Мария, сестра моя! Пусть не по крови близки мы,По духу, по мысли и чаяньям мы – побратимы.Когда б не причуды судьбы, не твое повеленье,Иное – нежнее – к тебе я б нашел обращенье;Взгляни ж благосклонно на то, что прошло безвозврата,И строки любви прими от далекого брата.[1823]
К*** в альбом
Руки тянули мы в разные дали,К разному помыслы наши клонило,Видели розно и врозь мы страдали,Что же нас, милая, соединило?Звездам высоким и равновеликимДвум обреченным на рознь и блужданья,Вечным изгоям под игом безликимНеумолимого к ним мирозданья,Гордым скитальцам со всеми в раздоре,Вечно в пути, чтоб не быть под пятою.Благословение им или горе,Что полюбили друг друга – враждою?[Июль 1824 г.]
В АЛЬБОМ М. С
Разнообразными усеян сад цветами:Одним затейник дал причудливый наряд,Иные друг сажал – они взрастут с годамиИль, расцветя едва, могил украсят ряд,В которых спят сердца, надежды и мечтанья…Порой вздохнешь, порой с улыбкой глянешь ты,Пройдя среди цветов в саду воспоминаний…Взгляни на уголок, где я растил цветы.Его ты не сравнишь с цветущими грядами,Заброшен он в глуши, невзрачен и убог,Там солнца не было, дожди шли за дождями,И он зазеленеть и расцвести не мог.Но все-таки о нем ты вспоминай пороюВедь он лежит в саду, взлелеянном тобою.[Ковно, 16 августа 1824 г.]
МАТРОС
«Зачем, о беглец несчастный,Ты с нами спешишь расстаться,Покинуть берег прекрасныйИ больше не возвращаться?Зачем ты от нас скрываешьСвой взгляд, озаренный светом,Улыбкой нас не встречаешь,Не даришь прежним приветом?Все бродят вокруг лениво,Ты мчишь по палубе зыбкой.Возможно ль быть торопливымИ край покидать с улыбкой?»«Послушай, – матрос ответил,Я долго прожил в отчизне,Но радости в ней не встретил,Не видел счастливой жизни.Я видел страданья правыхИ горе с нуждою в хатах,Ничтожность сердец лукавыхИ жадность в глазах богатых.Меня не прельщает счастье,Я бренность жизни измерил.Остаток мыслей и страстиРодимой ладье доверил.Искать ли мне наслажденьяИ верить в любовь, как прежде,В последней ладье крушеньеПоследней видя надежды?Но бог осветил мне душу,Покрытую мглой холодной.Еще не оставив сушу,Нашел я дом благородный.Мать с сердцем спартанки встретил,Что польской плачет слезою,Дочь с ангельским ликом заметилИ с твердой сарматской душою.Как девы шли к жертвам Нерона,Льву брошенным на съеденье,Так братьям несут обреченнымОни слова утешенья.Не видя взглядов суровых,Не слыша окриков вражьих,Навстречу звериному ревуИдут мимо грозной стражи.Ничто меня не тревожит…Эй! Ставьпаруса прямые!..Погибнуть страна не может,Где жены и девы такие».[Вторая половина 1824 г.]
В АЛЬБОМ ЛЮДВИКЕ МАЦКЕВИЧ
Неведомой, дальней – безвестный и дальний,Пока нас уводит по разным дорогам,Два вечные знака разлук и свиданийЯ шлю тебе разом: и «Здравствуй» и «С богом».Так путник альпийский, бредя по отрогу,Когда что ни шаг, то пустынней округа,И не о ком петь, чтобы скрасить дорогу,Поет, вспоминая любимую друга.И, может, домчится к ней эхо по кручам,Когда заметет его снегом сыпучим.[22 октября 1824 г.]
Людвике, будущей Ходзько, я написая эти стихи через час после получения приказа о высылке.
В АЛЬБОМ С. Б
Ушли счастливые мгновенья лета,Когда легко так было на лугуНарвать цветы для целого букета,Теперь цветка найти там не могу.Завыли бури, мрак на небосклоне,И там, где золотился пестрый луг,Хотя б листочек для твоих ладоней,Увы, так трудно отыскать, мой друг.Нашел листок, несу его с приветом.Пусть оттого тебе он будет мил,Что дружеской моей рукой согрет онПоследний дар, что я тебе вручил.22 октября 1824 г., через несколько часов после получения приказа покинуть Литву.
СТИХОТВОРЕНИЯ 1825 – 1829
В АЛЬБОМ К. Р
Носясь, как две ладьи, в житейском бурном море,Мы встретились с тобой в лазоревом просторе!Твоя ладья в броне, сверкает краской свежей,Вздувает паруса и грудью волны режет.Моя же после бурь и ужасов унылоС поломанным рулем скользит, почти бескрыла.И грудь ейточит червь, и туч зловещих стаиСкрывают звезды все, и компас я бросаю.Мы разошлись. И вновь не встретимся. СвиданьяИскать не будешь ты, а я – не в состоянье.13 января 1825 г.
С.-Петербург
ВОСТОК И СЕВЕР
В альбом госпоже М. СенковскойВ краю, где мы живем, владычествует вьюга.Завидовать ли тем, кто ближе к солнцу юга?Ковром кашмирским ширь без края и конца,Цветы в шелках зари, из пламени сердца,Но там бюльбюль, запев, уже смежает очи,Цветенье розы там мгновения короче,Наш материк суров, но память он хранитО тех, кто сотни лет в его могилах спит.А там, где чтит земля тех, кто лежит в могилах,Живые о живых вовек забыть не в силах!24 января 1825 г.
С.-Петербург
Бюльбюль – по-арабски соловей.
ПУТНИКИ
В альбом Э. ГоловинскойМеж двух седых пучин жизнь пролегла тропойДля нас, в теснине дней блуждающих толпой:В пучину мрачную несемся из пучины.Одни – летят стремглав, торопят час кончины,Других земная ложь порою отвлечет,Цветущий сад любви, богатство и почет.Блажен, кто разогнал иллюзии суровоИ дружбой освятил конец пути земного!1825 [10 февраля]
Стеблево
ПЛОВЕЦ
(Из альбома 3.)Когда увидишь челн убогий,Гонимый грозною волной,Ты сердце не томи тревогой,Не застилай глаза слезой!Давно исчез корабль в тумане,И уплыла надежда с ним;Что толку в немощном рыданье,Когда конец неотвратим?Нет, лучше, с грозной бурей споря,Последний миг борьбе отдать,Чем с отмели глядеть на мореИ раны горестно считать.14 апреля 1825 г., Одесса
В АЛЬБОМ АПОЛЛОНУ СКАЛЬКОВСКОМУ
Искусно нежностью добыл ты сувенирыОт русских женщин, – пуд набрал ты, говорят.Пускай же наконец и дружеская лираВ сентиментальный твой сундук внесет свойвклад.В какие бы края ни увлекли скитанья,Пусть компас стрелкою укажет путь твой вдаль,Пусть будет на одном ее конце – желанье,Всегда влекущее, а на другом – печаль.Москва, 1826, июнь
М. Ш
В каких краях ты б ни блистала мира,Повсюду видели в тебе кумира.Певцы, которых всюду лаврами венчали,Напевом сотен арф тебя встречали.Вдруг слышишь ты, смущением объята:В хор ангелов, в ликующие кликиВорвался голос незнакомый, дикий,Как будто селянин попал в палаты,Всех растолкал, спеша к тебе навстречу,Приблизился, обнял бесцеремонно,Но будь, царица звуков, благосклонна:Ведь то твой старый друг – звук польскойречи.Москва, 1827 [12 декабря]
* * *
Когда пролетных птиц несутся вереницыОт зимних бурь и вьюг и стонут в вышине,Не осуждай их, друг! Весной вернутся птицыЗнакомым им путем к желанной стороне.Но, слыша голос их печальный, вспомни друга!Едва надежда вновь блеснет моей судьбе,На крыльях радости помчусь я быстро с югаОпять на север, вновь к тебе!6 апреля 1829 г.
В АЛЬБОМ ЦЕЛИНЕ Ш…
Набор уж начался. Вот движется колоннаПехота, конница, гусары и уланыИдут на твой альбом, воинственны и рьяны,Вздымая имена, как грозные знамена.В дни старости, – бог весть в каком я будуранге, – Вернувшись к прошлому, гордясь былымпримером,Я расскажу друзьям, что первым гренадеромЯ в армии твоей стоял на правом фланге.С.-Петербург, 1829 г.
ПРИВАЛ В УПИТЕ
(Истинное происшествие)Упита встарь была богата, знаменита,Теперь забыли все, что где-то есть Упита:Одна часовенка, десяток жалких хат;Где шумный рынок был, одни грибы торчат;Где были вал и мост преградой силе вражьей,Крапива и лопух стоят теперь на страже;Где замок высился на темени холма,Стоит среди руин убогая корчма.Застряв в Упите, я забрел в корчму без целиИ за людьми следил, что за столом сидели.Сидело трое там. Один – старик седойВ конфедератке был да с саблею кривой;Жупан его был пепельного цвета,Бог весть какой он был в былые лета;Усы предлинные, как в августовский век…С ним рядом молодой сидел там человек.Из грубого сукна, но модного покрояНа нем был фрак. То чуб он теребил рукою,То кистью сапога играл, труня притомНад дьяконом в плаще предлинном и с крестом.Четвертый был корчмарь. Старик в конфедераткеЕму и говорит: «С тебя, что ж, взятки гладки,Покойником тебя пугать не стану я.Но с вами об заклад побьюсь я, кумовья,Пускай найдет приют Сицинский[3] на кладбище,Корчмарь поставит мед! Не правда ли, дружище?»Корчмарь кивнул в ответ. Я всполошился весь.«Простите, – я спросил, – ужель Сицинский здесь?»«Да, разговор о нем, – сказал старик в жупане.Извольте, изложу все по порядку, пане.Громадный замок был там, где корчма стоит,И в нем Сицинский жил, богат и именит.Был связан узами со знатными родами,Был вечно окружен друзьями и льстецами.На сеймиках всегда имел он большинство,Диктаторствовал там, все слушались его,С вельможами держал себя запанибрата.Для выгоды своей не раз топил магната.Но дольше спесь его никто стерпеть не мог,На сеймике одном ему был дан урок:Сицинский избранным себя уже считает,Благодарит за честь, к себе на пир сзывает,Как сейма высшего почтенный депутат,Но голоса сочли. И что же? Шах и мат!Сицинский в бешенстве. За это оскорбленьеОн шляхте страшное изобретает мщенье.Всех на обед созвал, и сеймик весь пришел.Вино лилось рекой, от яств ломился стол.Но были вина все настояны на зелье.И пьяной дракою закончилось веселье.Кто саблей действует, кто просто кулакомНаотмашь, что есть сил, – Гоморра и Содом!Дрались отчаянно, и битва продолжалась,Пока ни одного в живых там не осталось.Сицинский не успел упиться торжеством:Вдруг молния сожгла его, семью и дом.Как некогда Аякс, прикованный к вулкану,Сгорел в огне живьем преступник окаянный».«Аминь!» – костельный дед сказал, а экономСтал сравнивать рассказ с невеяным зерном,И, правду, мол, стремясь очистить от мякины,Он важно рассуждал с презрительною миной:Вот пан маршалок сам, с которым в дружбе он,Который и умен, который и учен,Считал: Сицинского господь призвал к ответуЗа то, что королю мешал своими вето.И сделал вывод свой премудрый эконом,Что сейм и выборы тут вовсе ни при чем,Что дело тут в войне – понятно, враг неведом,Но надо полагать, что с турком или шведом.Сицинский короля в Упиту заманилИ предал там врагу, а враг его убил.Хотел он речь продлить, но возмущенный дьяконЕго тут оборвал: «Нехорошо, однако,Когда ксендза учить задумает звонарьИль яйца кур учить, как говорили встарь.Послушайте меня, и все вам станет ясно.Ни сеймик, ни война тут к делу не причастны.Безбожие его – причина всех невзгод!У церкви отобрал он землю и доход,Не только то, что сам он не бывал в костеле,И слуг он не пускал, работать их неволя.Епископ сам ему писал, увещевал,Анафемой грозил – безбожник не внимал,В тот час, когда народ в костеле бога славил,Сицинский слуг своих колодец рыть заставил.Себе на горе рыл – беда его ждала:Вдруг хлынула вода, кругом все залила,Окрестные леса и нивы затопила,Цветущие луга в болота превратила.Затем – нам пан судья уж говорил о том,Что молния сожгла его, семью и дом.И, богом проклятый, не предан погребенью,Землей не принятый, он не подвержен тленью,Покоя вечного не обрела душа,И вот все бродит он, честной народ страша.И труп в корчму не раз подбрасывал проказник,Чтоб корчмаря пугать покойником под праздник».Окончил дьякон речь и дверь раскрыл, а там,Внушая страх живым, стоял Сицинский сам.Крест-накрест кисти рук, висят, как жерди, ноги,Лицо измождено, на нем печать тревоги,В пустом оскале рта один изгнивший зуб,Могильным холодом пропитан мерзкий труп.Но сохранились все ж на нем следы былого,И он обличьем всем напоминал живого,И даже по чертам угасшего лицаНельзя было признать в нем сразу мертвеца.Бывает так порой: на выцветшей картине,Где свежести былой давно нет и в помине,Мы прежние черты, вглядевшись, узнаем.Так здесь: лицо живым хоть не горит огнем,Кто знал Сицинского. тотчас его узнает,А кто его узнал, былое вспоминает.Приводит в трепет, в дрожь его злодейский вид,Застывшей злобою по-прежнему грозит,Глядит на вас, как встарь, с улыбкою злорадства,Готовый совершить любое святотатство.Повисла голова с проклятьем на челе,Казалось, груз грехов клонил его к землеИ что душе его, исторгнутой из ада,Вернуться снова в ад – последняя отрада.Бывает, логово, в котором жил злодей,Разрушит молния или рука людей:По лужам кровяным и по следам багровымНетрудно угадать, кому служило кровом;По шкуре сброшенной мы узнаем змею;Так жизнь Сицинского по трупу узнаю.И я сказал: «Друзья, да в чем вы не согласны?Всех преступлений он виновник был злосчастный:Он отравлял людей, владел чужой казной,И королям мешал, и край губил родной!»И думал: «Что же ты, народное преданье?Иль в пепле истины убогое мерцанье?Иероглиф, что нам хранит о прошлом весть,Но смысл которого не в силах мы прочесть?Иль славы отзвук ты, веками донесенный?Иль ты событий след, неправдой искаженный?Ученых смех берет. Я их спросить готов:Что значит вообще история веков?»Одесса, 1825 г.
КОЛОКОЛ И КОЛОКОЛЬЦЫ
Колокол недвижен в песке под костелом.Колокольцы говорят щебетом веселым:«Малыши мы, но поем прихожанам всем,Ты же – старый великан – вечно глух и нем!»«О звонкоголосые, – колокол сказал,Ксендзу будьте благодарны – он меня в песок втоптал!»[1825]
БЛОХА И РАВВИН
Почувствовал раввин, сидевший над Талмудом,Укус блохи, притом с неимоверным зудом,Вот изловчился он, схватил ее рукой,Но лапки подняла она к нему с мольбой:«О праведный мудрец из древнего колена,Меня ли хочешь ты добычей сделать тлена?Безгрешною рукой прольешь ли кровь мою?»Тот крикнул: «Кровь за кровь! Немедленно пролью!Ты Велиала дщерь! Ты паразитка злая!Ты пьешь людскую кровь, трудом пренебрегая.Вот скромный муравей, вот строгая пчела:У каждого свои полезные дела.Лишь ты одна, блоха, проводишь дни впустую,Живешь за счет людей и кровь сосешь людскую!»Сказал и раздавил; она же в смертный часЧуть слышно пискнула: «А чем вы лучше нас?»[1825]
ДРУЗЬЯ
Я с искренней дружбой не встретился, сколько ниездил.Последний ее образец обнаружен в Ошмянскомуезде.Там Мешек – кум Лешка и Лешек – кум Мешка,Из тех, что не «ты» и не «я» – а «одно»!Настолько дружили, что даже орешкаОни меж собою делили зерно.И так они дружбу хранили священную эту,Что – я утверждаю – такого содружества нету,Хоть ты обыщи до последней травинки планету!О дружбе своей, не бывалой нигде до сих пор,Однажды в дубраве они повели разговор.Вордны летали, кукушка вдали куковала,Как вдруг по соседству какая-то Тварь зарычала.И Лешек – на дуб! От опасности дальше как двинет!И, дятла проворней, он быстро бежит по суку,А Мешек беспомощный руки простер к нему: «Кум!»А кум-то уже на вершине.И Мешек еще не успел побледнеть,Как рядом уже очутился медведь,Он тело ощупал, потом обоняньем медвежьимПочувствовав запах, какойОт страха бывает порой,Решил, что покойник пред ним и к тому же несвежий,И в чащу брезгливо ушел, продолжая реветьНа тухлое мясо не падок литовский медведь.«Ах, Мешек, мой друг! Я так счастлив, что жив тыостался!С вершины кричит ему кум дорогой:Но что это он так упорно пыхтел над тобой,Как будто с тобою о чем-то шептался?»«Медвежью пословицу мне прошептал он – о том,Что только в беде настоящих друзей познаем!»1829
СВАТОВСТВО
Покамест пел я дочке дифирамбы,Мать слушала, а дядюшка читал.Но я шепнул: «Вот пожениться нам бы»,Весь дом я, оказалось, взволновал.Мать говорит о душах, об именьях,А дядя – о доходах и чинах,Слугу служанка просит без стесненьяСказать, каков в амурных я делах.Мать! Дядюшка! Парнас – мое поместье.Душой владею я всего одной.Чины смогу в веках лишь приобресть я.Доход? Перо – вот весь достаток мой.Любовь? Нельзя ль, плутовка, без расспросов!О ней скажу тебе наедине,Когда ты, моего лакея бросив,Одна заглянешь вечерком ко мне.[1825]
СОМНЕНИЕ
Тебя не видя – в муках не терзаюсь,При встрече – не краснею, не теряюсь;Но если друг от друга мы далекоИ грустно мне, и очень одиноко,И не могу я разрешить секрета:Любовь ли это? Дружество ли это?Вдали от глаз и от улыбок милыхЯ облик твой восстановить не в силах,И пусть усилья памяти напрасны,Он все же рядом, зыбкий, но прекрасный.И не могу решить я до рассвета:Любовь ли это? Дружество ли это?Я много пережил, но тем не менеНе мнил тебе открыться в горькой пени,Без цели идучи и не держась дороги,Как отыскал я милые пороги?И что вело меня? Не нахожу ответа:Любовь ли эта? Дружество ли это?Тебе отдам здоровье, если надо,За твой покой стерплю мученья ада;И не пустым я движим суесловьем,Себя сочтя покоем и здоровьем.Но что причина дерзкого обета:Любовь ли это? Дружество ли это?Коснусь ли я руки твоей украдкой,Забудусь ли в мечтательности сладкой,Едва решу, что так навеки будетА сердце вновь сомнения разбудитИ у рассудка требуетсовета:Любовь ли это? Дружество ли это?Не диктовал мне этих шестистрочийДруг стихотворца – вещий дух пророчий;В толк не возьму: откуда на листочкеВозникли рифмы, появились строчки?Что вдохновляло твоего поэта?Любовь ли это? Дружество ли это?[1825]
К Д. Д
ЭлегияО, если б ты жила хоть день с душой моею…День целый! Нет, тебе дать мук таких не смею.Хотя бы только час… Счастливое созданье,Узнала б ты тогда, как тяжело страданье!В терзаньях мысль моя, бушует в чувствах буря;То гнев грозой встает, чело мое нахмуря,То мысли скорбные нахлынут вдруг волнами,То затуманятся глаза мои слезами.Виной мой гнев, что ты торопишь миг разлуки,Иль слишком я уныл, и ты боишься скуки.Не знаешь ты меня, мой образ страсть затмила,Но в глубине души есть все, что сердцу мило:Сокровища любви и преданности нежной,И грез, что золотят наш рок земной мятежный.Но ты не видишь их. Так в бурях ураганаНе видно нам на дне сокровищ океана:Прекрасных раковин и дорогих жемчужин,Чтоб обнаружить их, свет яркий солнца нужен!О, если б я не знал в твоей любви сомненья,О, если б страх изгнать я мог хоть на мгновенье,Забыть, как от твоих измен мне было больно!О, был бы счастлив я, была б ты мной довольна!Как дух, волшебницы послушный заклинанью,Покорно б исполнял я все твои желанья.А если подданный, забыв, что он бесправен,Вдруг возомнит на миг, что госпоже он равен,О, смейся, милая! Хоть запрещает гордостьСлугою быть твоим, – как проявлю я твердость?Я прикажу, чтоб ты мной дольше забавлялась,По вкусу моему порою одевалась,Прическу изменив, и средь хлопот домашнихНашла досуг и для признаний тех всегдашних,Что я в стихах пишу. Тебе б немного мукиТо стоило: лишь час один терпенья, скуки,Притворства полчаса, минуту лицемерья,Что ты моим стихам внимаешь, я поверю.И пусть твои глаза лгать будут, лицемерить,Я буду в них добро читать и лжи их верить.Тебе вручил бы я мою судьбу и долю,К твоим ногам сложил свой разум, чувства, волю.Воспоминанья все я скрыл бы, как в могиле,Чтоб в чувствах мы всегда одною жизнью жили.Тогда бы улеглось волненье дикой страсти,Сейчас я, как ладья, в ее стихийной власти,Она еще валы вздымает на просторе.Поплыли б тихо мы с тобой в житейском море.И если б снова рок волной грозил надменно,Тебе бы все ж я пел, всплывая, как сирена.[1825]
К Д. Д
Моя баловница, отдавшись веселью,Зальется, как птичка, серебряной трелью,Как птичка, начнет щебетать-лепетать,Так мило начнет лепетать-щебетать,Что даже дыханьем боюсь я нарушитьГармонию сладкую девственных слов,И целые дни, и всю жизнь я готовКрасавицу слушать, и слушать, и слушать!Когда ж живость речи ей глазки зажжетИ щеки сильнее румянить начнет,Когда при улыбке, сквозь алые губы,Как перлы в кораллах, блеснут ее зубы,О, в эти минуты я смело опятьГляжуся ей в очи – и жду поцелуя,И более слушать ее не хочу я,А все – целовать, целовать, целовать!Одесса, 1825
ДВА СЛОВА
Когда с тобой вдвоем сижу,Могу ль вопросы задавать:В глаза гляжу, уста слежу,Хочу я мысли прочитать,Пока в глазах не заблестели;Хочу слова твои поймать,Пока с губ алых не слетели.И вовсе пояснять не надо,Чего ждет слух и жаждут взгляды,Оно не сложно и не ново,О, милая, всего два слова:«Люблю тебя! Люблю тебя!»Когда продолжим жизнь на небе,Будь воля властна там моя,Всегда и всюду видеть мне быЗапечатленными сто разВ зрачках твоих прелестных глазВсе те ж слова: «Люблю тебя!»И слушать там хотел бы яОдну лишь песню, чтоб с рассветаДо ночи ею упиваться:«Люблю тебя! Люблю тебя!»И чтоб звучала песня этаВ мильонах нежных вариаций![1825]
СОН
Меня оставить все ж тебе придется,Но в этот час не обрекай на мукиИ, если в сердце верность остается,Не говори, прощаясь, о разлуке.Пусть в эту ночь пред сумрачным рассветомБлаженное мгновение промчится,Когда ж настанет время разлучиться,Вручи мне яд, прошу тебя об этом!Уста к устам приблизятся, а веки,Когда в них смерть заглянет, не сомкну я;И так блаженно я усну навеки,Твой видя взор, лицо твое целуя.И сколько лет спать буду так – не знаю…Когда ж велят с могилой распроститься.Ты, об уснувшем друге вспоминая,Сойдешь с небес, поможешь пробудиться!И, ощущая вновь прикосновеньеЛюбимых рук, к груди твоей прильну я;Проснусь, подумав, что дремал мгновенье,Твой видя взор, лицо твое целуя!Одесса, 1825
РАЗГОВОР
К чему слова! Зачем, моя отрада,С тобою чувства разделить желая,Души я прямо в душу не вливаю,А на слова ей раздробиться надо?Остынет слово, – выветриться может,Покуда к слуху, к сердцу путь проложит!Влюблен я, ах, влюблен! – твержу тебе я,А ты грустишь, ты начала сердиться,Что выразить я толком не умеюСвоей любви, что не могу излиться,Я – в летаргии; не хватает силыПошевелиться, избежать могилы.Уста мои от слов пустых устали;С твоими слить их я хочу. Хочу я,Чтоб вместо слов звучать отныне сталиБиенье сердца, вздохи, поцелуи…И так бы длилось до скончанья света,И вслед за тем продолжилось бы это!Одесса, 1825
ЧАС
ЭлегияЧас назад не спускала ты глаз с циферблата,Подгоняла глазами ты стрелок движеньеИ, сквозь шум городской, нетерпеньем объята,Узнавала знакомых шагов приближенье.О, единственный час! И мне вспомнить отрадно,Что еще чье-то сердце ждало его жадно.Этот час – моя пытка. Душою плененнойЯ кружил вкруг него Иксион возрожденный.Час настал – мне казалось, я ждал его вечно.Час прошел – вспоминать я могу бесконечно.Столько милых подробностей вновь оживало:Как вошел, как беседа текла поначалу,Как срывалось порою неловкое слово;Вызвав ссору. Потом примирение снова.Опечалюсь – причину в глазах прочитаешь,Просьбы есть у меня – ты их предупреждаешь…Есть еще одна – взглянешь, не смею открыться…Лучше завтра… Иль вдруг начинаю сердитьсяУлыбнешься, и я безоружен. ПороюЯ прощенья прошу, преклонясь пред тобою.Слово каждое, взгляда любого намеки,Мимолетную ласку, надежды, упрекиМелочь каждую в сердце моем сохраняю,Вновь и вновь пред глазами ее вызываю,Как скупец над казной, по червонцу добытой,Смотрит, сохнет и не наглядится досыта.Этот час меж былым и грядущим граница,Им открыл и закончил я счастья страницы.В серой мгле моей жизни, в сплетенье событийОн блеснул золотою единственной нитью.Шелкопрядом крылатым в ту нить я вцепился,Вил и вил себе кокон и в нем затворился.Солнце круг свой свершило в обычную пору.Снова пробил тот час. Где теперь ее взоры?И о чем ее мысли? Быть может, в ладонях,Нежит руку чужую и голову клонитНа чужое плечо, и с горячим волненьемВнемлет кто-то коварного сердца биеньям.Если б громом меня на пороге сразило,Разве это бы их хоть на миг разделило?Одиночество! Я от твоей благостыниОтвернулся в тот час, – так прими меня ныне!Как ребенок, приманкой на миг соблазненный,Возвращается к няне, иду, преклоненный.Будь ко мне благосклонно! Хоть счастье и манит,Хоть и трудно поверить, что снова обманет,Может быть, погашу я в себе это пламя:Я надеюсь на гордость и горькую память.О надежды! Теперь поискать бы покояСредь полей и лесов или в шуме прибоя.Час прогулки настал. Что ж я медлю, бессильный?Слышу, скрипнула дверь. «Не с письмом ли посыльный?»Снова письма ее положу пред собою…То хватаю часы, посмотрю и закрою…То бегу… Побежал и застыл у порога…Был тотчас… И привычна былая тревога.Так, отдавши земле существо дорогое,Полный смертной тоски, с наболевшей душою,Человек вдруг забудет на долю мгновеньяО потере своей. Так отрадно забвенье!Входит в дом… остановится, молча глазамиОбведет все кругом и зальется слезами.[1825]
РАЗМЫШЛЕНИЯ В ДЕНЬ ОТЪЕЗДА
Откуда эта горечь? Что со мной такое?Я снова возвращаюсь в стылые покоиИ одичалым взором, смутный и смятенный,Прощально озираю дружеские стены;Они глухою ночью и в часы рассветаВнимали терпеливо горестям поэта.Я подхожу к окошку, где стоял подолгу,Высматривая что-то тщетно и без толку,И отхожу, прискучив зрелищем проулка,И эхо в целом доме отдается гулко;Я двери отворяю и снова затворяю,И с маятником мерным шаги свои сверяю,И слышу – где-то шашель древесину точит;Видать, к своей подруге проточиться хочет.Утреет. Заждались настырные возницы.Что ж! Забирайте книги, вынесем вещицы.Пошли! Опальный странник, встречен без участья,Уеду восвояси без напутствий счастья.Пускай покину город, и пускай в тумане,К пришельцу безучастны, сгинут горожане.Пускай не огорчатся, всхлипнув простодушно,Мне, говоря по чести, слез ничьих не нужно.Так над раздольным лугом, золотым и щедрым,С увядшей ветки сорван нетерпеливым ветром,Цветок летит засохший, утлый и гонимый,И розы он коснется, пролетая мимо,И хочет вечно длить случайное свиданье,Но ветер засвистит и длит его скитанье:Так среди улиц шумных я, пришелец странный,Носил чужое имя, облик чужестранный;И многих дев прелестных занимал прохожий,На местных сердцеедов чем-то непохожий.Цветного мотылька поймают дети в полеИ, наигравшись всласть, кричат: лети на волю!Летим же! коли перья сберегли для лёта:Летим! И поклянемся не снижать полета!Когда-то, покидая отчую округу,И молодых друзей, и пылкую подругу,Я словно бы летел на рысаках крылатых,Мелькали меж дерев платочки провожатых;Я плакал! Слезы льет порывистая младость;А нынче стар я стал, и плакать мне не в радость.Смерть молодым легка. Мы уповаем святоОстаться жить в сердцах невесты, друга, брата;Но лживый свет познав, живет старик согбенныйИ свой провидит гроб, покинутый и тленный,И знает, что надежду тешить нету нужды…Довольно! Мне пора! Простимся, город чуждый!И с богом! Кто задержит гробовые дроги?Их не проводит взглядом путник на дорогеИ, воротясь домой, слезинки не уронит,Услышав, как бубенчик в дальнем поле стонет.К ЛАУРЕ
Едва явилась ты – я был тобой пленен.Знакомый взор искал я в незнакомом взоре.Ты вспыхнула в ответ, – так, радуясь Авроре,Вдруг загорается раскрывшийся бутон.Едва запела ты – я был заворожен,И ширилась душа, забыв земное горе,Как будто ангел пел, и в голубом простореСпасенье возвещал нам маятник времен.Не бойся, милая, открой мне сердце смело,Коль сердцу моему ответило оно.Пусть люди против нас, пусть небо так велело,И тайно, без надежд, любить мне суждено,Пускай другому жизнь отдаст тебя всецело,Душа твоя – с моей обручена давно.* * *
Я размышляю вслух, один бродя без цели,Среди людей – молчу иль путаю слова.Мне душно, тягостно, кружится голова.Все шепчутся кругом: здоров ли он, в уме ли?В терзаниях часы дневные пролетели.Но вот и ночь пришла вступить в свои права.Кидаюсь на постель, душа полумертва.Хочу забыться сном, но душно и в постели.И я, вскочив, бегу, в крови клокочет яд.Язвительная речь в уме моем готова.Тебя, жестокую, слова мои разят.Но увидал тебя – и на устах ни слова.Стою как каменный, спокойствием объят!А завтра вновь горю – и леденею снова.* * *
