Помоги проекту - поделись книгой:
Погоди!
Скоро, скоро придет к тебе собеседник, с которым ты никогда не соскучишься. Совесть.»
«Глянул за окно, а он идет — снег! Такой крупный, такой красивый, словно каждая снежинка — штучной работы.
Но что удивительно: он не на землю опускался — снег поднимался вверх!
Если отталкивали его, тащили обратно какие-нибудь шедшие понизу воздушные токи, то все равно: откуда он в них появился?»
Но все вверх и вверх, вверх и вверх — я как зачарованный глядел на этот перевернутый мир… если бы «перевернутость» его на том и кончалась!
Перевязь от Роберта Кесслера
Ну, для начала я всех их замучил «Перевязью» Эдгара По: всех сотрудников нашего «Металлургстроя» начала шестидесятых. С этими путеводными стихами я приехал на Антоновскую площадку, на ударную нашу стройку, над которой витал, как мне казалось тогда, не только землепроходческий дух — бивший в грудь встречный сибирский ветер доносил издалека и едва различимые отзвуки конкисты.
Много стараний я положил на то, чтобы они усилились!
«Надев перевязь и не боясь ни зноя, ни стужи, ни града, весел и смел, шел рыцарь и пел в поисках Эльдорадо…»
Это я цитировал утром и вечером, трезвый как стеклышко и над стаканом «питьевого», пять шестьдесят семь бутылка, крепость девяносто шесть градусов: эту «крепость» мы «брали» неразбавленной.
«Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики, — начинал самый молодой из нас, Роберт Кесслер, Джон-Поникший тростник из Ростова, печать в трудовую книжку которого закрепляла за ним непременную и беспрекословную обязанность по первому слову и в любое время суток бежать за нею, проклятой, в поселковый магазин либо на дежурной машине мчаться в город, на станцию. — Я правильно цитирую, шеф?»
Сам недавно бывший точно в таком же, как у Роберта, положении, я теперь с нарочитой задумчивостью медлил, и недавний морячок Толя Ябров, заведующий партотделом, подтверждал за меня, посмеиваясь: «Надев перевязь!»
Как пароль было.
Это они тогда, в белокаменной, вылизывали зады «старшим товарищам», чтобы те включили их в предательскую «квоту» подлючей «интеллигенции» — наши партийные вожди загоняли нас и отлавливали по всем правилам охоты на дикого зверя: видели неутомимых вольных работников, а потому хотели к Сибири накрепко привязать. Этими-то кандалами да наручниками и нынче впору гордиться!
Так вот.
Могу только догадываться, откуда взялся и во мне, и во всех нас этот все не убывавший с годами, а только разраставшийся, как ширь перед идущим пароходом, рыцарский цикл. Потом в него вошла и «Заповедь» Киплинга, и стихи Гумилева.
«Углубясь в неведомые горы, заблудился старый конкистадор. В дымном небе плавали кондоры, нависали снежные громады…»
Был еще один гумилевский конкистадор, который уже не имел времени «песни петь о солнечной Кастильи, вспоминать сраженья и любовниц, видеть то пищали, то мантильи» — «привязан у пальмы», в клубящемся пламени поддерживал свой дух песней о том, как «пелись баллады в вечерних тавернах, что ждет Эльдорадо отважных и верных.»
Снова, скажете, Эльдорадо! Но что делать?
Тем более, что это — вовсе не то, милые, совсем, скажу вам, не то, чем забивают нынче головы наших давно взрослых олухов все каналы телевидения, все радиопрограммы, вся пресса… не то, не-ет!
Случилось так, что в свое время не остался в сознании еще один гумилевский стих… но, может, и хорошо?
Обстоятельства заставили вновь упаковывать книги в коробки из картона, и вновь я почувствовал себя посетителем монгольского дацана, который на ходу поворачивает раскрытой ладонью медный цилиндр с заключенными в нем свитками священных книг — что-нибудь да западет в ум, что-нибудь в душе да останется!
Любимые книги задерживал в руках, принимался листать, а то вдруг надолго впивался в страницы взглядом… кто говорит, тяжелая работа?
Подпитка!
Посудите:
«Рыцарь с цепью»!
В отличие от нас — рыцарей в цепях, эх!
Пока в цепях, будем надеяться.
Пока.
Тут же я стих выучил, приобщив его к давнему рыцарскому циклу.
И все бормотал, бормотал, а то вдруг начинал выкрикивать строчки, перебирая другие книги и в особую коробку откладывая те, слегка, а то и уже довольно крепко подзабытые, к которым намеревался уже на новом месте вернуться в первую очередь…
В этот картонный ящик попал и сборничек Кесслера «Избранная лирика», изданный, опять же, в Ростове-на-Дону в 1994 году «Научно-производственной фирмой „Камелия“» совместно с Северо-Кавказским информационным центром «СевКавинВЭС» тиражом 500 экземпляров и присланный мне Робом… Робертом Максовичем, прошу извинить, год спустя.
«Надо, — подумал, — вернуться к сборничку, надо!»
И вернулся вот.
Начал читать и на страничке восьмидесятой в цикле «Путь к дому» нашел стих с посвящением: Г. Н.
Смогу ли его не процитировать — нет, братцы, нет!
Вот он:
«Опять сияет Эльдорадо и все сомненья позади. И путь — идущему награда, включая тяготы пути. Смеясь над вымыслом и плача, тропой отчаянной строки, шагают рыцари удачи. Мелькают годы — башмаки. Они скользят по красной глине, достать пытаясь облака, зовут их идолы пустыни познать бесплодие песка. В квартирах им пространства мало среди простых надежных вех. Лишь горизонт полоской алой им гарантирует успех. Простим же им пренебреженье к вниманью суетных друзей. Грызут им пятки при движенье подметки, полные гвоздей.»
Прости, Роберт, милый, и в самом деле, — прости!
Выходит, что бывает и так: из-за песен о товариществе вообще просто-таки не хватает времени для самих товарищей — грустно, грустно!
Помнишь, как мы когда-то в пору «Металлургстроя» говаривали: мол, «краска стыда заливает мое лицо.» Так вот, заливает, заливает…
И продолжение шутки: мол, много краски понадобилось бы для того, чтобы залить его тебе — много! Так вот, — не очень.
Морденки не наел, выяснилось к моим шестидесяти пяти, что друг твой как бы худощав… разве на бороду пошло бы краски достаточно, но ведь ее бы не стали красить, бороду, разве не так. Уж коли «серебряным шлемом» так и не удалось обзавестись, пусть хоть борода будет серебряной.
И как я рад, Роберт, что как раз перед этим занят был работенкой, в которой пытался рассказать о поездке «молодых писателей» в Вешенскую, к Шолохову в одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. И там я позволил себе рассказать, почему я прямо-таки вынужден был прежде, чем отдать дань уважения Михаилу Александровичу, тебя навестить в твоем ростовском «Нахичеване». Коли даст Бог, напечатает ее «Роман-журнал», а называется это мое эссе — как Василий Петрович Росляков, светлая ему память, с насмешливой улыбочкой говаривал, — экзерсис этот — «Дон!.. А лучше родной дом.»
Сколькое за этим понятием, сколькое!
Включая твои немногословные комментарии тогда, в Сибири, по поводу того, как «один чувак с юрфака» пытается отсудить для тебя в Ростове родовой дом, некогда принадлежавший расстрелянному в 37-ом главному механику Азовского пароходства Максу Кесслеру, которого в своей «Тихой музыке победы» я «сделал» латышом — немца в действительности…
За мгновенье до удара кинжалом
В роду у Виталия Дзюбы есть черкесы, и однажды, когда я спросил его о «черкесской крови», он, посмеиваясь, сказал: «В нас она есть, да, но между нами не было крови… все хочу тебе, Леонтьич, рассказать, может быть, напишешь когда. Сядем как-нибудь потом, и я тебе все подробно, а если вкратцах, то так: аул да станица рядом, а как уж они там познакомились, как спознались — чего не знаю, того не знаю. Но влюбились друг в дружку — казачок наш да их черкешенка… Ну, ты Кавказ знаешь: уж если бы наоборот — куда ни шло… а вообще-то как тут судить? Я, например, чем больше вспоминаю, что старики рассказывали, тем ясней делается: уж чего только, и правда что, между казаками и черкесами не было… так и тут.
Короче, решили они пожениться, но все против — и та, и другая сторона. Никто и слышать не хочет. Ну, и, как водится, договорились они, что он ее украдет: чтобы хоть тут — честь по чести.
Украл, не догнали, и поселились они где-то в горах: ну, вот что было на них да что она успела из дома на первый случай прихватить — это вот и все их богатство.
Стали их наши казачки выслеживать, выследили, да как рассказали потом, в каких они там условиях в какой-то сырой пещере… Прабабушка расплакалась, упала дедушке… ну, прадедушке… в ноги. Ты как хочешь, а я пойду — сердце не каменное. Ну, для начала он, как водится, за нагайку, а потом… Может, ночная кукушка дневную перекуковала, может, еще что — уговорила она его, собрались идти вместе. Нагрузились! Чего только не взяли с собой — и одежонку, и одеяла с подушками… в общем, что могли унести на себе — к самой пещере конем было не пройти — все взяли!
Вот пробираются они, стараются тихо, мало ли, вдруг дед ей знак делает: замри, мол! тихо! Кто-то есть!
Замерли, видят вдруг, это тот самый черкес, отец ее… а они уже перед самой пещерой, и он кинжал достает. Ясное дело — прирезать хочет. Дед бабке приказывает знаками: жди тут! Сам — за черкесом. Сзади обошел, тоже вытащил кинжал, и только собрался на своего свата прыгнуть, как тут вдруг женский плач, вой, причитания… ну, все что женщины могут. И бабка вдруг кричит: да подожди, Ваня, не режь его — и сватья тут! Подбегают к ним оба „свата“, значит, еще с кинжалами, смотрят, а эти две — „сватьи“, „сватьи“-то — висят друг на дружке, обнимаются, плачут… Оказывается, он впереди с кинжалом шел: шорох услышал. Думал, казаки к молодым „подкрадаются“ зарезать их — решил защищать… Ну, а глянули теперь — в мешках у них и соленая баранина, и круги сушеного сыра, и вообще чего только нет — на зиму бы, говорит, молодым хватило…
Но зимовать им в пещере уже не пришлось, да.
Сваты-то, сваты.
Сначала по аулу на конях рядом проехали. Оба при полном боевом… Медленно, говорит, ехали, ме-е-е-дленно. А когда впереди толпа собралась — и конные с винтовками, и пешие, и дед уже взялся было за шашку, черкес положил ему руку на плечи… вроде как обнял, и все расступились.
Ну, а в станице — что?
Там они пешком прошлись.
Оба — в стельку, и такого песняка, наши потом рассказывали, давали, что не только в ауле рядом — по всему Закубанью слыхать было…
Откуда только говорит, черкес слова знал? Или к этому дню специально выучил… Но — „крычал“ песни!
Такая вот, Леонтич, наша история.»
Генри Лоусон
Так хочется когда-нибудь воздать должное этому великому, а главное — верному, верному! — сыну Австралии.
Певец рабочей солидарности и народного братства… неужели все это тоже навсегда ушло в прошлое?
Недавно в «Спецназе», достаточно «крутом» еженедельнике, прочитал, что нынче, во времена глобализации, и профсоюзы, какими бы они когда-то не были организованными, и рабочее движение вообще — все это в прошлом, вообще уже никто в мире и ничто не может противостоять власти денег, она превратилась в этакого всепожирающего Ваала… или и это уже было?
О, преславный святой пророк Илия, покровитель нашего Новокузнецка, нашей огненной Кузни! Не затупился твой некогда беспощадный нож?
Снял со шкафа старую икону Пророка и долго ее рассматривал… будто ответ немедленно можно получить, эх!
Но почему я вспомил о Лоусоне? Перелистывал его в очередной раз — к его-то рассказам о шахтерах да стригалях возвращаюсь, и действительно, постоянно — так вот, перелистывал, и вдруг подумалось, что наша Антоновская площадка со своею ударной комсомольской стройкой на ней была не только Запорожскою Сечью, что я очень давно уже осознал, не только тем самым мифическим Эльдорадо, но еще и прииском, да, а мы — старателями, подверженными если не всем, то очень многим болезням золотой лихорадки. Разумеется — с сибирским уклоном, так сказать. Со всеми этими причудами фарта.
Который покинул потом почти всех из нас.
На время ли? Или тоже — навсегда?
Своя земля и в горсти спасет…
Было это в середине шестидесятых, в самый пик моего сибирского «первопроходчества». К этой поре на нашем Запсибе уже работали и теплоэлектроцентраль с коксовой батареей, и первая домна, но жизнь, как нам громко обещали в начале стройки, лучше от этого не сделалась, единственное, чего в поселке стало в избытке, — так это молодой-зеленой самоуверенности: aй да мы! Обещали, что будет чугун? Есть!.. Сказали, будет сталь? Дайте срок. Как тогда модно было писать: Родина смотрит на часы — Родина ждет!
Само собой, что по молодости чуть ли не всякий из нас изображал: кто — старого монтажного волка, которому даже во время мирного сна в собственной постели чуб продолжает шевелить тугой ветер высоты, кто — неутомимого путника в грубых башмаках, покрытых пылью дальних дорог (от промплощадки до редакции на промбазе). И все мы были конечно же записные спартанцы, не обремененные ни излишней заботой о модной одежке, ни о гастрономических изысках. Речь наша тоже не отличалась изяществом: руки — грабки, лицо — будка, рот — хлебало… А в рабочей столовке или даже в привокзальном ресторанчике мы разве ели?.. Конечно же, мы рубали. «И щи рубали за обе щеки лихие парни-забойщики» — это из моих прощальных стихов тех лет, перед окончательным и бесповоротным сочетанием с прозой.
Само собой, что упоминание об оставшемся в далеком далеке хваленом кубанском изобилии вызывало тогда у меня лишь горькую усмешку, а умилительный слог моих земляков, которым сопровождалось поедание вроде бы рядового продукта во время наших застолий в недолгом отпуске, не только забавлял, но и наводил на печальные размышления прямо-таки космического масштаба: вот что для них главное в жизни-то — вот что!
Вокруг Моей Отрадной под Армавиром раскинулись станицы с названиями не менее ласковыми: Благодарная, Спокойная, Бесскорбная, Удобная, Надежная, Отважная, Изобильная. Однажды в Удобной старый школьный товарищ, светлая ему память, Федя Некрасов, привез меня к своим друзьям, и почти тут же мы оказались в просторной беседке за громадным столом: чего на нем только не было!.. И вместе с удивительным абрикосовым «самогончиком» полился родной южный говорок: «Угощайтесь, дорогие гостюшки, угощайтесь!.. Кому больше баранинка с почечкой, а кому — молодая свининка, а есть и курычка… Помидорчики только с грядки — еще живые. Маслице коровье свое — давно небось такого не пробовали. Колбаска домашняя, копченое сальце — тожить. Пирожочки с гусиными потрошками пекла только утром, а картошечка молоденькая со сметанкой — ой, сметанки такой — и правда ни у кого! И лучок-чесночок, и перчик — кому горький, а кому — сладенький… а может, закусите сперва малосольным огурчиком с майским медком?.. Хлебушек тожить сама пеку — на листочечках на капустных, как раньше, — попробуйте моей полянички, попробуйте!»
Как я ни старался, все же не смог сдержать выразительной улыбки. Чуткая хозяйка, мама Фединых друзей, это заметила и, как только мы изъявили желание поглядеть на птицу да на животину, пройтись по саду, по огороду, она тут же нагнулась и взяла с грядки горсть земли: «Видите, какая у нас земличка? Пух!.. По нескольку раз от так всю у каждой руке размяла, на каждой ладошке потетешкала… а как жишь! Тогда она поймет, тогда отзовется. Вот и благодаришь ее за все увежливым словом, а не как-нибудь… ну а, как жишь?.. Ой, все она понимает и все чувствует, наша землица, ой все!.. Полоть или поливать — туда-сюда, а сажать или сеять больная бо сердитая на кого — никогда не сажаю, не сею. И чтоб здоровая была, и с хорошим настроением — тут хуть умри. Только с дорогой душой, с доброй думкой! Соседи все никак не поймут: да почему оно у тебя с земли само лезет?.. Да вот как раз поэтому: когда сажаю — у меня праздник. От тогда все и уродит… да что там!.. Она в войну и спасла меня, родная земелька. В чужой сторонке, считай, из могилки подняла…»
Сибирская стройка научила меня слушать — она это ясно видела: «Немец в сорок первом уже почти занял усю Белоруссию, а у меня со старшей сестрой плохо — она туда давно еще замуж вышла. Думка была забрать, ее до нас — я поехала. А он десант бросил и отрезал. Одна бы пешки ушла, — ой, я бедовая была, ничего не боялась. А как с ей?.. Да и досиделась я у той Белоруссии до того, что племянницу мою, ей как раз восемнадцать, стали у Германию угонять. Угонют, думаю, — сестра, и правда, не перенесет. Решила вместо ее идтить, ой, я тогда бой была, ой бой! Не то что нонешние мокрохвостки. Сбегу, думаю, еще до вашей Германии — меня у станице дети ждуть… эге ш! Недаром жишь говорится, что человек только полагает, а располагает — Господь. И до места довезли, и работать заставили как миленькую. И еще одна забота легла на меня: по возрасту — старшая. А девчат стали обижать: приставать до них. Я давай заступаться. Да и достукалась, что из-за свово сына хозяйка меня сперва овчаркой порвала, а потом плеткой забила — чуть не насмерть. Ух и эсэсовка была! Кровососка. Думала, уже все… Тут как раз бауэр, хозяин наш, вернулся с войны. Без ноги. Прошел, все хозяйство проверил, на всех арбайтеров посмотрел, а на меня дажить не глянул, только возле подстилки, где я лежала, нос зажал: такие были после овчарки раны. Я уже со всеми своими давно у мыслях у своих попрощалась, по всех отплакала, а тут приходит одна наша девочка и говорит: тетя Клава!.. А там с твоей Кубани земли привезли нашему бауэру… Кто ее привез? Как?! Дак у их жишь земля плохая, девочка говорит, дак они нашу теперь сюда вывозют. От с Кубани и привезли, чернозем там такой, у-у!.. Дали ему как герою войны. Как раненому. А откуда ты знаешь, что с Кубани?.. И хозяева между собой, говорит, гуркотали, и на ящиках черной краской по-ихнему: Кубань. Слушай, я ее прошу. А укради-ка мне жменю. Хуть столечко!.. Приносит. Я у нее в руке как понюхала — и как будто с жаркого дня в прохладную речку. Закрутило и тихо понесло… Сперва на поле, а после вроде уже как по воздуху. Не помню ничего, только несуся над землей, а вокруг поют, да так хорошо, так красиво, как у церкви, когда совсем маленькая… В слезах очнулась, прошу ее: да пересыпь у мою ладонь — это наша! Такого запаха, как у нас на Кубани, — у ее больше нигде. Да сжала ее у кулаке, давай рассказывать: ты знаешь, какая у нас земля? Оглобля за ночь травой зарастает — утром и не найдешь. А дышло в землю воткни — бричка вырастет. И давай ей — и про станицу, и про речку, про наш Уруп, и про сады, и про лошадей с жеребятками… я ж, говорю, бой была: ой, на коне насалась — джигитка и джигитка!.. А потом говорю: эту я себе оставлю, я спать с ей буду у кулаке, а ты возьми там еще жменю, да разотрем, да посыпешь мне и руки, и плечи. Она говорит: да рази ш можно?.. А зараженния?! Какое там тебе, говорю, зараженния — родная земля! Или ты девочкой себе казанки на пальцах не сбивала да пылючкой потом не присыпала?.. Она заплакала: а я, отвечает, городская. Я с Гомеля. Ну, все равно не бойся — неси! Сделала она, как я просила. И как пошла я на поправку, ты веришь, — ну, как пошла! Когда оно — раз и на лицо перекинулось. И я решила намазаться. Намазалась, лежу как цыганка-сербиянка. А тут эсэсовка эта. Да плеткой опять как стебанет, да бегом за собакой, когда слышу — одна нога чурыгает. Бауэр наш. На костылях. Глянул на меня и опустил голову. Поднял, тихо спрашивает: казак?.. Черкес?.. Я чуть не в слезы: у меня ж как раз папаша черкес, мама — казачка. „Я! — говорю по-ихнему. — Я-я!..“ Задрал он голову, стал как у нас было раньше белые офицеры — да как закричит. На свою эсэсовку… А я с тех пор поднялась. Мне все потом нипочем стало. Дажить Сибирь, когда нас освободили да тут жишь уже у свой лагерь послали. Хуть не совсем — а дома!.. У России. А когда в станицу вернулась наконец, упала на коленки и первым делом по усему нашему огороду, по усему большому плану на них и проползла: да каждый цветок понюхаю, да каждому росточку, каждой былиночке до земли поклонюся. Припаду до ее лбом да так и замру. А потом давай нянчить земличку, давай за ею ухаживать. Ой, чего только я с тех пор не узнала! Чему только меня старые люди не научили! Одно дело, что удобрення, что скотину не знаешь, для чего больше держишь: для себя, чтобы с молочком, или для землицы — чтобы она с навозцем… Другое, что давно поняла: не дождик, не роса поливает, а только — пот. А главное: не земля родит — родит небо. Это ты на усю жизнь запомни: когда что сеешь или сажаешь, не забудь повернуться на восход, не забудь сказать: „Господь Вседержитель и Пресвятая Богородица!.. Пошлите мне урожай сам-сто, а я разделю его на три части: на себя, рабу Божию Клавдею, — как я всегда говорю, — на сродников моих и на близких, а также на воров да бандитов и всяких непременных мошенников…“»
Помню, как я завозмущался, запротестовал, как горячо мы заспорили… Ну, так мне не хотелось, чтобы мудрая и работящая тетя Клавдея делилась бы с — ворами и с «непременными мошенниками»!.. С каких это коврижек? Чего ради?
«Ты еще молоденький, детка! — терпеливо убеждала она меня. — В Бога еще не веришь и много пока не понимаешь. Потом поймешь… Кто ж их иначе питать будет?.. А тожить надо. Живые!»
Много лет прошло с тех пор. Я все продолжаю то в Сибирь ездить, то на Урал, а то подолгу на Кубани живу, теперь уже в ином месте — у черкесов.
Стыдно признаться: не знаю, жива ли бабушка Клавдея из станицы Удобной. Но стародавний завет ее хорошо помню. И начал, кажется, с радостным удивлением в себе осознавнать и спасительную глубину его, и упредительную силу…
Друзьям ли помогаю с огородом на юге или в Сибири, жене ли, трудолюбивой пчелке, подставляю плечо в сельце под Москвой — обязательно шепчу на восток: «Господь Вседержитель и Пресвятая Богородица!.. урожай сам-сто… на три части… рабу Божьему… друзьям и близким… ворам и всяким непременным мошенникам…»
И в самом деле: ну, как без них?
Вон сколько их нынче поприбавилось!
И тех, и других…
Где мы?!
Помню, как заставляла меня печально и чуть насмешливо покачивать головой прабабушка Таня, Татьяна Алексеевна, открывавшая, бывало, дверь в комнату, где сидел с книжкой в руках, или находившая меня в огородных зарослях с блокнотом на коленях под яблоней.
— Чи ты тут, Гурочка? — спросит как бы даже с некоторым испугом.
И ты невольно вздохнешь:
— Тут, тут, бабушка.
Проходит полчаса-час, и она опять — с той же, значит, проблемой:
— Да чи ты тут, Гурка?
— Бабушка! — не выдержишь в конце концов. — Ну, здесь я, здесь, и никуда пока не собираюсь… здесь, ну куда денусь, в конце концов?!
Рассказать ей, думаешь, анекдот о вечерней перекличке в тюрьме? Или на подводной лодке. Конец и там, и тут одинаков: а куда, мол, ты, Иванов, на фиг денешься… рассказать?
Не поймет бабушка — она живет себе в другом мире. Давно!
Только над строкой сосредоточишься, она — снова:
— Да опять подумала, Гурочка: чи ты тут?
Поделиться книгой: