Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь-то, надеюсь, ясен смысл этой маленькой истории, случившейся лет семь-восемь назад в кубанском городе Лабинске.
Разве нынче это не самая распространенная на родине профессия — мешковать? И занимаются этим все: от меняющего премьеров, словно зверьков в мешке, гаранта Конституции до мальца, расковырявшего напротив дома в асфальте ямку и под проливным дождем потом мокнущего в надежде, что вот-вот в колдобине засядет шикарный «мерс» и новый русский, не отрываясь от баранки, протянет другой рукой стодолларовую бумажку: «Братан, вытолкни!»
Заводы и фабрики все больше стоят. Который год мы сообща не можем распродать все вылежавшее мыслимые и немыслимые сроки заграничное дерьмо, которое сами же, на своем горбу, привезли из дальней Америки либо из ближней Турции. Наши сильно сдавшие не только от голода — от стыда за нас всех школьные учительницы за тридцать, за пятьдесят рублей в день стоят у лотков с памперсами и у щитов со складными зонтиками и темными очками, а вечером работодатели из Закавказья требуют от них иных услуг — в счет зарплаты. На недоуменные вопросы падающих с ног от усталости на улицах столицы — само собой столицы «Отечества — Всей России» — пожилых женщин: «Неужели, мол, вокруг мало молоденьких девчат?» — тридцатилетние, в самом соку «работодатели» отвечают, в простодушном ужасе выкатив глаза: «Заразят!»
Извращенцы с НТВ, не моргнув глазом, скажут вам, что это означает всего лишь то, что в нашей «обновленной России», которую они еще недавно чуть ли не хором называли «этой страной», неуклонно растет уважение к старшим… Но они ничего не могут поделать с лицами, которые мы с вами в надежде выудить хоть слово правды каждый день вынуждены наблюдать на экране. Какой парад мешкованов! Самое время учить детишек физиономике — умению распознавать христопродавцев по глазам, по лицам, по жестам… Когда на экране вьется и пришепетывает кто-либо из сильных мира сего, разве вам не казалось, что у него вот-вот «штаны треснут и хвост выпадет»?
Полно среди мешкованов и казаков, избравших свой, особенный способ этого всеми столь чтимого теперь занятия: в президиуме какого-нибудь очередного, собравшегося на свой съезд в жарком августе политдвижения исходить потом — непременно в папахе и обязательно в бурке. Раньше казачок всегда пахнул лошадкой — такое дело, а как же? Но нынче любая партия должна припахивать казачком, иначе какая же это партия?! Работа, само собою, не бей лежачего: только на это казачков и хватило. Зато другие!
Совместные компании, холдинги и консалтинги, счета в иностранных банках, офшорные зоны… Личный самолет, бронированный джип, охрана из ребятишек-спецназовцев. А спроси: чем занимается-то? Разве не самый точный ответ: «Мешкует!»
У рыночников-то, у всех этих элегантных и чистеньких «гарвардских мальчиков» есть конечно же другое обозначение этого: бизнес. Но чуткое ухо народа-словотворца давно уже различило в этом чужом слове некий неблагозвучный оттенок. Правда, тут начинается всем известное: на вкус да на цвет…
Нравится тебе — называй себя бизнесменом, дилером, банкиром, олигархом. Но разве по сути своей ты, братец, не мешкован?
И я все вспоминаю своего брюссельского друга, спрашивавшего меня и с интересом, и с неподдельным сочувствием: «Может, это бандиты?»
Скорее всего…
«Ряженый»
Перед открытием научной конференции «Мужское начало в традиционном и современном обществе» стояли в одном из просторных залов Центрального музея на Поклонной горе, когда поодаль прошел высокий казак в черкеске, с кинжалом на поясе, но без папахи: прошел медленно, почти торжественно, чуть ли не церемониальным шагом — прямой, словно, и правда что, «аршин проглотил», с видом независимым и даже как будто строгим…
— Кубанец, — сказал я тем, с кем рядом стоял, глядя казаку вслед. — Землячок… Это кто же-то?
— Не знаете его? Адвокат. Яцына. Олег Иванович.
И то, как точно и с подробностями было сказано, словно совместилось с образом незнакомца: это, мол, не кто-нибудь. Не хухры, как говорится. И не мухры.
Не исключаю, что я невольно вздохнул.
Сам форму надевал дважды: первый раз — на примерке в ателье в Краснодаре, когда еще в 90-ом, еще в мифической роли «московского атамана» тоже решил пошить себе гимнастерку и «гали» из черного сукна — тогда чуть не все кубанцы ходили в этой паре с уголком красного шеврона на левом рукаве рубахи: знак готовности к самопожертвованию… эх!
Вечная вам память, погибшим в Абхазии, в Чечне или, как Саша Берлизов, в Приднестровье, вечная память — искупившим фанаберию, хитрованство, излишнюю доверчивость и душевную простоту, а то и непроходимую глупость многих других, кто донашивает либо давно уже доносил похожую пару с нашивкой, к столь многому обязывающей…
Надеть форму хоть разок после примерки я не успел — «отобрал» казаковавший младший: его как раз «кликнули» областным атаманом…
Второй случай: пришлось надеть военно-полевую офицерскую форму без каких бы то ни было знаков различия, когда покойный иеромонах Иннокентий Просвирнин — светлая память, отче! — дал мне послушание отслужить молебен на Куликовом поле, тоже в 90-ом году. И — все.
Потому-то, не исключено, я невольно вздохнул: завидую уверенности, с которой облачаются в казачьи доспехи другие, но сам не могу почему-то себе этого позволить…
Казак был явно младше меня, но я первый подошел к нему поздороваться да познакомиться: уважение к форме! Тут выяснилось, что родители его когда-то жили в Отрадной, там старший брат родился, но потом они переехали в Армавир… потом в Новороссийск, в Краснодар… далее, как говорится, — везде.
В зальчике амфитеатром, где началась конференция, сели вместе. В руках у моего соседа была полиэтиленовая сумка, из которой он достал потом невысокую кубанку, разгладил на коленях, определил в сумку снова проверял, видно, как там шапчонка себя чувствует. Нет-нет да принимался он потихоньку расспрашивать меня об Отрадной, и я сказал ему: мол, у меня с собой четыре моих тома, которые вполне могут послужить учебным пособием по нашим краям — в них все больше об отрадненском Предгорье, так вышло…
После конференции определил он четыре моих тома в сумку, где перед этим лежала папаха, пошли мы к остановке автобуса, чтобы доехать до метро.
Перед спуском к станции у Киевского вокзала он вдруг спохватился было: не успел на воздушке покурить. Тут же махнул рукой, мол — потерплю до своей конечной, но я, то и дело ловивший направленные на него любопытные взгляды, из солидарности сказал ему: давайте здесь — все лишнюю минуту поговорим.
А как на него, и правда, глядели!
Кто — с явной насмешкой, кто — с нарочитым изумлением, а кто и с откровенным восторгом… Вот парочка прошла, и она дернула его за руку, он перестал что-то говорить, обернулся, оба, замедлив шаг, долго глядели… Вот потеплел глазами и поправил ус пожилой человек с клюкой… Вот двое молодых кавказцев, которые по вошедшей недавно в моду полупрезрительной привычке никому дороги не уступать, прямо-таки наткнулись на моего земляка, оба недовольно фыркнули — ну, прямо-таки как бродячие коты перед породистым псом…
За снующими мимо можно стало заметить остановившихся широким кружком зевак: но ведь было, и правда что, на кого поглядеть!
На Олеге Ивановиче добротная бекеша с выпушкой и с высоким стоячим воротником из такого же серого курпея, кубанка самую малость заломлена, но малость эта как бы даже очень расчетливо говорила о столь многом! Хромовые сапоги чищены до блеска, а за широким офицерским ремнем нагайка смотрится вовсе не как безделица…
На визитке Яцыны, которая лежала в моем кармашке, над символическим щитом значилось: «Международная коллегия адвокатов „Санкт-Петербург“». Пониже фамилии с именем-отчеством уточнялось: «Вторая Московская юридическая консультация». Такой вот «адвокат», значит…
Продолжая наш разговор, спросил у него: как понял, мол, земляк «имеет место быть» не только в Москве — еще и в Санкт-Петербурге, и в Твери… Мол, сам такой: одной ногой на Кубани, другой — в Сибири. Используя знакомую нынче не только вам, но, благодаря стараниям средств массовой информации — всем и каждому, терминологию, Москва, мол, — всего лишь «пересылка», да только ездить становится все накладнее, скоро совсем невозможно станет: вы-то как — выживаете?
— В Тверь мы сразу после Кубани переехали, — неторопливо заговорил Олег Иванович. — Там я и заскучал. Более того: болеть начал. А потом вспомнил: а что же я с собой землицы-то не захватил? Земельки кубанской. Ай-яй! Пришлось специально в родной Краснодар съездить. Набрал там. Привез. И по углам в квартире в картонках поставил. Посыпал под кроватью. Про запас маленько припрятал… И хворь — как с гуся вода.
— Помогла родная земелька? — спросил я с интересом.
— Да ведь первое средство, — сказал он неторопливо, и серьезное, как бы даже задумчивое лицо его улыбка тронула: возникла в серых глазах, русые усы шевельнула, ушла в уже полуседую ухоженную бородку. — Недаром ведь раньше-то: если покупали корову навывод… в другую станицу. В другой хутор. То непременно брали немного землицы с хозяйского двора, посыпали в своем сарае. Не только рядом со стойлом, но и на дно яслей обязательно. Под ноздри. Тогда она не будет болеть. И молоко не упадет. Как давала, так и будет давать… А вы не знали?
Стыдно сказать: не знал!
Может быть, раньше слышал, да потерял это знание в торопливости городских дней.
А ведь корова у нас была: по настоянию двоюродного деда в последнем письме с фронта и на его аттестат купили в сорок четвертом, когда уже пришел с войны мой отец, в черных очках и с палочкой. Он потом доставал сено, давал деньги на все, связанные с коровой расходы, а у нее кроме клички Марта так и оставалась до конца торжественное, как отчество, да уж больно жалостливое всегда: «Васина память.» Это как прикипело. Уже недавно младший мой братик, которому тоже теперь за шестьдесят, как бы ни с того ни с сего вдруг сказал мне полушутливо, называя на станичный манер: «Мы, братка, с тобой гордимся, что на этой мраморной доске в школе наша фамилия трижды повторена: все такие умные, все медалисты… А я тут как-то раздумался: дело-то кроме прочего в том, что все мы на переменке бежали „до крестной“ молочка выпить — хорошо, что рядом жила. Коровка нам крепко помогла. „Васина память“…»
Я бы до этого скорей всего не додумался, но он врач, братик, и мне было радостно и горько сознавать это: что «Васина память» с коровьим веком не кончилась, а живет в печальном размышлении опытного специалиста о нынешних, из бедных семей, школьниках, лишенных не то что кружки домашнего, только из-под коровы-кормилицы молока, но, сплошь и рядом, — кусочка хлебушка… знали бы, и правда, они, лежащие и на родных русских кладбищах, и в далекой, совсем чужой теперь стороне, как наш дед Василий Карпович — в Польше, которая «Берлин брала», а Россия наша «добже помогала» ей, эх!
— Недаром ведь раньше у казака на груди висела ладанка с землицей своего двора, — сказал Олег Иванович, и мне показалось, что он не дым выпустил, а тоже отчего-то вздохнул. — Забываем обычай… забываем!
А у меня ведь есть маленький рассказик, написанный не так давно и потому, может, не разонравившийся — «Своя земля и в горсти спасет». О том, как угнанная в Германию и умиравшая на чужбине от голода и тоски молодая женщина узнала, что недавно вернувшийся с русского фронта ее хозяин получил в награду за службу вагон кубанского чернозема, и попросила подружку украсть для нее «хуть жменьку»… Как дышала она родною земелькой, как нюхала, как растерла, смоченную слезами, ее по лицу, а наутро ей вдруг стало легче, неожиданно для себя приподнялась и поняла: выжила!
Историю эту в одной из соседних с нашей станицею рассказала мне о себе пожилая женщина, с которой мы столько проговорили потом о нашей Кубани, о щедрой ее земельке, но вот поди ты: тема эта, пожалуй, неисчерпаема — нет ей конца…
Сколько вдруг нахлынуло!
А ведь могли бы с Олегом Иванычем разминуться, если бы не его казачья форма…
Нынче всех одетых в традиционную одежду — под одну гребенку: мол, ряженые!
Тем радостнее различить вдруг посреди шутовства осознанное, неколебимое служение… ты подумай, подумай!
Или окончательно решил, что с тебя «Газырей» твоих достаточно, а черкески не надо?
Газырь от Александра Дюма
Не знаю, «раскусит» ли великий романист, что такое «газырь» на страницах последующих, а в начале своего «Кавказа» — записок о путешествии 1858-го года в наши и прилегающие к нашим края — сообщает о газырях, как о патронах: «Невинный русский тулуп, наивную калмыцкую дубленку сменила черкеска серого или белого цвета, украшенная по обеим сторонам рядами патронов.» И далее на нескольких страницах тоже говорит о «патронах».
Но не в том суть. Главное — во многом объясняющее и то, что происходит в России и на Кавказе поныне — проницательный француз ухватил и выразил с присущим ему изяществом:
«В России все зависит от чина: это слово означает степень положения в обществе и, мне кажется, происходит от китайского. Сообразно вашему чину поступают с вами или как с презренной тварью, или как с важным господином.
Внешние признаки чина состоят из галуна, медали, креста и звезды. Носят в России звезду только генералы. Мне сказали перед отъездом из Москвы:
— Странствуя по России, там, где не найдете ни куска хлеба в гостиницах, ни одной лошади на почтовой станции, ни одного казака в станицах, прицепите какой-нибудь знак отличия — или в петлице, или на шее.
Подобная рекомендация мне показалась смешной, но я скоро убедился не только в ее пользе, но и в необходимости. Поэтому я повесил на мой костюм русского ополченца испанскую звезду Карла III, и тогда, действительно, все переменилось: видя меня, спешили не только удовлетворить мои желания, но и даже предупреждать их. Поскольку в России за немногим исключением одни только генералы могут носить какую-нибудь звезду, то меня величали генералом, не зная даже, какая на мне звезда.»
Вот.
А мы хотим, чтобы нынешние атаманы да казачки не разукрашивали себя галунами да не цепляли бы на грудь все, какие можно и нельзя, ордена!
И правда что, — кто он? Человек или тварь дрожащая?..
И снова я вспомнил, как дома у Толи Заболоцкого — не только шукшинского оператора, снявшего в том числе и «Калину красную», но прекрасного фотохудожника, хорошего, как выяснилось, прозаика, самодостаточного художника вообще — увидал великолепный снимок знаменитого скульптора и сказал ему:
— Ты дружишь со Славой Клыковым, часто бываешь у него. Не мог бы ты его однажды спросить: откуда у него звание генерал-полковника «казачьих войск» и что это за казачьи войска?
Толя понимающе улыбнулся:
— Да я пытался… Но как только начинаю об этом, он гонит меня из дома.
Это всеми-то и вся обласканный Клыков!
Что тогда остается нашим растущим как бурьян на станичном выгоне «возрожденцам»?
Трикитания
По дороге в Новокубанск, в автобусе «Майкоп-Ставрополь» вдруг вспомнил Горячий Ключ, вспомнил магазинчик «Санги», в котором я чрезвычайно серьезно спросил продавщиц: а не писателю Владимиру Санги он принадлежит?..
— Что вы, что вы! — замахали они ладошками. — Это сокращенно «сангигиена» — вот что такое «Санги»…
— А я-то думал, — говорю им, — что это друг мой разбогател!..
Вспоминал потом Володю, свое знакомство с ним, при котором он простодушно и в то же время значительно сказал:
— Нивх я, нивх… Нас осталось несколько тысяч.
Поскольку был тогда я парень — палец в рот не клади, тут же сказал ему: да что ты, мол?!.. А я — пивх. Нас, настоящих пивхов осталось и того меньше…
Были мы в одной поездке с Витей Вучетичем, с Вучем. Ему эта история очень понравилась, и он тут же придумал мне славное и звучное имя: пивх Гагарий.
А нынче вот размышляешь: такой поток пития хлынул на родину, что «пивхов» скоро, и действительно, останется куда меньше нивхов.
Вот размышлял я об этом, размышлял, вспомнил, что потом уже, в очередной раз горько пошучивая, обозначал свою национальность так: самусан. Самусаны, мол, мы. Сами с усами… И больше всех остальных не терпим лапши на ушах.
Вспомнил об этом своем любимом треугольнике Северный Кавказ — Москва — юг Западной Сибири, который сердечный друг Слава Победоносцев называет «ареалом обитания», и тут мне вдруг в голову пришло, что это — те самые «три кита», на которые опирается и творчество мое, и вся моя жизнь, и что страну, в которой я проживаю, можно называть Трикитания… разве, и правда что, плохое название?
Тем более что в нем так и слышится скитание, от которого и произошло название скифов.
Очень полюбил я свою Трикитанию, очень…
А нынче неожиданно пришло в голову, что не только о древних скифах может напоминать это слово, но о здравствующих и процветающих ныне китайцах… не Трикитая ли, а?!
Собственно Китай — первый, Сибирь — будущий второй, а мой-то «ареал» как раз и есть — третий.
Или хватит с нас одного?
Или, во всяком случае, двух — и точно?
«Из ряда вон…»
Сегодня ранним утром, 26 ноября, пил чай и слушал передачу новокубанского радио. Речь шла о тех людях, которые преспокойно пропивают себе те первоначальные деньги, которые им дали в порядке компенсации за убытки во время июньского потопа, и не торопятся нести справки на получение второго «транша» — основного, который поэтому может быть отозван…
«Из ряда вон вопиющий факт!» — сказал об этом выступавший по радио чиновник.
К характеристике новокубанских «пивхов»?
Белые стихи о Черных горах
Все не давали мне покоя красивые, полные достоинства лица погибших в клубе ЗИЛа чеченок: они будто придремнули. Как будто сладко уснули…
Не надо общих рассуждений о терроризме — это всего лишь штрих.
Но вот напоминал о себе. Тревожил душу.
А я как раз мучительно размышлял о «пушкинском» романе Юнуса и неожиданно родился стих, который, думаю, наверняка в него ляжет: именно как присланный писателю-черкесу московским кунаком его белый стих — «ПОЯС ШАГИДА».
Размышления о «наборном поясе России» начались десяток, а то и полтора десятка лет назад, во всяком случае в «Кавказском этикете» они уже есть, а в книжке небольшой этот очерк вышел в 1994-ом году…
Взял с полки майкопской этажерки тонкое — майкопское же — издание: «Короли цепей». Приходится самого себя цитировать, но что делать?
«В прошлом веке, в начале нынешнего Кавказ называли наборный пояс России… Но мало, мало, я теперь убежден, задумывались мы о том, к чему это нас обязывает. Недаром ведь снять пояс означало предаться отдыху, праздности и безделью, а надеть его, препоясать чресла, как в старину писали, — быть готовым к неустанному служению в дни мира и в дни войны. Быть сильным. И быть бдительным.
Сам, спасибо добрым людям, понял это давно. И очень хочу, чтобы умом и сердцем сознавали это дети мои и внуки.»
Подумать теперь: какая с тех пор перемена в размышлениях!
Выходит, с развязкой «кавказского узелка» мы нисколечко не продвинулись — более того, более…
Кое-что о бездельниках…
Предыдущий «газырь» вызвал одно невольное воспоминание.
В 1997-ом, когда был в Ижевске на 50-летнем «юбилее» АК-47, многих и многих по всему миру лишившем и громких юбилеев и скромных дней рождения автомате Калашникова — мы поехали якобы «на охоту», на самом деле — в загородный охотничий дом, где приехавшие из Москвы киношники-документалисты хотели снять сцену охоты знаменитого конструктора — Конструктора, как он любит, чтобы его называли.
Только что вышла книжка «От чужого порога до Спасских ворот», которую я помогал делать Михаилу Тимофеевичу: режиссер фильма — как я убедился потом, успешно совмещавший эту профессию с актерской, — только что сказал Конструктору, что всю ночь сидел над ней и несколько раз к глазам его подступали слезы…
Как-то очень быстро мне стало ясно, что фильм будет таким же показушным, какой была эта «охота»… Первой, надо отдать ей должное, это раскусила охотничья собака, по-моему, это был хороший гончак. Как радостно собирался он на «охоту»!.. С каким недоумением тут же возвращался: для того, чтобы киношники могли сделать дубль.
Поделиться книгой: