Помоги проекту - поделись книгой:
Обосновавшаяся в купе прежде нас молодая пара деликатно выскользнула, оба прилипли было к окошку в проходе, но Калашников попросил их вернуться, остальные принялись горячо на этом настаивать, и к нам в конце концов подсел муж: высокий мосластый блондин с короткой стрижкой.
Михаил тут же откупорил лучшую, которая бывала в Ижевске, водку, «Глазовскую» — из города Глазова неподалеку — быстро разлил, сказал короткий напутственный тост и с чуть наклоненной бутылкой в руке ждал тут же налить снова: по-казачьи, разумеется — «чтобы между первым и вторым тостом пуля пролететь не успела.»
Все это время Михаил Тимофеевич с очевидным удовольствием поддерживал эту общую нашу игру в казаков-разбойников, атмосфера держалась самая непринужденная, и только у нашего попутчика, у блондина, был такой вид, как будто единым махом опрокинутое содержимое рюмки он оставил во рту и не знает, что делать дальше.
Пришлось исполнить ставшую привычной для меня за три недели жизни в Ижевске приятную миссию, которую я брал на себя где-либо на рынке, когда, между трудами прогуливаясь, мы запасались овощами, и на Калашникова глядели во все глаза, или в другом многолюдно месте: к явному, как всегда, удовольствию Конструктора на полушутке подтвердить любопытствующим, что да, мол, это он, он, тот самый Калашников, да, но ничего-ничего, сегодня его бояться не надо — знаменитый свой автомат на этот раз он оставил дома.
Новый знакомец наш, наконец, трудно сглотнул:
— А я гляжу-гляжу… Ребятам расскажи — не поверят! В Чечне они. А у меня как раз отпуск. Заехал за женой, она здешняя, а теперь вместе к моим, в Белоруссию… я оттуда, я — белорус. Старший лейтенант. Из спецназа.
Вскочил, попытался прищелкнуть каблуками цивильных мокасин, сел все еще в явном смущении.
Калашников посерьезнел, выдерживая паузу, сочувственно покачал головой, потом, как о деле привычном, спросил:
— Как там… мое оружие?
Соседа нашего, наконец, прорвало:
— Да я вот и хотел! Спасибо сказать… От всех ребят. От всех наших! Они, когда узнают… о-о! Случай был один. Совсем недавно. У одного из моих осколком ударило в автомат, ну — патрон и заело. Гляжу — никак не может дослать. А на него «духи» бегут, уже совсем рядом… увидали, поняли, в чем дело — само собой хотели живьем. А он, гляжу, ствол автомата в землю и — по затвору каблуком. Что творит, в голове проносится, — ведь забьет ствол! А он вогнал, наконец, патрон — как полоснет! Первых положил, а тут свои, что я к нему послал… нет, вы представляете?! В землю! И — хоть бы что!
— Представляем, — с нарочитой скромностью согласился Калашников.
Я с понимающим вздохом развел руками: а как, мол, иначе? Для того и таскали на тросике опытный образец за «уазиком», а то и за гусеничным вездеходом: по щебню, по песку, по речному дну в воде, по прибрежному илу… Для того и сбрасывали его испытатели с высоты на бетон, с помощью направленного взрыва железом и кирпичом заваливали — чтобы не подвел потом автомат солдатика в решающий миг! Вот оно — так и случилось!
— Я уже думал нашего казака просить, — повел Миша головой на красавца Смельчукова. — Чтобы сопроводил Михаила Тимофеича до самой Москвы…
— В качестве конвоя, да, — улыбаясь, отозвался Калашников.
— Почетного конвоя! — уточнил Дегтярев.
Лева горячо сверкнул своими абреческими глазами:
— Конвой его… всероссийского высочества… главного конструктора стрелкового оружия… да, а что? И поехал — даже не стал бы отпрашиваться!
— Но теперь мы спокойны, — продолжал Дегтярев. — Если с вами, Михаил Тимофеевич, спецназ — даже казаки теперь могут не волноваться!
Старший лейтенант подался вперед — словно ударил грудью кого-то невидимого:
— Да я… братцы! Да я, если что… И правда, не волнуйтесь!
— Сябры! — одобрил Калашников. — По-белорусски — значит, соседи. Но это точно — как братья, и глянул на меня. — Друг был у меня белорус… во время депутатства в Верховном Совете, еще во времена Советского Союза, да. Самый близкий друг… помните, я рассказывал?
— Придется еще одну? — с нарочитой озабоченностью спросил Дегтярев. — За спецназ? Или — за белорусов?
— В одном лице! — обрадовался Калашников, показывая глазами на старлея. — В одном лице.
Неожиданные такие встречи его как будто подпитывали, вызывали и душевный подъем и ответное доброжелательство: Михаил Тимофеевич так и светился. Иной за долгие годы, а то и в продолжение всего своего беспросветного существования не услышит столько слов восхищения, сколько ему, случается, за одну минуту наговорят: для него это давно стало не только привычкой, но как бы образом жизни — с годами наверняка вошло в плоть и кровь, как входят другие самые главные необходимые для крепкого здоровья и хорошего тонуса составляющие.
Калашников сделал свой автомат. Автомат сделал Калашникова таким, каков есть.
У нашего стриженного под ежик, очень симпатичного и, что там ни говори, очень молоденького старлея слезы выступили: и разве его понять нельзя? Ну, не везуха ли? Не самая ли большая награда за все, чего в Чечне хлебнуть довелось? Такое знакомство!
Седенький, совсем небольшого росточка дедок с лучистыми глазами, мягкой улыбкой и таким сердечным, слегка окрашенным иронией к самому себе добрым, чуть прерывающимся голоском… а, если вдуматься?!
При почетном конвое у такого состоять — всякому честь!
К тому времени, когда поезд, наконец, тронулся, неиспорченный — хоть успел уже пройти через ад — наш старлей, и в самом деле, вошел в роль со всею возможной в его положении отвественностью.
— Как это?! — спросил вдруг, словно обнаружив слабое место в охране вверенной ему вовсе не казаками — самой судьбой знаменитости. — У вас, Михаил Тимофеевич, тринадцатое место?.. Ну, нет! Я перехожу на него со своего пятнадцатого… мы переходим, а вы — на наше пятнадцатое!
Сказал примерно таким тоном, каким говорят: вызываю, мол, огонь на себя!
Разумеется, «спецназ» не мог знать того, что очень давно уже хорошо знали не только в железнодорожных кассах почти тупичкового Ижевска, но также расположенного в шестидесяти километрах южнее, стоящего на транссибирской магистрали Агрыза, где Конструктор, бывает, подсаживается в проходящий поезд: Калашникову необходим билет на тринадцатое место — непременно лишь на него!
Число это знаменитый оружейник для себя считает счастливым, ну, и — как всякий кузнец своего счастья с печальным опытом — маленькую синичку эту в своей руке держит крепко.
— Что вы, что вы! — чуть не с испугом бросился теперь защищать свое маленькое — хотя б на пути до столицы счастье. — Меня мое место вполне устраивает, спасибо!
— Все в порядке, — подтвердил я старлею. — Не волнуйтесь.
До этого я все больше помалкивал, давая выговориться своим товарищам-казачкам, и теперь старлей, озабоченный возложенной на него нешуточной миссией, решил, видимо, и со мной разобраться:
— А вы… вы, извините, кто?
— Писатель, — сказал я скучным тоном. — Писатель.
— Известный? — наставил на меня палец старлей.
Ну, что тут скажешь на этот счет: рядом со всемирной-то знаменитостью?
— Что написали? — решил мне помочь старлей.
— Раньше мне было легче на этот вопрос ответить, — сказал я на полушутке. — Где-нибудь в гостях спросят взрослые, а я наклонюсь к малышу либо у школяра спрашиваю: цветной фильм по телевизору видел — «Красный петух плимутрок»?.. Как петуха под балалайку учат плясать — живого на сковородке поджаривают?
— О, так про это и я кино видал! — обрадовался наш попутчик. И посмотрел на жену. — Да вот и вместе, ну, помнишь? Его тогда, по-моему, часто…
— Во время летних каникул — уж обязательно, — поддержал я. — Да и на зимних, как правило…
По числу «показов» — был у телевизионщиков такой термин в ту пору — «Петух» мой чуть ли не до первого места доплясал — это мне Борис Каплан говорил, заведующий киноредакцией.
— Хорошее кино, — продолжал радоваться старлей. — И цветной, да, и играют… там еще знаменитый какой-то артист: думашь, пацаненку говорит, он от радости пляшет… Радость и печаль — они… как он там?
— Рядом, — сказал я. — Вместе всегда.
Старлей вдруг нахмурился:
— А почему его сейчас показывать перестали?
Об этом он меня не первый спросил — я только привычно развел руками:
— Вопрос, как понимаете, не ко мне.
Собеседник мой еще больше посерьезнел, смолк, и вид у него сделался примерно такой: размышляю, мол, погодите-ка — не мешайте!
— Во-от! — сказал через минутку-другую, и лицо его прямо-таки засветилось тихой радостью. — Во-о-от!.. Вам надо название к нему поменять.
— Думаете, поможет? — спросил я.
Он убежденно ответил:
— Конечно: такое кино! Назовите его теперь «Голубой петух» — пойдет снова, еще как пойдет!
Я бросился обнимать смеющегося старлея. Жал руку, пытался дружески потрясти пятерней неколебимое как гранитный утес, плечо: не молодец ли, и правда? Ай да спецназ!
На лице у Калашникова сперва появилось нарочитое недоумение — мол, не пойму, в чем тут смысл? — и тут же он вдруг тоже расхохотался.
У этой байки с «Красным петухом» есть свое продолжение — также, как есть между прочим, и предистория — но это, пожалуй, уже для другого «газыря».
Предистория «Красного петуха»
Было это давно, году, считай, в семьдесят шестом. Рассказывал мне ее только что вернувшийся из Польши тогда еще начинающий режиссер Киевской студии Михаил Беликов, получивший на Международном фестивале детских и юношеских фильмов в Варшаве первую свою премию: «Ты с Хмеликом знаком? Нет?.. Может, кино его видел, может, читал книжки — он очень прилично пишет — но такую фамилию, во всяком случае, наверняка слышал… А мы с ним в Варшаве подружились. Скажу тебе, крепко… Пили, конечно. До того, веришь, пили, что уже пора прощаться, сидим с ним на коробках с моим фильмом уже в аэропорту Внуково, поднимаем по последней… Поднимаем, а он мне и говорит: да, Миша, вы очень талантливый человек, я это сразу понял, когда увидал вашу картину, — недаром я за нее потом двумя руками голосовал, поверьте, — двумя руками! Вы молодец. Большой. Но чтобы окончательно в кинематографе утвердиться, вам, знаете, что надо? Вам надо снять фильм по одному великолепному, как раз в вашем духе, рассказу… автора я не помню, но несколько лет назад он был в „Новом мире“ напечатан. Знаете, как он называется?.. Это название и для фильма пойдет, оно тоже в вашем духе, поверьте: „Красный петух плимутрок“, так этот рассказ называется.
Я чуть со своей коробки не упал: а на чем мы с вами сидим, спрашиваю?.. За что пьем?!»
«На золотом крыльце сидели…» или — послесловие
Хмелик ли тогда, и действительно, напророчил, или так на роду ему было написано: нынче Михаил Александрович Беликов — один из ведущих кинематографистов Украины, один из самых известных режиссеров, давно и заслуженный, и Народный, а по занимаемой должности, по общественному положению — вообще самый-самый. Председатель Союза кинематографистов Украины.
Неожиданно позвонил мне из Киева годок назад, в 2000-м, значит, и говорит: наконец-то, мол, наши нынешние вожди поделили общее духовное наследие Советского Союза и даже документ соответствующий, наконец-то, мол, подписали. «Красный петух» само собой нам достался. Привезли его, стали показывать в Доме кино, люди с аплодисментами встали, а речи стали после просмотра говорить — все чуть ли не об одном: как же это могли москали такое богатство столько лет прятать? Наверно, нарочно скрывали, думали, что мы его тут же отберем!
— Во-от! — поддакивал я, тоже москаль, старому своему другу. — Хоть у вас оценили, видишь, — ну, наконец-то!
— Да что ты, что ты! — щедро делился своею радостью Миша. — Видел бы ты, что в Доме кино творилось!
Я вдруг спохватился:
— Погоди-ка, Мишаня! А как будет с моим «Братом»? Фильм «Брат, найди брата» небось тоже ваш теперь?
— Наш! — сказал Беликов уверенно. — По документам, что они подписали, — наш! Все, что снимала студия Довженко, все теперь наше.
— Приехали! — вздохнул я. — Кино о родной моей, о кубанской станице… которое и снимали не где-нибудь — в нашей Отрадной, оно теперь — духовное наследие Украины! А сколько там снималось наших казаков, наших старушек, ребятни отрадненской… Как с авторами — наконец? Повесть моя, сценарий, считай, Толи Галиева — он тоже кубанец, из Туапсе…
— Мы вас будем иногда приглашать, — сказал Миша с нарочитой серьезностью, но тоже явно посмеиваясь. — Скажу Сергейчиковой, что вы просились с Галиевым…
— Так и скажи, да-да. Этими словами!
Не дожили?
Потомок запорожцев — по материнской линии Лизогуб, по отцу — черниговский, я, толком не разберешь кто — то ли кубанец, а то ли все-таки, сибиряк, буду ждать теперь приглашения на свою «историческую родину».
Из за границы. Из страны, где все теперь до тютельки ясно?
С общим нашим, некогда великим и — это точно уж, неделимым духовным наследием.
Как называлась повесть, написанная в конце семидесятых годов: «БРАТ, НАЙДИ БРАТА!»
Неужели так-таки не найдем?!
Полынная слава
Не мы распоряжаемся своим творчеством — оно нами…
То-есть, речь, в конце-то концов, идет о Творце?
Казалось, куда Ему, в наше трудное и быстротечное время выше головы занятому, присматривать за каждым из нас в отдельности, но вот поди ты!
Сколько уже собирался поразмышлять об одном факте из книги Володи Гнеушева «Полынная слава», но вот вдруг только нынче готовность почувствовал, и почему, почему?
Как с атомной бомбой: все как будто не было второй составляющей, которая и должна была вызвать взрыв, и вот она нашлась, вот — готово!
Целый день вчера промучился в размышлениях примерно на ту же тему, о которой нынче пишу — о воинской доблести, о чести и бесчестии, а нынче утром, уже за обеденным столом, дожидаясь завтрака, продолжил чтение сборничка «Русская лирика XIX века» — открыл книжечку на известном — но полузабытом, как многое — стихе Дениса Давыдова, посвященном своему соратнику и так и названному его фамилией: «Бурцеву.» И прочитал эти строки:
Прочитал это, и тут вспомнилось это, из «Полынной славы» моего друга: «Белый эмигрант, журналист, видимо работавший на нашу разведку, за что и был выслан из Франции в 1947 году, Лев Любимов рассказывал мне в шестидесятых годах о своих встречах в Париже со многими эмигрантами, в том числе и с приближенными к Деникину. В его расссказах чувствовалось искреннее уважение к Антону Ивановичу. Он рассказал, например, как Гитлер в начале войны пытался привлечь на свою сторону Деникина, не без основания полагая, что за этим честным русским генералом могли бы пойти немалые силы эмигрантов.
Гитлер послал к Деникину во Францию фельдмаршала фон Рундштедта, командующего группой армий „А“. Тот прибыл в маленький городок под Парижем, представился, но Деникин принял его холодно (вначале вообще не хотел встречаться, но уговорил адъютант, полковник Агоев) и руки не подал. Выслушав фельдмаршала, сказал:
— Я никогда не воевал против России. Я воевал против большевиков. Но теперь, когда власть большевиков в России утвердилась и народ моей Родины, собственно, другой власти себе, очевидно, не представляет, воевать против России я не пойду.
Повернулся и, все так же, не подав руки, ушел.
Гитлер был в ярости и не забыл этой пощечины. В 1944 году, когда в концлагере Маутхаузен ледяной ночью был выведен на мороз пленный генерал Карбышев, с которым Деникин был товарищем по Пажескому корпусу, и Карбышева обливали водой до тех пор, пока он не превратился в ледяную статую, был выведен на этот мороз и на этот бетонный ночной плац Антон Деникин. Его вывели в окружении высших чинов СС наблюдать казнь товарища. Чего хотели достичь этим Гитлер, гестапо, СС?
Когда Карбышев превратился в ледяную статую, Деникин, поправляя хорьковую шубу, в которой его привели, и ни на кого не глядя, сказал:
— Вот прекрасная смерть русского офицера.»
Вот, собственно, и все.
Кое-что из истории русского офицерства и о нравственном облике нынешнего…
Саша Бир, один из «великолепной семерки», как они сами называли себя, шахтериков, сделавших свою черную революцию — это он Ельцина у Белого дома на танк подсаживал — рассказывал, как велись перед этим переговоры по рации с офицерами только что подошедших машин: «Кто командует группой?» — Ельцин спрашивает. «Полковник Сидоров», — отвечает старший. «Приказываю вам, генерал Сидоров…» «Я полковник!» — поправляет сидящий в танке… «Теперь вы уже генерал…»
И новоиспеченный высокий чин отвечает ревностно: «Слушаюсь!»
Зимняя сказка — 97: «Царь Черный»
Поделиться книгой: