Помоги проекту - поделись книгой:
Вчера вечером Лариса, вернувшаяся от старой подруги, у которой сын Алеша, прапорщик из Майкопской бригады, пропал без вести, рассказывала, как она опять сама себя взялась обнадеживать: заходил к ней человек, отрекомендовавшимся работником военкомата, и спрашивал — действительно ли Алексей родился 9 августа? По-прежнему ли жива его мама?
«Это я, я, — твердила она. — Зайдите!»
Сославшись на занятость, он быстро ушел, а она, растерявшись, ни о чем больше не расспросила его… Утром бросилась в военкомат, но там сказали, что никто к ней от них не приходил — во всяком случае, об этом никому не известно…
Сосед, бывший в тот вечер выпивши, стал говорить ей, что этот человек «далеко оставил машину, зеленый „жигуль“, и потом все время оглядывался…»
— Ты бы хоть номер запомнил, — корила она его.
— Дык — кто ж знал, — был ответ.
А для нее начался новый круг мучительных надежд и горьких разочарований…
«Почетный гость города»
В Новокубанске были с Володей Ромичевым, с Михалычем, у мэра — Александра Васильевича Соловьева, и он вручил мне, значит, медалюшку: в кругу, обрамленном лавром, герб Новокубанска — на белом фоне казак, держащий в правой руке саженец с корешками над голубым краешком воды, а из левой не выпускающий шашку, а вверху — на металлической тоже «ленте» — большой ключ с надписью этой самой: «Почетный гость города».
Кивая на Ромичева, посмеиваюсь:
— Ну, вот: теперь я буду «почетный гость» «почетного гражданина»… а то кто там у Владимира Михалыча всякий раз останавливается?
Накануне вечером он прочитал рассказ «Издалека», который я только что закончил в Майкопе: первый читатель. Там есть строчка и о нем: как мы с ним будто поменялись судьбами… во всяком случае «местами жительства» поменялись. Не скажешь ведь: родиной.
Михалыч из Тогучина, из маленького городишка под самым Новосибирском, учился в одном классе с Мишей Черненком, еще с советских времен знаменитым своими детективами… Как-то Миша появлялся у нас в редакции, когда я в «Советском писателе» работал, с дружеским письмом от Саши Плитченко, светлая ему память: тогда мы еще не знали, что у нас есть и еще один общий товарищ. Совсем недавно, кстати, Михалыч дозвонился до своего Тогучина, через справочную разыскал однокашника, пригласил в гости, но Миша сказал ему: спасибо, но давно уже никуда не езжу…
Вот тоже деталька — все туда же, туда же. Все в дом, как говорится, все — в дом!
С Михалычем дружим с той поры, когда он был начальником управления каменщиков у нас на стройке — начальником СУ-1, где Лариса работала тогда мастером… ну, братцы!
Взял сейчас с полки свой старый роман «Тихая музыка победы», чтобы найти то место, где начальник управления каменщиков — тогда еще с другою фамилией, потому что к прямому тексту долгонько я шел, долгонько — на брезенте, расстеленном поверх недавно забетонированного ростверга на «пеньке» домны кромсает толстую, как пожарный шланг, колбасу: вот-вот начнут ростверг «обмывать» — уже несут водку, не пару бутылок — сразу ящик, народу ведь ого-го сколько!
И вот искал-искал я это место и — не нашел. Давно уже тону в собственных своих текстах, все больше — в старых романах.
Так вот, начальник этот — Володя, Михалыч, уехавший потом в родные мои рая, на Кубань… братцы мои-и! — приходится опять. — Братцы-ы-ы!
Компьютер, и в самом деле, ведь — не дурак, машина самостоятельная и — с норовом… Хотел вот напечатать, само собою, «края», а он исправляет по ходу дела, прекрасно зная уже о чем речь, — о милой моей теплой родине! Конечно же, тут — рая. Даже не один рай, а много, потому что она ведь такая разная, Кубань, — на Побережье одна, в Приазовье да в степях около другая, в предгорьях — вроде моего Отрадненского либо Горячеключевского, которое во многом — не хуже, третья… А сколько еще таких вот удивительных мест — каждое со своею особинкой, да еще с какою, с какой!
Остается опустить казацкую свою чуприну перед компанией «Микрософт» и ее бессменным главой Биллом Гейтсом?
Родные мои
Почему же меня-то носит по белу свету, как перекати-поле под ветром? Может быть, стоит об этом порассуждать в отдельном рассказике под этим названием: «Перекати…»?
Или не стоит?
Как-то один ясновидящий сказал мне, что в конце жизни у меня будет особенно много дорог… это перед самой-то длинною.
Так что положимся на Господа, на четырех ангелов-хранителей — матушка Валентина в Суздале первая сказала мне в этом году, что у меня их четверо, — потому что святые Гурий, Авив и Самон неразлучны, недаром и на иконках они — вместе, положимся на святого Георгия, хранителя воинов, путников и мужчин. «Министра путей сообщения», как его с почтительной полушуткой называют осетины: дорожная иконка св. Георгия в кожаной, в форме подковы, оправе, которую подарил мне Мухтарбек Кантемиров, Миша, — и сейчас вот — бросил на нее взгляд, а потом посмотрел уже подольше и с благодарным вниманием — стоит на столе рядом с поднятым экраном старого, как трактор «фордзон», «ноутбука»…
— Не станем звать волка! — как советуют наши кунаки-черкесы.
Лучше, и в самом деле, напечатаем потом крошечный рассказик, связанный с этой мудрою поговоркой.
Но дальше — о нас с Михалычем: два года назад, когда в очередной раз пытался ума набраться — баллотировался в Государственную Думу кандидатом по Югу Кузбасса — я написал небольшой очеркишко под названием, стыренном у Карема Раша: «Кто сеет хлеб, тот сеет правду». Оправдывало меня только то, что Карем назвал так статью свою обо мне… вот, значит, я все себе это и присвоил, и его заголовок — тоже.
В этой статье — уже в моей, в моей — я вспоминал о том, как нас с Михалычем на всех партконференциях либо рабочих собраниях непременно выбирали в счетную комиссию, но мы тогда искренне верили, что это лишь потому, что мы с ним быстрее других спроворим за сценой, значит, выпивку — я мчался в магазин за «сорокаградусной» либо за спиртом градусом куда выше — пять шестьдесят семь за поллитра девяносто шестого… для ровесников моих эти цифры до сих пор таят магию. Только ли полных товарищества, полных сибирского братства посиделок? Или есть в этом и то, ради чего всего совершалось?
Магия огня.
Который должен был всех нас согреть, когда пустим, наконец, домну, а за нею весь остальной металлургический цикл…
С Михалычем нас этот самый огонь спаял, как спаял он многих и многих других, кто о молодости нашей об общей еще не забыл, кого она до сих пор греет не только в кругу старых товарищей, но и в хладные минуты одиночества — тоже…
…я мчался в магазин, а Михалыч уже резал купленную здесь, в непременном при каждой конференции «безалкогольном» буфете эту самую «толстую как пожарный шланг» колбасу, «докторскую» либо «любительскую» — далась мне эта колбаса, но чем тогда еще можно было закусить на скорую руку?!
Дальше в моем очеркишке стояла фраза, что в это, мол, самое время, когда все члены комиссии заняты были тем же ответственным делом, что и мы с моим старым другом, штатный председатель счетной комиссии Иван Максимович Молчанов, зам управляющего трестом по быту, «шерстил бюллетени».
Русский человек задним умом крепок: потому-то в комиссии и нужны были такие доверчивые, какими мы тогда были!
Но что интересно: очеркишко мой понравился Сереже Черемнову, пресс-секретарю Амана Тулеева, и он передал его в редакцию газеты «Кузбасс». Там его тут же напечатали: слово в слово. За исключением фразы о том, чем занимался председатель комиссии Иван Максимович, пока остальные в поте лица хлеб-соль готовили…
Где «пошерстили» мой текст?
В секретариате ли Амана — отдавал им потому, что там было несколько строк и об их высоком начальнике?
В редакции ли «Кузбасса»?
Но тогда мне до тоски стало ясно, что фраза эта крамольная…
Что бюллетени, выходит, нынче — в «правовом»-то нашем государстве — шерстят с удвоенной, а то и удесятеренною силой, в чем я имел потом возможность убедиться — как раньше в Кузбассе бывало, как — всегда! — на собственной шкуре.
Но разве я об этом?
Крива дорожка ассоциаций, ox — крива!
Как заведет!
Но мы ведь о других дорожках, и правда, — в прямом смысле.
Дома у Михалыча в той комнате, где мы оставили свои вещички и где я спал обычно, когда один к Михалычу приезжал — в «наташиной комнате», увешанной и картинами внучки, которая нынче учится ремеслу на «худграфе» в Воронеже, и ее аппликациями — Лариса отодвинула в сторонку пузатый фарфоровый чайник яркой раскраски, стоявший в нише серванта, и за ним открылась прислоненная к задней стенке металлическая табличка такого размера, которые висят обычно на дверях начальников хорошей руки. Большими белыми буквами на синем фоне было написано: «Здесь живет Почетный гражданин города Ромичев Владимир Михайлович.»
— Скромный у тебя начальник, — сказал я Ларисе, прищелкнув языком. Она простодушно спросила:
— А разве это он не сам сделал?
— Ну, да, — подначил я. — Своими трудовыми руками.
— Нет… ну, сам заказал.
— Это наверняка дают сразу вместе с удостоверением почетного гражданина, — сказал я наставительно.
— Надо было, чтобы они сами сразу на забор и прибили? — спросила догадливая моя жена. — Или на торец дома… куда она?
— Вот-вот. Чтобы сразу же лично мэр прибил… своими трудовыми руками.
— Ты скажи лучше, куда ты свою медаль повесишь? — окоротила меня жена.
Что правда, то правда…
«Почетный гражданин» здесь живет.
А «почетный гость» как угорелый носится. По неизменному, в общем-то, маршруту: Северный Кавказ — Москва — Юг Западной Сибири.
На родной-то земельке и — гость!
Хорошо хоть — «почетный»…
«Один из хозырей…»
Решил перечитать «Хаджи-Мурата», и на самых первых страницах вдруг встретил:
«Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.
— Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.
— Куда ответ? — спросил Садо.
— Тебе, а ты мне доставишь.
— Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески.»
Вот оно!
Кавказский житель — тоже «лицо кавказской национальности» — не раз и не два перечитывал повесть и перед этим, но о сценке об этой совсем, выходит, забыл. Не вспомнил, когда начинал свои «Газыри». Но, может, к лучшему?
Теперь вот, как бы уже посреди дороги, мне — знак… Не от кого-нибудь — от самого графа Льва Николаевича Толстого. Графа не по рождению — по занятому им в русской литературе положению. По званию, которое заработал сам и только сам. Лично.
Я и хотел было сперва назвать этот малый отрывочек как-нибудь так: «Знак от Льва Николаевича». «Привет из тома четырнадцатого»… Как-то так.
Но все мне казалось, что есть тут какая-то опасность панибратства, над которой я уже давно размышляю, готовясь к работе над повестью Юнуса Чуяко о Пушкине.
Он с Пушкиным в повести — на «ты».
Потом я убедил его, что надо, пожалуй, — «вы». Несмотря на то, что у черкесов этого «вы» никогда не было, оно пришло вместе с русскими, с их традицией, с их литературой…
Говорил я горячо, и Юнус согласился.
Но вот совсем недавно подумалось, что ведь и к Господу обращаемся, говоря Ему вовсе не «вы», а Ты, Господи…
Другое дело, что — с большой буквы.
Но там, в переводе-то, «толкач муку покажет», как моя прабабушка Татьяна Алексеевна говаривала… Который выталкивает в мельничный «рукав» уже перемолотое зерно.
А тут уже и нынче все ясно.
Как и то, между прочим; что мне придется еще не один «хозырь» заряжать «записочками», на которые натолкнут размышления над страницами «Хаджи-Мурата»: такой густой текст, такой емкий! И какая на каждом слове смысловая нагрузка, как оно, всякое, самоценно!
Росток из детства
По задерневшей, уже побитой ногами тропке, специально проложенной для ходьбы посреди огородика матерью жены — единственной теперь, оставшейся из двух, нашей мамой — медленно вышагиваю днем свои километры, которые — из-за малой длины отрезочка от калитки в огород и до ореха в конце его — не так-то просто и вышагать…
Соседский огород справа — если туда идти — почти сплошь зарос амброзией, зато слева!..
Новенькие металлические столбы под виноград окрашены ярко-синим, над каждой парой столбов протянута ровная как струна арматурина, а сами лозы как будто одинаково согнулись под сильным ветром и так замерли: одна к одной сложены в пучки, перевязаны кольцами шпагата и от корня вытянуты все в одном направлении, параллельно земле… Земля взрыхлена не только под ним — всюду: понятно сразу, что каждая травинка здесь выщипнута также аккуратно, как всякая лишняя волосинка на бровях у красавицы.
Оно, конечно, понятно: справа живут молодые, мать которых, Люда, никак не может расстаться с севером… Самолетом привезла оттуда лайку, и та теперь воет, голодная, так громко, как будто хочет, чтобы Люда в своем поселке Ягодном за Магаданом ее услышала и переправила бы хоть одну-две юколки…
А над молодыми слева шефствует живущий неподалеку отец — почти мой ровесник, года на три-четыре, может, моложе. Мастер спорта по пешеходному туризму, он вроде окончательно успокоился, далеко теперь не ездит: за проржавевшей изгородью сидит на корточках и все продолжает земельку нянчить — выбирает из нее всякий, даже самый меленький камушек.
Кричу ему с дружеской подначкою в голосе:
— Миша!.. Миш!
Он приподнимает и поворачивает голову.
— Миш! — продолжаю. — Может, объявили какой-нибудь конкурс на самый ухоженный участок, и ты вон как уже вперед вырвался, а мы тут ничего и не знаем?
Повожу туда-сюда подбородком: вон, мол, что тут по обе стороны от меня — и кучи бурьяна-старюки, и сухие ветки, да и вообще — чего только нет.
— Да правда что, — говорит он мироюбиво.
Иду поближе к изгороди — поздороваться с ним. Он останавливается возле саженца высотой метр, не больше: такие тонкие прутики отходят от тоненького ствола, такие яркие — ну, краснотал и краснотал, когда он только начинает наливаться тугим весенним соком на опушках в тайге да вдоль дорог — кончики торчат еще над такими сугробами!
Деловито спрашиваю у Миши:
— Персик, что ль?
— Да вот, — говорит он якобы с ленцой. — Этот посадил и еще два: один — ранний, другой поздний…
Персик все-таки!
Еще узнаю.
Но первым-то делом в голову пришло: краснотал!
Красный змей
Ветеран, бывший офицер, летчик-фронтовик, раненый-перераненый, теперь уже давно — согнувшийся дед, в станице, где он жил-доживал, вывешивал над своим домом на «майские» да на «октябрьские» праздники красный флаг…
Крошечный дом его оплел буйный виноград, давно перекинувшийся на соседние деревья, высокие кроны их совсем загустели — выгоревший чуть не добела флаг еле виднелся не только посреди летней зелени, но и в гуще голых осенних веток.
Соседи стали подначивать: или, мол, ты «дерьмократов» боисси — у такие кущари свое боевое знамя запрятал, что его и не видать совсем?.. Оно у тебя как «у войну — дезертир у кукурузе»!
И тогда он смастерил большого «змея», окрасил бумагу ярко-алым и поднял его на седьмое ноября под ветерком над центром станицы: как сам в последний вылет поднялся.
Поделиться книгой: