Непобежденные. Кровавое лето 1941 года

– «Кукушки»! Воробкин, видите? – ложась и дергая его за рукав, сказал Похлебаев. – Вон на дереве сидит, подлец.

– У нас же счетверенная установка есть!

– Ну-ка давай ее сюда, пусть прочешет!

Минут через пять в беспорядочный треск винтовок уверенно вплелся густой перестук счетверенной зенитной установки.

Похлебаев, чувствуя мстительное удовлетворение, что с верхушек сосен летят во все стороны не только щепки – он видел, как упали четыре трупа, выбрал момент после того, как пулемет прочесал сосны по второму заходу, и громко крикнул:

– Первая рота – вперед!

Несколько десятков бойцов плотной массой быстро перебежали шоссе.

Стрельба с деревьев прекратилась. Похлебаев хотел отдать приказ на бросок второй роте, как вдруг услышал шум мотоциклов на шоссе. Теперь перебегать было опасно, тем более что от шоссе лес здесь стоял довольно далеко, метрах в ста.

– Мотоциклы! Десятка два! – крикнули от шоссе.

– Пулеметы – на обочину! – дал команду Похлебаев.

Через пару минут, точно споткнувшись обо что-то, три мотоцикла летели кто вправо, кто влево от дороги на обочины, остальные, частью развернувшись, открыли огонь наугад.

Похлебаев решил было, что бой с мотоциклистами займет не более нескольких минут, но гитлеровцы, спешившись и быстро организовавшись, открыли такой плотный и точный пулеметный и автоматный огонь, что о броске через шоссе не могло быть и речи.

Похлебаев послал один взвод вдоль шоссе, чтобы зайти немцам с фланга, с той стороны дороги тоже стали активнее вести огонь, но и гитлеровцы, не жалея патронов, прижимали стрелков к земле.

Время шло, стрельба, если и стихала на минуту-другую, потом опять вспыхивала с новой силой. Похлебаев уже прикидывал, как бы поставить против мотоциклистов орудия его батареи. «Два часа возимся», – удивился он, взглянув на часы. Бой явно затягивался, нужно было принимать какое-то решение.

От немцев в стрельбу вплелись очереди крупнокалиберных пулеметов, потом гулко ударили танковые пушки.

– Три танка подошли, товарищ старший лейтенант! – крикнул Похлебаеву подбежавший лейтенант Воробкин.

– Марычев! Давай свое орудие на прямую наводку к обочине! – крикнул Похлебаев и подумал: «На тебя вся надежда. Если хотя бы один танк подожжем, то, может быть, и мотоциклисты смоются».

Георгий Похлебаев, видя, как с десяток артиллеристов бегом выкатили и развернули орудие, как опускается ствол и одновременно заряжающий загоняет снаряд, и, понимая, что быстрее, чем они это делают, делать уже невозможно, все же мысленно подгонял: «Быстрее… Быстрее…»

Наконец, первый снаряд полетел в танк. Второй, третий. «Торопишься!» – хотел крикнуть Георгий, но от четвертого снаряда передний танк быстро окутался дымом, через секунду-две левее орудия разорвался снаряд, и Похлебаев увидел, как упал на спину со снарядом в руках кто-то из расчета. Еще через мгновение вспыхнул второй танк, а уже через минуту, не больше, как-то разом стихли автоматные очереди, а третий танк, круто развернувшись, укатил в сторону Кричева.

«Если сейчас не поднимемся, то целый день пролежим», – подумал Похлебаев и, набрав в легкие воздуха, громко и уверенно крикнул:

– Батальон! Вперед! Вперед! – И, видя, как из-под деревьев со всех сторон поднимаются и бегут бойцы, поднялся и сам.

Пропустив последнюю упряжку с орудием, которая пронеслась как сумасшедшая, он в три прыжка последним из батальона перескочил шоссе.

Через триста метров, когда бойцы разобрались по взводам и отдышались, Похлебаев дал команду «Стой!».

Посчитав своих людей, ротные доложили майору Московскому, а тот сказал Похлебаеву, что убитых в батальоне всего пятеро, но раненых около пятидесяти.

«Будем считать, что еще раз повезло», – устало подумал Похлебаев.

На берегу Сожа большая группа саперов рубила лес на переправу. Человек тридцать подносили бревна, а остальные, перекинув через реку стальной трос, перетаскивали по дну орудия.

Из леса к реке подходили все новые группы запыхавшихся бойцов, многие, не раздеваясь, бросались в воду и плыли на тот берег.

Шапошников и Васильчиков, отвечавшие за порядок на переправе, громче, чем обычно, подавали команды растерявшимся после прорыва группам, то и дело подходили от одной к другой, что-то объясняли, кого-то торопили, кого-то осаживали – из-за шоссе с каждой минутой нарастал поток людей и техники.

Политрук саперной роты 771-го полка Сергей Моисеев, высокий, худой, с охрипшим голосом, подгонял своих саперов, которые и без того валились с ног:

– Ребята! Давай скорее, мост нужен срочно!

Надо было придумать, как и чем забивать сваи для моста, но в суматохе ничего не приходило в голову. Пока орудия перетаскивали по дну тросами, но как быть, когда соберутся автомашины? А они уже выскакивали из леса одна за другой на бешеной скорости, резко тормозили у самой воды, шофера выскакивали из машин и сломя голову бежали к реке.

– Куда вы? Стойте! Стойте! – услышал Шапошников пронзительный женский крик. Это была Аня, машинистка штаба полка.

Девушка бегала вдоль берега, громко кричала, стыдила шоферов, которые, бросив свои машины, переплывали Сож.

«Надо же, возвращаются, – удивился Шапошников. – Вот так девчонка!» А через несколько минут, бросив взгляд в сторону сгрудившихся левее переправы машин, Шапошников увидел, что они колонной выстраиваются к переправе, а Аня что-то докладывает группе командиров-артиллеристов, которые руководили перетаскиванием орудий тросами.

К Шапошникову подошел лейтенант Степанцев:

– Все спецподразделения полка переправлены, товарищ капитан. Только кухню утопили.

– Кухню… Мы вот машину с документами полка никак не вытащим, – с досадой сказал Шапошников.

Лейтенанту Степанцеву, хотя с ним и был большой обоз, удалось проскочить шоссе едва ли не удачней всех. Получив от Шапошникова приказ на прорыв, Степанцев пока выстраивал и подтягивал обоз – а набралось несколько десятков подвод и не менее двухсот человек – потерял брешь, в которую проскочил батальон Леоненко. На подходах к шоссе Степанцеву попался бешено мчавшийся навстречу грузовик с незнакомым капитаном на подножке: «Куда? Там немцы!» Почти следом за машиной показался немецкий броневик, встал и начал неторопливо и густо поливать свинцом все, что видел перед собой. Повозки шарахнулись, прячась за кустами, замерли, люди минут тридцать пролежали, не поднимая головы. Когда броневик, наконец, уехал, Степанцев снова построил свою колонну, прислушался, где на шоссе стрельба стояла пореже, и дал команду двигаться туда.

Подобравшись по-пластунски к обочине, он, посмотрев направо и налево – ни немцев, ни их танков не было видно, – махнул рукой первому ездовому. Повозки одна за другой с грохотом перескочили через шоссе, рядом с ними торопливо, озираясь по сторонам, перебегали бойцы.

Степанцев догнал голову колонны, когда она углубилась в лес. Скоро он, немало удивившись, встретил в лесу старика.

– Дедушка! Как лучше выйти к Сожу? – спросил его Степанцев. – Выручай!

Старик, встрепенувшись и весь как-то собравшись, бодро сказал:

– А давайте провожу! Там ваши переправляются, я покажу.

И старик, назвавшись Степанцеву дедом Прокопом, без всяких происшествий, лесом, выбирая, где погуще, вывел всю их колонну прямо к переправе за каких-то полчаса.

– Ну, дедушка, спасибо! Век вас не забудем, – пожал ему Степанцев руку на прощание.

Часам к четырем дня после новой яростной вспышки стрельбы поток людей, автомашин и повозок снова усилился, и капитан Шапошников, узнав в подъехавшей «эмке» Гришина, Канцедала, Яманова и Смолина, быстро пошел к машине.

Полковник Гришин вышел из машины, махнул шоферу, чтобы ехал к переправе, и пошел навстречу Шапошникову.

– Как тут дела? – здороваясь за руку, спросил Гришин.

– Переправились два батальона нашего полка, а Леоненко оставил на подступах к шоссе с нашей стороны, как было приказано.

– Не видел я их, – удивленно бросил Гришин.

– Левее переправился батальон четыреста девятого полка, – продолжал доклад Шапошников, – сейчас переправляем батарею артполка Смолина.

– Где у тебя замполит?

– На той стороне Сожа, проверяет оборону в батальоне Горбунова.

– А Малинов где? – спросил Гришин.

– Полковник Малинов на той стороне шоссе, выводит тыловые подразделения. Я послал за ним лейтенанта Тюкаева, – ответил Шапошников, стараясь говорить увереннее.

На самом деле все тыловые подразделения полка вышли, и за шоссе могли остаться только мелкие группы полка, которые по каким-то причинам отстали или заблудились. Сказать прямо, что он не знает, где сейчас полковник Малинов и чем он занимается, Шапошников не мог – боялся подвести своего командира.

– Назначаю временно командиром полка, – неожиданно сказал полковник Гришин и, глядя на переправу и на плывущих по реке бойцов и лошадей, спросил: – Кто придумал тросами перетаскивать орудия?

– Политрук саперной роты Моисеев организовал.

– А почему мост бросили строить?

– Сваи забить не смогли. Течение сильное. Да и нечем забивать. А вы как прошли шоссе, товарищ полковник, все нормально?

– «Прошли», пролетели! Выкатили орудия на шоссе, как дали по сторонам… Трофим Григорьевич, – позвал Гришин полковника Смолина, – как тому лейтенанту фамилия, что три танка подбил?

– Лебедев, Иван Тихонович.

– Вот он все и сделал. Сначала подавил минометную батарею, а потом, когда остался один из расчета, сумел поджечь три танка. Смолин! – снова повернулся к нему Гришин. – Не забудь на него наградной лист написать. Я буду в Христофоровке. Как только батальон связи Лукьянюка выйдет – немедленно его ко мне, – сказал он Шапошникову, – а пока связь ко мне пусть твои протащат. Кто там у тебя, Денисенко, кажется?

– Не хватит провода, товарищ полковник, – ответил Шапошников, – далеко.

Гришин ушел на переправу, а Шапошников, глядя на толпившихся там людей, упряжки с орудиями и автомашины, задумался: «Что же в самом деле случилось с Малиновым? И Тюкаев что-то долго не возвращается…»

Лейтенант Вениамин Тюкаев, посланный Шапошниковым разыскать полковника Малинова, выломал сосновый сук вместо уздечки и уверенно забрался на обозную лошадь без седла.

Тюкаев спокойно переплыл на лошади Сож, не встретив ни одной живой души, проехал сосновый лес и уже увидел за деревьями ленту шоссе, как вдруг услышал сзади:

– Рус! Иди сюда!

Один из троих немцев, в полный рост стоявших под соснами, призывно и весело махнул к себе рукой.

Тюкаев, будто его ошпарили кипятком, ткнул суком в бок лошади, и она тут же рванулась вскачь. Сзади хлестнули автоматные очереди, и лошадь, словно споткнувшись, полетела наземь. Тюкаев через ее голову упал на середину шоссе, быстро скатился в кювет и, не глядя под ноги, побежал через кусты. На шаг он перешел через несколько минут, когда заметил справа наше орудие и группу бойцов.

Полковника Малинова ему удалось найти довольно быстро. Тюкаев доложил, что 2-й батальон перешел шоссе и занял оборону, где ему было указано. Малинов дал ему свою «эмку», Тюкаев быстро съездил в батальоны Московского и Горбунова, уточнил задачи на прорыв и вернулся.

– От машины никуда не уходить, я скоро вернусь, – приказал ему Малинов и куда-то ушел.

Незаметно наступила ночь, и в расположении частей, которые еще не перешли шоссе – в артполку майора Малыха, – вспыхнула беспорядочная стрельба: действовали немецкие диверсанты.

Лейтенант Тюкаев до рассвета ждал своего командира полка, как ему и было приказано, а когда стало совсем светло, они с адъютантом командира все же решили ехать его искать. Через несколько сот метров их машину обстреляли. Тюкаев, адъютант и водитель едва успели выскочить и убежали в лес.

У Александровки-первой Тюкаев снова встретил полковника Малинова. Он был хмурым, на лице – печать бессонной ночи.

– Где машина, Тюкаев?

– Немцы сожгли, товарищ полковник.

– Почему не оставались на месте, как я приказал?

– Вы же впереди, а мне кого ждать, немцев? – с обидой ответил Тюкаев. – Мне с вами, товарищ полковник? – спросил он, видя, что Малинов садится в броневик.

– Мне самому тесно, – со злостью ответил он, захлопывая дверь.

Броневик медленно поехал по направлению к шоссе, а Тюкаев и адъютант, молоденький младший лейтенант, который тоже не получил никаких приказаний, постояв немного, пошли к группе командиров, которые, собираясь перекусить, расположились под соснами.

Встретив среди них знакомых – капитана Лукина, начальника штаба 409-го полка, лейтенанта Терещенко с батареей и лейтенанта Агарышева с парой похлебаевских орудий, – Тюкаев решил держаться с ними.

Минут через пятнадцать на них пошли в атаку немцы – пехота с несколькими танками, машин пять-шесть. Танки быстро загорелись, подбитые батареей Терещенко, и, воспользовавшись этим, капитан Лукин поднял людей в контратаку. Все быстро побежали к шоссе.

Тюкаев осколком мины был легко ранен в ногу, но продолжал бежать, не обращая внимания на боль. Сзади загорелся лес, начали рваться оставленные в машинах боеприпасы, колонна которых стояла на просеке. Пожар, раздуваемый ветром, охватил, казалось, весь лес.

Тюкаев, задыхаясь, бежал вслед за упряжками с орудиями батареи Терещенко, пока, совсем обессиленный, не упал перед самым шоссе. Мимо проносились повозки, пробегали люди, беспорядочно стреляя по сторонам.

К месту прорыва подошло еще несколько немецких танков. Они щедро поливали свинцом людей, большими группами выбегавших из горящего леса.

К реке Тюкаев вышел часа через два. Там он, удивившись и обрадовавшись, встретил Терещенко, который руководил переправой своих орудий.

– Вышел? – спокойно спросил он Тюкаева. – А я видел, как недалеко от тебя мина разорвалась. Думал – конец тебе.

– Я сгоряча и не почувствовал, что ранен. А тут что-то в сапогах хлюпает…

– Мы с Ивановым как шоссе перемахнули на конях – на танк напоролись. Бил он с просеки, как нас не задел – не знаю. Кони, молодцы, вынесли. Ни одного орудия не потеряли.

– Если бы не ты, Борис, всем бы нам крышка, – сказал Тюкаев. – Как ты ухитрился те танки так лихо подбить?

– Так сзади нас гаубицы стояли, полка Малыха, стреляли по шоссе. Немцы весь огонь на них перенесли, тут мы свои «сорокапяточки» подкатили и – в упор, из-за деревьев. А видел, как Агарышев целую роту пьяных немцев накрыл шрапнелью? Вот он на самом деле и спас нас: пехота опаснее. В упор почти шли – на пушки в контратаку! С десяток спаслось, не больше.

– А я сам бы и не вышел ни за что, – устало перебил его Тюкаев. – Когда вы проскочили, дождался, как танки уйдут на заправку, потом и побрели, человек двадцать нас было. У поля с гречихой на автоматчиков напоролись, тут я совсем идти не могу, ладно хоть Кадушин, взводный из батальона связи, помог…

За Сожем Тюкаев нашел Шапошникова, кратко доложил ему обо всех своих действиях и узнал, что через шоссе пробились все три батальона их полка, обе артбатареи и обоз.

– Молодец, к ордену Красного Знамени представление подготовлю, за обеспечение вывода полка из окружения, – сказал Шапошников Тюкаеву и отправил его отдыхать [3].

А полковника Малинова все еще не было. Из-за шоссе то и дело прорывались мелкие группы отставших бойцов, но полковника Малинова не было и с ними. Две группы разведчиков, посланные Шапошниковым для его розыска, вернулись ни с чем.

497-й гаубичный артполк майора Ильи Малыха на подступы к Варшавскому шоссе вышел в полном составе. Вся матчасть была еще цела, но за полком тянулся большой обоз с ранеными. Посоветовавшись со своим замполитом старшим политруком Николаем Ивановым, Малых решил часть раненых – тяжелых, нетранспортабельных, а таких набралось 130 человек, – оставить в одной из лесных деревушек на попечение местных жителей. Рисковать их жизнями он не имел права, да и обоз с ранеными сковывал полк.