Игорь Петрович молча переваривал кофе с бутербродами и полученную информацию. За столом просидели до вечера, слушая детали ночных похождений пары, фамилия которой, Сусанины, ненавязчиво оттеняла смысл произошедшего. Виктория Глебовна, казалось, сейчас абсолютно верила услышанному; однако, потом, она между прочим безапелляционно заметит: «От этих фантазёров надо держаться подальше». Мимо ещё не огороженного забором крайнего дачного участка Виктории и Гусика устало и задумчиво шёл Виктор Владимирович. Он только что простился с Евдокией, проводившей до посёлка исследователя, над головой которого уже собирались тучи мыслей, вернее, ментальных полей, спровоцирующие в ближайшем будущем стечение судьбоносных случайностей для него самого и для окружающих его персону людей.
Общительная обычно, Виктория Глебовна, сдержано поздоровалась через окно; Игорь Петрович же, выпрыгнул из-за стола и трусцой догнал своего давнего знакомца и партнёра по некоторым финансовым операциям.
— Витюша, ты, случайно, в Москву сегодня или завтра не едешь?
— Еду. А что?
— Ребятишек моих не подкинешь?
— Подкину. А что за ребятишки?
— Племянник с женой.
— Хорошо, пусть к семи утра к моему дому подходят.
— Спасибо тебе.
Утром следующего дня, проводив молодёжь до дома на противоположном краю посёлка, дав денег на метро и выслушав благодарственные бормотания, человек, комфортно ощущающий себя лишь наедине с дорогой и финансовыми потоками, неумело молился вслед уезжающей «Волге» о том, чтобы никогда больше не попадать в подобные недавнему происшествию истории.
Глава 2
Ровно за пятьдесят лет до того, как супруги Сусанины чуть не пали жертвой своего любопытства в поисках истины на болотах дремучих лесов северной части России, на станции Павелец, по южному направлению от Москвы, схватившись обеими руками за рано поседевшую голову, скорчившись от невыносимой душевной боли, на свежевыкрашенной скамье для отъезжающих пассажиров сидела посеревшая лицом от ощущения собственного бессилия перед надвигающейся катастрофой Евдокия Кондратьевна Кузнецова. Прошло полчаса, как эшелон, увозящий на фронт спешно мобилизованное мужское население поселка городского типа, начальником на станции которого работал муж Евдокии, впитал в себя вместе с массой разновозрастных солдат семерых из тринадцати её сыновей. Иван Никонорович Кузнецов, бородатый и грозный на вид старик, по сути своей был гораздо мягче и моложе, чем предпочитал, по вполне разумным соображениям, выглядеть. Большой заскорузлой ладонью, цепляя заусенцами пальцев льняную ткань грубой блузки, муж, отец и дед в своём семействе, гладил по неожиданно сгорбившейся и незнакомой спине свою верную, любимую жену и подругу.
— Дунюшка, иди домой, иди, хорошая моя! Мне ещё побыть здесь надо, могу понадобиться, а ты иди, иди, родная. Бог даст — вернутся живыми. Почти насильно оторвав женщину от места, на котором в сердце её вонзилась уничтожающая тоска, Иван Никонорович шёл какое-то время рядом с Евдокией Кондратьевной, поддерживая под руку, потом заторопился назад, на работу.
В доме большом и светлом, неестественно чистом, с белыми, из некрашеного дерева, полами, где чистота, достаток, трудолюбие и веселье были одинаково почитаемы, всё стало пусто. Ощущалось, как часть жизни покидает эти стены, унося с собой лучшее — радость бытия, любовь и поддержку близких людей, энергию молодых и здоровых человеческих душ. Бешеная струя горечи била и била мощным потоком, разрывая сердце и мозг. Наступившие сумерки добавили чёрных тонов в разрушительное восприятие реальности. Ноги сами несли вон из осиротевшего дома. Ещё на дороге между избами посёлка, ведущей через поле и лес к соседней деревне, Евдокия тихонько начала подвывать, раскачиваясь головой и плечами в стороны, не обращая внимания на следившую за ней дочь, тихонько пробиравшуюся вдоль заборов. Как раненый зверь, в боли своей не видящая света, не разбирая дороги, выйдя из села почти уже в ночь, врезалась босыми ногами в высокое, цветущее разнотравье и по полю тяжело пошла тупо вперёд. К душевной пытке добавилась боль в ногах, исколотых сильной и местами уже сухой растительностью. Что-то заставило остановиться и поднять лицо к чёрному, звездному небу. Будто чьи-то глаза из бесконечной вечности бесстрастно наблюдали за судорогами духа в страдающей плоти, ищущего бесплодно нелепыми попытками путь к успокоению. Истерзанная разрывающими изнутри вихрями, толкающими тело во всех направлениях одновременно, она, дошедшая до высшей точки отчаянья, вскинула не чувствующие своего веса, лёгкие руки к Тому, Кого не может не быть. Нечеловеческим воплем, рёвом подстреленной медведицы, защищающей детёнышей своих, содрогнулся свод равнодушных небес:
— А-а-а-а-а!!! Если ты есть, если ты слышишь меня… я обещаю…
Она надрывно говорила в темноту, обращаясь к далёкому лесу, к полю, об которое изранила ноги, к звёздам и к чему-то ещё, что ощущалось сейчас так, будто само желало контакта, будто специально привело её именно сюда, подальше от человеческих дел и глаз, ближе к себе. С рвущим горло, надсадным криком, со звуками, потрясающими привыкшие к тишине стихии, мать выдала мощнейший силы разряд собственной, только что рождённой в муках, мысли, пробивая слои навалившихся на неё, убивающих жизнь энергий.
— Я обещаю верить в Тебя свято! Ну, покажи же силу свою! Если ты есть… О, Господь! Если слышишь меня. Помоги! Помоги детям моим: старшему — Коленьке, младшему — Ванюше, средним — Петру, Алексею, Пимену, Михаилу, Андрею! Оставь им жизнь! Пусть будут живы они и здоровы! Пусть доживут они до глубокой старости! Пусть не берут их вражьи пули! Да не коснутся их злые языки! Да не тронут нас болезни и голод!…
Сама не заметила, как перешла в молитве своей на проблемы насущные, сама не заметила, как успокоилась, как ушли из груди в никуда разрывающие на части вихри, как снова выпрямилась сгорбившаяся было по-старчески, сильная, красивая спина, как голос стал тише и мягче, а поднятые к небу руки медленно опустились на живот и переплелись пальцами. Будто очнувшись ото сна, подумала, что о ней могут беспокоиться дочери и муж, заторопилась назад, но про себя, мысленно, всё говорила и говорила с Тем, Кто может услышать всё.
На дороге стояла дочь. Молча, переглянувшись, женщины взялись за руки, и пошли к дому.
Близился рассвет. Наступало утро субботы, 28 июня 1941 года.
Годы войны для семьи Евдокии были временем ещё более напряжённого, чем прежде труда, чуткой сосредоточенности к происходящему вокруг и умелого сострадания помощью своей односельчанам. Смерть обошла стороной этот клан, голод не коснулся ни людей, ни скотины; стоявшие три месяца в Павелеце немецкие солдаты не тронули женщин, не разорили дом. Через редких приезжавших в короткие отпуска на восстановление после ранений однополчан до матери доходили рассказы о лихих вылазках старшего, Коленьки, служившего в разведке, о подвигах среднего, Алёшеньки, рвущегося первым в самое пекло. Слушая о детях, поднимала лицо к небу, молилась молча, иступлёно. В самом конце войны Николая контузило, и до глубокой старости он будет разговаривать своим низким, зычным голосом громче всех, почти криком, плохо слыша себя и окружающих. Алексею осколок авиаснаряда раздробит кость ноги, и хромота станет его вечной спутницей. Остальные, возмужавшие и ставшие выше ростом, по возвращении с фронта будут помалкивать о странных стечениях обстоятельств, регулярно помогавших им избежать смерти и ранений. После войны очень быстро вернулось в село веселье летних вечеров тогда, когда после дневных забот, отбиравших, казалось, все силы без остатка, радуясь мирному течению жизни, Николай дрожащими от усталости руками взял старую гармонь, как и мать, ждавшую его терпеливо пять лет. Задеревенелые пальцы заново осваивали забытые движения, плохо слышащие уши с трудом улавливали то, что скоро станет музыкой, ноющее от напряжённой работы тело постепенно расслаблялось, душа отдыхала. На звуки сбивающейся пока в становлении своём мелодии, устало собирались соседи. Вскоре, не обращая внимания на неловкость музыканта, овдовевшие и незамужние, скучающие по мужским взглядам, местные образцы не убиваемой женской природы, то ли в радости, то ли в отчаянье, то ли с мудрым умыслом, то ли в истерике, будто стряхивая с себя мёртвое оцепенение, глядя перед собой не моргающими глазами, начали непослушными от усталости ногами выбивать чечётку. Под окнами большого светлого дома, ритмично, вытаптывая из молодой травы способность расти, стряхивая с себя оцепенение от боли утрат и оковы страха перед завтрашним днём, все более и более уверенно и радостно люди вспоминали умение жить.
В деловой и счастливой послевоенной суете разительные перемены в характере матери замечены были не сразу. Голосистая и говорливая, физически сильная и непоседливая, находившаяся всегда в центре местных событий, богохульница, вроде бы, с военными испытаниями и возрастом потеряла былой темперамент. Спохватились лишь тогда, когда с завидной дисциплинированностью, не навязывая никому своих взглядов, одевшись чисто и нарядно, повесив связанные шнурками единственные башмаки на плечо, босая, по православным праздникам и воскресениям, в любую погоду, Евдокия стала ходить в соседнюю деревню, за семь километров, пешком в церковь. Выяснили между собой, что организм матери перестал принимать мясо в любых его видах, да и запах готовящихся мясных блюд она переваривала с трудом. Отметили изменившийся в сторону деликатности лексикон. Поудивлялись, но перечить матери в её новых пристрастиях не стали из уважения к ней и ещё потому, что вообще-то эти чудачества никому не мешали.
Младший, Иван, смутно ощущающий роль матери близкой к миссии ангела-хранителя, чувствующий и любящий её больше других, сам стал возить её в храм на когда-то брошенном немцами, а теперь им восстановленном, мотоцикле с коляской.
После войны, встретив живыми всех детей, умер муж Евдокии Кондратьевны, Иван Никонорович. Она смиренно перенесла это событие, продолжая благодарить Бога за то, что имеет, и читать молитвы, прося Его о помощи детям и внукам своим. Дети постепенно перебирались на заработки в город, обустраивались в Москве, она же продолжала вести своё деревенское хозяйство так же споро, как и прежде: дом поддерживался в чистоте и порядке, ухоженные сад и огород приносили хорошие урожаи, сытые коровки давали доброе молоко. Помогавшие по хозяйству внуки, дивились её неиссякаемой энергии, доброте и чистоплотности. До 1963 года род Кузнецовых разрастался и креп, медленно, но верно оседая в Москве. Восьмидесятилетнюю бабушку Дуню подумывали переселить в город; она приезжала погостить, осмотреться, посильно помогая детям, заботясь о внуках.
Всё в том же июне, месяце пиковой активности солнца, 20-го числа, в самый длинный день года, помывшись в ванной, одевшись чисто, как впрочем всегда, Евдокия Кондратьевна сидела на кожаном диване в гостиной старшей дочери своей, поджидая задерживающуюся с экзамена по теоретической механике внучку, носящую необычное, любителем поэзии — отцом данное имя, Лаура. Видимо, волнуясь, шептала привычные молитвы, слушала шаги за дверью.
— Лара! Ты?
— Я, бабушка, я!
— Сдала?
— Сдала, бабушка, сдала!
— Слава Богу!
Откинувшись на спинку дивана, Евдокия успокоено задремала. Не открывая глаз, чутко отслеживала шаги внучки по большой, богатой по тем временам квартире, благодарственно молилась и, вроде бы, видела сон. Она стала лёгкой, невесомой и воспарила. Сверху глядя на красавицу и умницу Лауру, перебирающую тетради на письменном столе, почувствовала притяжением великую силу, похожую на её любовь к близким, но гораздо плотнее и чище, мудрую и безусловную. Важность ощущаемого ею взяла верх над необходимостью прибывать рядом с родными. И Евдокия устремилась к той силе. Решение идти в направлении непреодолимо влекущего открыло туннель, озарённый мягким, будто струящимся сразу отовсюду белым светом. Впереди свет был плотнее, насыщенней, ярче и радостней. Счастье от соприкосновения с чем-то очень знакомым, надёжным, уже бесконечно давно и глубоко пропитавшим всё её существо, лёгкость, устремлённая к источнику света, и уверенность в правильности выбранного направления пробуждали воспоминания о том, как всё это происходило уже ни раз. Набирая скорость движения, почти захлёбываясь от охватывающего порыва восторга, она ворвалась в плотную, слепящую среду, предвкушая приготовленные ей сюрпризы встречающих. Пространство мгновенно расширилось. Лёгкие, светлые фигуры давно ушедших с земли родных, скользя мимо, кружась хороводом вокруг, излучая покой и безграничную нежность одновременно, давали понять, что общение с ними, вопреки обыкновению, будет позже. Медленно проявлялись чуть в отдалении образы старых и мудрых учителей, когда-то, терпеливо и бережно, объяснявших вечные истины. Евдокия приблизилась к взрастившим её наставникам, оказывая им знак уважения и испытывая истинную радость от встречи.
Действительно, именно это было сейчас самым желанным. Умело и быстро создав подпространство так любимых ею цветов и трав с ручьями, с тихим дуновением ветра, она, абсолютно счастливая и спокойная, с прочным осознанием того, что торопиться больше не надо, что будет всё, и будет только вовремя, ушла одна, зная, что никто не помешает ей наслаждаться покоем. Ушла она в тот мир, творцом которого являлась по праву.
— Бабушка, чай будешь?. Бабушка, ты что молчишь? Спишь?
Лаура склонилась над Евдокией Макаровной. Доброе бабушкино лицо было счастливым и спокойным.
— Ба! Проснись! Ночью спать не будешь!
Девушка потеребила руки старушки, лежащие расслаблено на чистеньком халате, под которым скрывалось дряхлеющее тело. Обычно горячие бабушкины ладони оказались прохладными. Мирно задремавшее тело уже не пробудится к жизни в этой её многодетной, многотрудной и многоопытной форме.
Глава 3
Виктор Владимирович и Лаура Сергеевна Кемеровы возвращались домой из отпуска без особого стремления опять поддерживать своей энергией производственные процессы предприятий, на которых каждый из них, будучи постоянным и верным по натуре, проработали по двадцать пять лет. Новая черная «Волга» с тонированными стёклами на раннем, но уже нещадно палящем, солнце постепенно становилась духовкой. Езда по жаре четверым перемещающимся в направлении Москвы по убитым зимой и до сей поры так и не восстановленным владимирским дорогам на грохочущем по асфальтовым выбоинам автомобиле представительского класса по-российски, особого удовольствия не доставляла. Через затемнённое стекло Марина с опаской поглядывала на подступающие к самой дороге сосны. Никогда! Никогда она больше не ступит, ни ногой, в эти навевающие ужас вторые сутки подряд в доселе не знавшую страха душу, дремучие леса. Характерная резь и бурление в животе тут же заставили пожалеть о данном самой себе обещании.
— Ой! Остановите, пожалуйста!
Выскочив из машины, вставшей на обочине раздолбанной трассы, стараясь не напрягать мышцы спины и живота, соприкасающиеся с проблемной зоной организма, дабы не спровоцировать преждевременный результат плохого усвоения пищи, усилено работая только сведёнными судорогой чрезмерного тонуса ногами, неестественно прямая корпусом, девушка вломилась в лес, как лось, не видящий преград в период любовной горячки. Первый выход на природу попутчиками был воспринят нормально. Однако, регулярность и увеличение, раз от раза, времени незапланированного соприкосновения компании с освежающими своей желанной прохладой лесными массивами, насторожила не только сердобольную Лауру, но и мужчин.
— Чем же накормили её тётка с дядькой? Слабительным, что ли? Здорова жена-то, Василий?
— Не знаю.
— С ней часто такое?
— Впервые.
В автомобильной аптечке нашёлся только активированный уголь, более-менее подходящий в таких случаях, и просроченный йод. В ближайшей деревне раздобыли колодезной воды, в завалявшейся молочной бутылке развели 10 капель йода и влили в обезвоженное специфическим процессом очищения тело. Йод и участие окружающих остановили выворачивающую наизнанку процедуру. Суета вокруг резко занедужившей Марины сблизила ещё час назад незнакомых людей. И, не переварившие полностью свои приключения супруги, почему-то, слово за слово, поведали паре, возрастом годившейся им в родители, что Игорь Петрович — не дядя вовсе, а просто человек, случайно вывезший их ночью из логова нечистой силы. Лауре Сергеевне стала ясна причина поноса, а для Виктора Владимировича нашлась искомая напряжённо рациональным мозгом версия, способная пролить свет на отпечаток загадочной ноги в сумрачном, мшистом царстве.
— Довели природу экспериментами своими хозяева вселенной. Мутанты по лесам бегают.
Молодых, почему-то это объяснение не удовлетворило. Но предложить своё объяснение увиденному они не могли, поэтому благоразумно внимали всю оставшуюся до Москвы дорогу рассуждениям головастого учёного о причинно-следственных связях научных открытий, идеологии их внедрения, морали и нравственности людей, поступками своими втягивающих природу в опасные игры перестроений генетического характера, и явно протестующего катастрофами окружающего мира.
Сработало. При въезде на кольцевую московскую дорогу, назвав сволочью подрезавшего «Волгу» водителя грузовика, Виктор Владимирович ощутил резкую боль в давно беспокоящем его зубе и замолчал. Василий в образовавшейся тишине попытался выдвинуть свою менее рациональную версию относительно существования неизвестных видов существ во Владимирских лесах. Получалось не убедительно, мысли заторможено путались. Лаура вдруг предложила:
— Оставьте нам номера своих телефонов. А я вам наши дам, домашний и мой рабочий. Мы будем каждые выходные на даче. Вдруг кто-нибудь найдёт в лесу ваши документы и вещи, мы вам привезём и передадим.
— Конечно, запишите, пожалуйста.
За добротным деревянным столом из плохо струганных досок напротив друг друга сидели мужчина и женщина. Вся грубоватая, до аскетизма простая обстановка избы хорошо сочеталась с внешностью её обитателей. На скамье ближней к печке относительно стола восседала крупная барышня с лицом, покрытым запущенной формой детского диатеза, в многослойной юбке, скрывающей безобразно раздутые больные ноги. Спиной к стене, положив обе руки на изобилующую заусенцами столешницу, голый, как минимум по пояс, явно чувствующий себя неуютно, огромный мужчина, ёрзал на своём месте, создавая шумовой эффект гарцующей лошади.
— Подвинь ещё стол, Евдокия. Хвост в стену упирается, неудобно мне.
— Ничего, привыкай. В ваших тюрьмах-то места и того меньше. А так, глядишь, вообще отрубят его тебе за художества на чужой территории. Ворча, женщина всё-таки подвинула скамью, на которой сидела, и встала, помогая передвинуть тяжёлый стол. С грохотом отъехала от стены массивная и лохматая нижняя часть тела смущенного фавна, широко известного в узких кругах под псевдонимом Певец.
Маленькие, премилые рожки были почти скрыты жёсткими, курчавыми волосами. Певец был рыжим. Золотистый завиток на груди и животе, реденькая жёлтенькая поросль на красивых пальцах, плотный медный оттенок хорошо уложенной шевелюры на голове, заднице и ногах. Крепкие, массивные кости черепа были обтянуты светлой прочной кожей так, что, казалось, она треснет, если красивый рот вздумает раскрыться пошире. Говорил он низким, спокойным голосом, почти не шевеля губами, не создавая мимических волнений на лице. «Аристократ, мать его. Элита, голубая кровь», — думала про себя Евдокия.
— Ты о последствиях, когда думать будешь? А если военные вами заинтересуются? Тоже песнями напугаешь?
— Я никого не пугал.
— Мне передали, что люди находятся в шоке от ужаса.
— Я хотел показать им то, что они желали увидеть. Они напугались сами.
— Откуда ты знаешь, что они хотели увидеть?
— От учителя. «Люди, ищущие истину», — сказал великий Хам.
— Так пусть бы и искали дальше. Зачем тебе было вылезать?
— Они мне понравились. Ты же знаешь, Евдокия, мы в нашем мире живем по другим законам.
— Здесь не ваш мир. Ты забыл?
— Скоро настанет период Глубокого Слияния Миров, период всеобщего благоденствия. Люди должны быть к этому готовы.
— Спасибо за трогательную заботу. Но пока позаботься о себе. На ваше присутствие наложено ограничение по времени и спектру излучаемых энергий.
— Это же несправедливо!
— Ты это искателям истины, у которых охоту что-либо найти отбил, скажи. А по ночам теперь дома сидите.
— Помоги, Евдокия!
— Помоги себе сам — вот это по нашим законам. Если есть люди, которые бояться тебя, должны найтись и те, что будут тебя любить. Тогда я смогу что-то для тебя сделать.
— Как же это можно осуществить? Тем более в условиях ограничений?
— Ладно. Попробую что-нибудь придумать.
— А ты, не любишь меня?
— Мы просто сотрудники. Ты должен сделать нечто, чтобы отношения были не просто практичными и рациональными, а нежными и благодарными. Поговорили еще, попили чаю, поели дивных горячих пирогов с картофельной и сырной начинкой. В дверь постучали.
— Открыто.
Поделиться книгой: