Книга о русской дуэли

Одной из самых известных дуэльных историй начала XX века была ссора В. Я. Брюсова с А. Белым. Об этой истории написано довольно много [см., например: 8; 17], и мы лишь кратко наметим канву развития событий. Обострение взаимоотношений произошло в 1904 году. Поводом для него были сложные отношения Белого с Ниной Петровской, их разрыв и наметившееся ее сближение с Брюсовым. Поведение Брюсова, исполненное магическими, демоническими знаками и жестами, во многом непонятное Белому, агрессивная жестокость Брюсова, сменявшаяся столь же непонятным самоуверенным спокойствием, очень сильно влияли на Белого, накладываясь на его личные переживания. Белый ощущал над собой некую мистическую власть Брюсова, постоянное психологическое давление. Выпады Брюсова становились все более резкими. Посланный сложенным в виде стрелы листок со стихотворением «Бальдеру Локи» – это практически объявление войны: «На тебя, о златокудрый, / Лук волшебный наведен». Белый ответил стихотворением «Старинному врагу»:

Моя броня горит пожаром.Копье мне – молнья, солнце – щит.Не приближайся: в гневе яромТебя гроза испепелит.

Эта «умственная дуэль» (выражение А. Белого) чуть не привела к дуэли настоящей: Брюсов в разговоре с Белым оскорбительно отозвался о Мережковском, Белый ответил ему письмом с осуждением его «злословия» и получил формальный вызов. Друзья-враги сумели объясниться и миром окончить ссору. А когда Белый прочитал роман Брюсова «Огненный ангел», в котором отчасти была воспроизведена коллизия их «треугольника», для него стали понятными и многие мотивы поведения его соперника. Роман описывал действительность, которую сам же и породил. Любопытная деталь: перелом в отношении Брюсова к сопернику произошел после того, как он во сне увидел себя и Белого героями «Огненного ангела» на рыцарском поединке и на этом поединке он был поражен в грудь.

Довольно известны были также дуэльные истории Н. С. Гумилева и М. А. Волошина (мы вернемся к ней ниже), М. А. Кузмина и С. К. Шварсалона и многие другие.

Русское дворянство дробилось на группы в зависимости от возраста, места жительства, национальности, происхождения, материального положения, рода занятий и т. д. Каждая группа определяла свое отношение к дуэли и отдельным ее видам и формам. Соответственно, и некоторые формы дуэли или элементы ритуала приобретали значение преимущественной принадлежности к тому или иному кругу или слою общества.

Дуэль считалась приличествующей в первую очередь молодежи. В XVIII и первой половине XIX века поведение человека диктовалось его возрастом в значительно большей степени, чем теперь. Жизнь каждого человека разделялась на несколько возрастных периодов, и каждому из них были присущи какие-то характерные типы поведения. В начале 1831 года Пушкин писал: «Я женат. Женат – или почти. <…> Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно люди живут. Счастья мне не было. Il n’est de bonheur que dans les voies communes[5]. Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться» [152, т. 10, с. 338]. Соответствие поведения возрасту было той «проторенной дорогой», на которой – Пушкин цитирует Шатобриана – «можно найти счастье», и ключом к пониманию внутренней сути тех или иных поступков.

Связь между возрастом и поведением была достаточно тесной, и образовывалась обратная зависимость: своим поведением человек мог продлить тот или иной возрастной период («остаться юным до самой старости»), «остановить» время или «обогнать» его.

Дуэль была атрибутом молодости. Это могло оценочно осознаваться и со знаком «плюс» (в духе «gaudeamus igitur»[6] или «тряхнем стариной», «мы тоже были молоды»), и со знаком «минус» («мальчишество», «занятие для юнцов» и т. п.).

Молодежное поведение – это поведение холостяцкое. Только в молодости, освободившись от родительской опеки, «увидев свет» и еще не обременив себя семьей, человек наиболее легко и свободно распоряжался своей судьбой и жизнью. Женатый человек должен был иметь очень серьезные причины, чтобы не только подвергнуть опасности свою жизнь, но и рискнуть лишить свою семью кормильца.

Дуэль была делом в первую очередь военных. Впоследствии это было официально закреплено в «Правилах…» 1894 года. Для тех, кто безоговорочно принял «Правила…», дуэль являлась одним из средств поддержания воинского духа в армии, своеобразной тренировкой профессиональных качеств и навыков, которые могут потребоваться защитнику Отечества. Во многом это действительно так. Дуэль – это бой, и в этом бою требуются такие же хладнокровие и уверенность в своих силах, смелость и умение владеть оружием, как и во время войны. Дуэль – это дело чести, а человек, умеющий защитить свою личную честь, сумеет защитить и честь своего флага, своей страны.

Между дуэлью и войной есть и очень важное различие. Дуэль – это ритуал, а война как таковая уже перестала быть ритуалом. К началу XIX века она сохранила некоторые ритуальные элементы, хотя и довольно значительные по сравнению с войнами XX века, но все-таки явно второстепенные. Л. Н. Толстой не случайно, говоря об Отечественной войне 1812 года, сравнивает ее с дуэлью – и противопоставляет их: «Представим себе двух людей, вышедших со шпагами на поединок по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг один из противников, почувствовав себя раненым – поняв, что дело это не шутка, а касается его жизни, бросил шпагу и, взяв первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею. <…>

Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские».

Речь здесь идет, конечно же, не просто о дуэли; попробуйте представить, как Толстой, выйдя на поединок, например с И. С. Тургеневым – ведь у них была ссора, они обменялись вызовами и готовились к дуэли, – и «поняв, что дело это не шутка», поднял дубину и начал ею охаживать своего соперника. Речь идет о степени ритуализации общественной и государственной жизни. Жизнь человека и государства, по мысли Толстого, ценнее любых условностей цивилизации. Такой взгляд все шире распространялся в обществе; сейчас он является абсолютно преобладающим, и именно жизнь человеческая (а не честь, например) является высшей ценностью для общества и государства.

Но вернемся к началу XIX века. Ритуал еще сохраняется. В первую очередь – рыцарское, благородное отношение к сопернику, основанное на сословных представлениях о чести. Дворянин-офицер в силу своего происхождения был ближе к дворянину-офицеру вражеской армии, чем к собственному солдату. Проиллюстрируем эту мысль примером из повести А. А. Бестужева-Марлинского «Вечер на бивуаке». Поручик Ольский рассказывает, как, оказавшись без провианта, он отправился… к противнику, чтобы «умереть или пообедать!». Оказавшись у французов, он им совершенно искренне все объяснил:

«Messieurs! – сказал я им, поклонясь весьма развязно, – я не ел почти три дня и, зная, что у вас всего много, решился, по рыцарскому обычаю, положиться на великодушие неприятелей и ехать к вам на обед в гости. Твердо уверен, что французы не воспользуются этим и не захотят, чтобы я за шутку заплатил вольностью. <…>

Я не обманулся: французам моя выходка понравилась как нельзя больше. Они пропировали со мной до вечера, нагрузили съестным мой чемодан, и мы расстались друзьями, обещая при первой встрече раскроить друг другу голову от чистого сердца».

Защитники дуэли для военных во многом путали причины и следствия. Может быть, правильней было бы сказать, что дуэль была не средством поддержания боевого духа в армии в мирное время, а что этот самый дух, не находя себе военного применения, прорывался в дуэлях. Выработался своеобразный поведенческий стереотип «воин на бивуаке», знаменитым вариантом которого стало «гусарство», воспетое Д. В. Давыдовым.

Кавалергард. Конногвардеец.

Шаржи А. О. Орловского. Начало XIX в.

«Гусарство» не было ни армейской, ни тем более полковой легендой, это был общекультурный миф. Во второй половине XVIII – первой трети XIX века армия находилась в центре всеобщего внимания. Каждая победа Румянцева и Суворова, Кутузова и Багратиона была общественным событием. Реляции с театра военных действий, приказы о награждении и производстве в чин обсуждались в светских гостиных наравне (а часто и с бóльшим интересом) с сенсациями политической, светской и культурной жизни. Подростки бредили подвигами. Военные триумфы Наполеона и общенародный подъем 1812 года обозначили пик всеобщего восхищения армией. Полководец был гением-героем, воин – образцом человека, бивуачная жизнь – мечтой и идеалом; военное стало синонимом лучшего. Вернувшиеся из победоносных походов герои, двадцатипятилетние полковники и генералы, украшенные орденами и шрамами, были желанными гостями в любом доме, в любом салоне или гостиной – они стали первыми кавалерами, первыми танцорами, первыми женихами и первыми рассказчиками. Дворяне вернулись из военных походов с привычкой и умением держать оружие в руках, с привычкой хладнокровно стоять под пулями, с умением постоять за себя и постоянной готовностью к поступкам. Как же тут не быть дуэлям! Дуэль – дело военное!

В военной среде (включая отставников, особенно прошедших кампанию) сложилось презрительное отношение к штатским. Считалось долгом чести офицера поставить «фрачника» на место, казалось особым шиком посмеяться над штатским, запугать его кровавой дуэлью и «заставить струсить» или же довести его до поединка и молодецки «положить на барьер». С другой стороны, иногда считалось недостойным связываться с «фрачником», «мараться» о него.

Д. В. Давыдов.

С портрета работы К. Гампельна. 1830-е

Но и в армии в некоторых частях дуэли были не очень распространены. Это были в первую очередь «технические» части – инженерные, артиллерийские и т. п. То же можно сказать и о флоте. Н. А. Бестужев писал: «Поверите ли вы, что от создания российского флота у нас между флотскими не было ни одной дуэли?» [13, с. 21]. Причина, видимо, в том, что в ту пору, когда шло активное техническое развитие флота и артиллерии, среди морских офицеров, артиллеристов и т. п. сложилась несколько иная шкала ценностей, нежели в «чистой» армии, среди «рубак» и «строевиков». Основательность научных познаний, техническая смекалка ценились выше, чем воинственность и безрассудная смелость. Дж. Конрад в повести «Дуэль», рассказывая о легендарном поединке, устанавливает прямую зависимость между родом войск и склонностью к дуэлям: «Оба они были кавалеристы, и эта связь их с пылким, своенравным животным, которое несет человека в битву, кажется нам здесь чрезвычайно уместной. Трудно было бы представить себе героями этой повести пехотных офицеров, чье воображение укрощено долгими пешими переходами, а доблести в силу этого отличаются более тяжеловесным характером. Что же касается артиллеристов или саперов, головы которых постоянно охлаждаются сухой математической диетой, то для них это уже совершенно немыслимо».

Естественно, дуэли чаще возникали в частях, расквартированных в столицах, в первую очередь в гвардейских. Предполагалось, что служба гвардейского офицера должна сочетаться со светской жизнью. Гвардейцы были военными в салонах и на балах; и светскими людьми, аристократами – в казармах и на парадах. Светская жизнь давала много причин для взаимного неудовольствия, а военные привычки предполагали наилучший способ удовлетворения – с оружием в руках.

Мы уже говорили, что разжалование в рядовые с правом выслуги и отправка в действующие части, чаще всего на Кавказ, были наиболее распространенными наказаниями за дуэль для военных. В некоторых полках таких разжалованных собиралось довольно много, и они в какой-то мере определяли лицо полка.

Особенно известен в этом отношении был 44-й Нижегородский драгунский полк. Он считался привилегированным (его даже иногда называли «кавказской гвардией»). С одной стороны, в него традиционно вступали кавказские аристократы, а с другой – переводились проштрафившиеся или разжалованные гвардейцы, кроме того, к нему часто прикомандировывались приехавшие за подвигами и орденами столичные офицеры. Полк функционально был ориентирован на то, чтобы предоставить возможность отличиться и в результате получить желанное прощение, офицерский чин или орден, романтическую повязку поперек лба и вернуться в Петербург со славой. Нижегородцами командовали в разные годы Н. Н. Раевский, а потом его сын, тоже Николай Николаевич, близкий знакомый Пушкина (в 1829 году Пушкин во время своего «путешествия в Арзрум» провел несколько дней с Раевским и даже участвовал в конной атаке нижегородцев), А. Г. Чавчавадзе. В этом полку служили легендарные бретеры Г. И. Нечволодов и А. И. Якубович (переведенный на Кавказ прапорщиком за участие в дуэли А. П. Завадовского с В. В. Шереметевым), многие декабристы (Н. Н. Раевский-младший был в 1829 году отстранен от командования полком за слишком либеральное отношение к разжалованным декабристам). «Пребывание подобных личностей в Нижегородском полку было более или менее кратковременным, но оно всегда оставляло в нем свои значительные следы. Нижегородцы, слыша о их подвигах, связывали с их именами имя своего полка, невольно подчинялись обаянию их славы, с гордостью говорили о них, делали их предметом полковых преданий», – писал в многотомной истории полка В. А. Потто [150, с. 172].

Н. Н. Раевский-младший.

С акварели П. Ф. Соколова. 1826

Известный военный историк С. А. Панчулидзев говорил об этом полку как о месте сбора разжалованных за дуэли в 1810–1820-х годах [165, с. 152]. Но и позже, при И. Ф. Паскевиче, полк сохранил свою репутацию, и, например, известный буян П. Я. Савельев после очередной своей выходки был переведен в Нижегородский полк (вместо отставки) по его собственной просьбе [166, с. 66–67]. М. Ю. Лермонтов, сосланный на Кавказ после истории со стихотворением «Смерть Поэта», также оказался в Нижегородском полку.

Штаб-офицер и рядовой Нижегородского драгунского полка.

Акварель неизвестного художника. 1825

Сходную репутацию имел Тифлисский егерский полк. Панчулидзев упоминает, что и в Арзамасский конно-егерский полк под командованием М. Н. Бердяева (1820–1829) посылали «на исправление» «самых отъявленных негодяев» [165, с. 235].

На Кавказе сложился романтический ореол вокруг фигуры разжалованного. В «Герое нашего времени» княжна Мери долго считает Грушницкого разжалованным за дуэль, хотя на самом деле он юнкер из вольноопределяющихся. Грушницкий «носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель» – ведь, как говорил ему Печорин, «солдатская шинель в глазах всякой чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем». Когда Мери узнала, что он юнкер, его «серая шинель» сразу же перестала быть для нее знаком исключительности Грушницкого.

Фигуру разжалованного окутывал своеобразный ореол таинственности и мужества, он представлялся жертвой и героем. Н. И. Лорер, декабрист, отправленный из Сибири рядовым на Кавказ в конце 1820-х годов, писал: «Пусть не удивляются читатели тому, что в рассказах моих о кавказской моей жизни часто встретит он как меня, так и многих других сосланных и разжалованных в обществе начальников своих различных степеней военной иерархии не как подчиненных, а на ноге товарищеской, дружеской, вежливой и учтивой. Ермолов внушил эти правила Кавказскому корпусу, и приличное обращение с разжалованными соблюдалось и соблюдается там и поныне» [112, с. 196]. Офицеры видели в разжалованных своих бывших товарищей, оказавшихся в тяжелом положении; среди разжалованных были их приятели и родственники, родственники приятелей и приятели родственников. Каждый из офицеров и для себя не исключал возможности в будущем оказаться в таком же положении. Часто лишь второстепенные обстоятельства (огласка, наличие или отсутствие заступников, отношения с командиром) определяли выбор между вариантами наказания: разжаловать в солдаты или же перевести из гвардии на Кавказ в армейский полк. Иногда все зависело от случая, минутного настроения, даже каприза монарха или командующего. Непредсказуемость наказания, безусловно, сближала разжалованных и неразжалованных, наказанных и прощенных.

М. Ю. Лермонтов в сюртуке Тенгинского пехотного полка.

С акварели К. А. Горбунова. 1841

«Промежуточное» между солдатами и офицерами положение разжалованного послужило материалом для создания нескольких замечательных образов в литературе – от характерного Долохова в «Войне и мире» до трагического Бронина в «Ятагане» Н. Ф. Павлова или жалкого и опустившегося Гуськова из зарисовки Л. Н. Толстого «Из кавказских воспоминаний. Разжалованный».

Необходимо рассказать еще об одном явлении, имеющем отношение к дуэли, – о буршестве. Буршами называли членов студенческих корпораций в немецких университетах. Эти корпорации строились по национально-земляческому принципу. Унаследовав традиции вольных университетов Средневековья, студенты вели весьма разгульный образ жизни. Постоянные пирушки, эпатирование филистеров, т. е. немецких обывателей, чуть ли не ежедневные ссоры между представителями разных корпораций оживляли студенческую жизнь. Воинственный дух всячески поощрялся. Бурши постоянно тренировались в фехтовальном искусстве. Практиковались и назначенные поединки между буршами (без какого-либо повода, из чистой любви к искусству). Естественно, если возникало «дело чести» между буршами, то поединок (мензура) был единственным способом удовлетворения взаимных обид и претензий. При этом необходимость поединка, его вид, жесткость условий, вид оружия и т. п. назначались старейшинами корпорации.

Бурши гордились своими поединками, шрамами, полученными на поле чести. Иногда небольшую царапину специально растравляли химическими веществами, превращая ее в уродливый, но «мужественный» шрам через все лицо.

В буршестве сочетались безрассудство и расчет. Растравляя шрамы на лице, бурши на назначенных мензурах специально обматывали жизненно важные части тела, чтобы не нанести друг другу смертельного ранения; проведя студенческую молодость в буйстве, они сами после окончания университета становились добропорядочными филистерами. Герой повести В. А. Соллогуба «Аптекарша» рассказывал о своем приятеле студенческих времен: «У меня был один товарищ до того отчаянный, что все тело его было изрублено, шапка прострелена; платье свое он проиграл в банк. <…> В день отъезда он напроказил до того, что волосы становились дыбом. <…> На другой день он был мирным пастором».

На территории Российской империи буршество было развито только в Дерптском университете. Воспетое Н. М. Языковым, который был одним из основателей и старейшин русского землячества в Дерпте, дерптское буршество прославилось на всю Россию. Каждый дерптский студент возвращался после учебы с репутацией драчуна и дуэлянта. А. Н. Вульф в 1829 году записал в своем дневнике: «Вчера мать говорила, что ее встретила здесь молва о дуэлисте Вульфе, – итак, моя удалая слава еще не замолкла и всё, трубя, носится передо мною» [39, с. 14]. Похожие репутации были и у Н. М. Языкова, и у В. А. Соллогуба.

В Петербургском и Московском университетах буршества не было, да и в Дерпте со второй трети XIX века оно пошло на убыль и скоро превратилось для русской культуры в нечто экзотическое и давно забытое.

ИЗ УСТАВА ДЕРПТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

«Отд<ел> II. – О обязанностях студента ко всем Членам и чинам Университета

§ 14. Студент обязан обходиться с товарищами своими почтительно, вежливо и благопристойно.

§ 15. Почему, под опасение строжайшего выговора от Ректора, публичного прошения о прощении и даже заключения под стражу, запрещается насмехаться над другими и давать какие бы то ни было прозвища; особливо же сие наблюдать должно относительно до новоопределяющихся.

§ 16. Кто умышленно или неоднократно заводит ссору, тот сверх публичного прошения о прощении наказывается выговором от Ректора или Университетского суда; если же сим не исправится, то имя его выставляется на черной доске, предваряя каждого убегать его сообщества; но если и сие останется без успеха или же особенные обстоятельства в самом начале увеличат важность проступка, то подвергается наказанию, так называемому Совету удалиться (Consilium abeundi).

§ 17. Под опасением строжайшего наказания и даже самого изгнания из Университета запрещается заводить так называемые Орденские общества и братства. – Сие простирается и на все прочие скрытные или только по наружности публичные собрания, коль скоро доказано будет, что они имеют предосудительные намерения, общественному спокойствию и порядку противные. – Студенты без особенного Ректорского дозволения не должны делать никаких ходов, ни иметь музыки по вечерам и проч.; в противном случае навлекут на себя соответственное наказание.

§ 18. Кто делом кого-нибудь обидит, тот сверх обязанности испросить прощение получает строгий выговор, посажен будет под стражу или и строже сего наказывается, судя по намерению, повторению обиды и другим обстоятельствам.

§ 19. В отвращение раздоров и беспорядков предписывается следующее:

a) Студенты не должны носить шпаги, исключая торжественные дни, установленные Правительством или Университетом. А кто сие нарушит, тот сверх строгого выговора наказывается лишением на определенное время преимущества носить шпагу.

b) Тем более запрещается носить другое какое орудие, как то: трости с кинжалами и другое тому подобное; нарушитель сего лишается оружия, посажен будет под стражу или по усмотрению подвергнется строжайшему наказанию.

c) Кто по улице или в чужом доме будет ходить с обнаженною шпагою, саблею, кинжалом или заряженным орудием и проч., тот посажен будет на хлеб и на воду или подвергнется и Consilio abeundi.

§ 20. Поединки строжайшим образом запрещаются на основании Высочайшего манифеста 21 апреля 1787 года. Для отвращения же студента от следствий, в оном Манифесте означенных, предписывается:

a) Студент, вызванный на поединок товарищем своим или посторонним кем-нибудь, не должен соглашаться на оный, но обязан немедленно донести о том Ректору, в какое бы то ни было время. – Кто же сего не исполнит, тот, хотя бы не подал важной причины к поединку, осуждается (на заключение) на хлеб и на воду. – Узнавший о предпринимаемом поединке к сему же обязан, а в случае неисполнения подвергается равному наказанию.

b) Никто да не осмелится оскорблять словами или делом того, кто начальству объявит о поединке. Нарушивший сие будет посажен на сутки или и долее по усмотрению на хлеб и на воду.

c) По открытии намереваемого поединка Университет, для доставления обиженному надлежащего удовлетворения, наряжает под председательством Ректора суд, к которому приглашаются два студента, известных по своему добронравию и честности и избранных своими сотоварищами, и по большинству голосов определяется обиженному удовлетворение. Если вызвавший или вызываемый будут принадлежать постороннему Начальству, в таком случае приглашаются в суд сей два чиновника по выбору того начальства, и если Университет не успеет примирить, то сообщает оному, да поступит по законам.

d) Если же, невзирая на сии меры, студент с кем-либо подведомым университетскому или постороннему начальству выйдет на поединок, то в первом случае Университет производит над виновными суд и по сделанному определению, и по донесению о том Попечителю, исключив их из списка, на основании Высочайшего Манифеста, отсылает с мнением в уголовный суд; в последнем же случае сообщает о выходившем на поединок тому начальству, от которого он зависит.

e) Посредники или секунданты будут изгнаны из Университета, и все те, кои известны будучи о поединке, не воспрепятствуют оному, наистрожайше накажутся. Буде же виновные укроются от суда побегом и после учиненного вызова не явятся, то по исключению их из списка студентов сообщится для дальнейшего над ними следствия гражданскому начальству.

f) Если кто разбойническим образом, чего, однако ж, Университет не ожидает, нападет на другого или принудит его обороняться, то, хотя бы последний и не был ранен, виновный по исследовании дела Университетским Судом исключается из списка студентов и с мнением отсылается также в уголовный суд».

Глава третья

Причины дуэли

Политические дуэли в Европе и в России. Патриотические поединки. Поединки в служебной сфере. Защита воинской чести. Защита семейной чести. Соперничество из-за женщин. Бытовые ссоры

ПРИЛОЖЕНИЯ: Материалы, относящиеся до дуэли В. Д. Новосильцева с К. П. Черновым. А. И. Якубович

Из-за чего чаще всего происходили дуэли? В европейских странах были очень распространены дуэли политические. Политическая борьба, революции и гражданские войны в этих странах часто сопровождались единоборствами, вооруженными столкновениями, поединками и дуэлями. Исторические события у А. Дюма-отца и П. Мериме спрятаны за цепью любовных похождений и поединков, согласно требованиям жанра историко-авантюрного романа. И этому есть объяснение. В условиях политической конфронтации внутри страны каждый поединок между членами враждебных группировок приобретал политическое значение. И наоборот – первыми проявлениями боевых действий между оппозиционными группировками становились именно учащавшиеся дуэли.

Наиболее насыщена такими дуэлями история Франции XVIII–XIX веков, особенно предреволюционных и революционных лет, когда «политические страсти дали обильную пищу для поединков» [127, с. 21]. Революция, превратившая всех французов в граждан независимо от сословия, объявила дуэль сумасшествием, однако вскоре Законодательное собрание было вынуждено амнистировать всех дуэлянтов. Дуэли варьировались от случайных уличных столкновений до поединков вождей. Ходили слухи о дуэли между Мирабо и Лафайетом, и хотя мы не имеем свидетельств о том, что она состоялась, важнее всеобщее мнение о возможности разрешать разногласия таким путем. Известны дуэли между представителями правого и левого крыла Законодательного собрания – Казалесом и Барнавом, Ламетом и Кастльри; и позднее между депутатами Бенжаменом Констаном и Фортеном, Гурго и Сегюром, Прудоном и Пиа, Жирарденом и Каррелем, Лакомбом и Бланом.

Известны политические дуэли и в других странах. Так, в Англии в 1829 году состоялся поединок между герцогом Веллингтоном и лордом Винчелси «из-за разногласий по поводу Билля об эмансипации католиков» [209, р. 385]. В США также происходили дуэли между членами конгресса; на дуэли дрался Э. Джексон (впоследствии, будучи президентом страны, он активно боролся с дуэлями в армии), а в 1804 году вице-президент США А. Бэрр убил на поединке главу оппозиции А. Гамильтона.

В России тоже были «парламентские дуэли», но они появились столь же поздно, сколь и российский парламент. Имеются в виду нашумевшие в свое время поединки между Н. Е. Марковым и О. Я. Пергаментом (Марков, известный черносотенец, впоследствии отказался от дуэли с депутатами Б. В. Никольским – после обмена пощечинами – и Л. А. Велиховым), А. И. Гучковым и графом А. А. Уваровым. Впрочем, это периферия русской дуэльной истории.

В России же XVIII – первой половины XIX века политика была уделом царей и заговорщиков. Российским самодержцам драться на дуэлях не довелось. Впрочем, существуют разные легенды.

В 1870 году П. И. Бартенев напечатал в издававшемся им «Русском архиве» два отрывка из книги, озаглавленной «Достопамятный год из жизни Августа фон Коцебу, изданный им самим» (перев. с нем. Париж, 1802). Ее автор, известный немецкий писатель, волею судеб в 1800 году оказался в России. Попавший в немилость к Павлу I, препровожденный прямо от границы в ссылку в Тобольск, спустя несколько месяцев он был столь же неожиданно возвращен в Петербург, «где Император поспешил вознаградить его щедрыми милостями за недоразумение, коего он сделался жертвою. Ему было назначено значительное содержание и поручена дирекция Немецкого театра в Петербурге. Кроме того, ему давались разные поручения литературного свойства».

«…16 декабря[7] в восемь часов утра граф Пален прислал мне приказание немедленно явиться к нему.