно пришел в себя и успел сделать несколько йоговских упражнений, приехала Татьяна Павловна, медсестра. Попили наскоро чайку на кухне. Татьяна Павловна работала у него десятый год, и им необязательно было разговаривать, чтобы понять, кто в каком настроении. Иван Савельевич подобрал ее, можно сказать, с панели. Таня Соловейчик десять лет назад приехала в Москву из Киева, где работала в военном госпитале в кардиологии, на выручку мужа, который угодил в большую передрягу. Он был связным между одной из киевских группировок и казанской братвой, но ухитрился, будучи транзитом в Москве, угодить в разборку между солнцевскими пацанами и азерами из Лужников (разборка, кстати, тянулась подряд уже несколько лет, то затухая, то вспыхивая свежей кровцой). Почти всех местных, кто попал в ментовку, быстро разобрали под залог, а ему и еще трем казанцам припаяли сроки для улучшения судейской статистики. Таниному мужу дали пятерик. Она со своей жалкой мошной (у нее было с собой около трех тысяч долларов) сунулась туда, сюда, к адвокатам, к прокурору, даже сумела попасть на прием к одному из солнцевских паханов, но толку не добилась. Солнцевский пахан был единственным, кто ее по-отечески пожалел. Забрал остатки наличности, оставя на разживу сотню баксов, и дал рекомендацию к бандерше Клаве Четвертачок, очень влиятельной даме, чья вотчина простиралась от Макдональдса до Главпочтамта. Три месяца, пока муж парился в Матросской Тишине, ожидая суда, она проболталась на Тверской, где пользовалась повышенным спросом — пышнотелая, ясноглазая, длинноногая, с чудесными волосами, отливающими натуральным золотом. Однажды два молодых кавказца проплатили ее авансом на неделю, вывезли на дачу — и вот там она впервые узнала, почем фунт лиха. Зато каждый день носила любимому мужу богатые передачи, из которых, как выяснилось позже, он не получил ни одной.

Когда его пустили по этапу, ей расхотелось жить, а тем более возвращаться одной в Киев. Хорошо хоть не успели завести детей. На последнем свидании муж сказал: «Живи как знаешь, голубка, но меня дождись. Пять лет не десять: промелькнут — не заметишь».

Она поклялась и только поэтому не наложила на себя руки, хотя не раз была близка к этому. Пить взялась по-черному, как и большинство ее товарок. Однажды, пьяная, час назад ублажившая какого-то страшного горбуна по имени Мусават, турка по происхождению, брела переулками, не ведая куда, и угодила под колеса иномарки. Хотя по ночному времени это трудно было сделать, но ей удалось. Так впервые, после того как покинула милую Украину, ей улыбнулась судьба. Тачку вел Сабуров, и он не удрал с места наезда, остановил машину и оказал несчастной первую помощь. То есть, увидя, что жертва жива, только не может встать, обругал ее самыми последними словами, на что Татьяна Павловна, собрав остатки сил, ответила так: «Не сердитесь, дяденька. Лучше разгонитесь и проехайте по мне еще разок. И вам, и мне полегчает».

Иван Савельевич усадил ее в машину и отвез к себе в Столешников переулок. Утром вызвал знакомого хирурга, и тот определил, что у дамы всего лишь сломано два ребра и небольшое сотрясение мозга. Татьяна Павловна пролежала у него пять дней, и за это время они подружились, почувствовав какое-то отдаленное родство. На пятую ночь она пришла к нему в спальню и отдалась с тихой, застенчивой нежностью, поразившей его до глубины души. Надо заметить, что впоследствии, когда он взял Татьяну Павловну на работу, она очень редко и только по его желанию оставалась у него ночевать.

Однако, как и десять лет назад, она каждое утро, погруженная во вселенскую печаль, начинала с одной и той же темы. Разлив по чашкам красный жасминовый чай, спрашивала с тревогой:

— Иван Савельевич, у вас действительно нет сомнений насчет Остапа?

— Господи, Танюша, мы же недавно наводили справки! Давай снова подсчитаем. Два побега — добавили четыре года. Поножовщина в бараке — еще два. Брали в заложники истопника и надругались над ним — еще четыре…

— Он ничего этого не делал! — вскинулась Татьяна Павловна. — Его подставили.

— Не имеет значения… Значит, сколько получается в сумме?.. Вместе с первым сроком — пятнадцать лет. Из них он отсидел почти одиннадцать. Осталось около пяти. Пустяк.

— Вечный козел отпущения, бедный Остапушка… — вздохнула медсестра, смахнула ладошкой слезинку со щеки. — Он добрый, чувствительный. Он же мухи не обидит.

— Может, и так, — согласился Иван Савельевич, отправил в рот ложечку липового меда. — Да время больно лихое. Ты же знаешь, как оно ожесточает людей.

— Все равно буду ждать, как обещала. Хоть целый век.

Сабуров удивился.

— А как же этот, который за тобой ухаживает? Еврей из «Инкомбанка»? Ты говорила, он тебе нравится? Красивый малый, не спорю. Глаза такие выпученные, серьезные. Видно, что помалу не берет. И тот, из «Московской недвижимости», здоровенный такой? От которого аборт делала?

Татьяна Павловна порозовела.

— Что вы, Иван Савельевич! Это все несерьезно. Конечно, оба мужчины привлекательные, за ними я бы горя не знала, но ведь у меня слово твердое. Ни на кого Остапушку не променяю.

— Что ж, благородно… Ну-ка, посмотри, кто там у нас на сегодня записан?

День обещал быть легким: на прием было назначено четверым, но двое — Данила Худосос, главный бухгалтер фирмы «Крокер», занимающейся дальними перевозками, и Марик Степанков, директор страховой компании «Абба», — отпали. Первый отбыл на стажировку в Штаты, а Марика Степанкова накануне подстерегли в подъезде родного дома, переломали руки и ноги и отшибли голову. Насколько Сабуров был в курсе, это было уже второе предупреждение от конкурирующей организации «Платиновый полис». К половине двенадцатого явился вор в законе Федор Баклажан, предупредив о себе ревом полицейских сирен под окном. Федор проходил трехмесячный курс реабилитации, лечился от мании преследования и нервной чесотки, сводившей его с ума. Чесотка почти не давала о себе знать среди бела дня, когда он занимался бизнесом или оттягивался в каком-нибудь престижном клубе, но с неукоснительностью смерти вспыхивала от двух до трех ночи, и за этот час страдалец раздирал себе грудь, живот, спину и бедра до кровяных лохмотьев. К обеду болячки подсыхали, на другую ночь все повторялось заново — и так уже с полгода. Федор Баклажан обращался к лучшим специалистам, к знахарям и экстрасенсам, убухал на лечение кучу денег, но странная болезнь не отступала. Иван Савельевич взялся избавить его от мук за пятьдесят тысяч баксов. Обнадеженный Баклажан даже не стал торговаться и внес авансом половину. Только предупредил, что если выйдет осечка, он, Баклажан, больше за себя не ручается.