ЯТ

Гид смутился.

– Я подумал… Они ведь всё равно никому не нужны… Они сумбурные, хотя и довольно приятные… но такие нестойкие… очень скоро пропадают, портятся, искажаются, забываются… подменяются более поздними…

– Да что же это? – гаркнули мы хором.

– Первые встречатления… – потупив глаза, признался Гид. – Впечатления от первых встреч…

«Интересно, – подумал я, – сколько раз могут появляться первые впечатления?» Впрочем, это зависит как от новизны места, в которое ты попадаешь, так и от перемен, произошедших за минувшее время в тебе самом.

– А что он нам дал? – Том продолжал вертеть в руках непонятное, полученное от приёмщика. – Что это такое?

– Валюта.

– ???

– Местная валюта, деньги, – повторил Гид. – Обычные деньги. Она сама по себе ничто, но за неё вы можете купить всё, что угодно. Как и любые деньги, впрочем: по сути они – лишь разноцветные кусочки бумаги, но за них можно приобрести всё желаемое. Или почти всё, – добавил он, немного помолчав и подумав.

– А как они называются? – спросил Том, вертя в руках разноцветные прямоугольники и квадратики с нарисованными на них лабиринтами, геометрическими фигурами и штрих-кодами.

– Ятики, – ответил Гид, несколько смутившись.

– От «Ярмарка Тщеславия?» – догадался я. – Когда я бродил по ярмарке прошлый раз, тогда денег ещё не было. Была одна сама ярмарка – как место для торговли – и торговали почти исключительно тщеславием. Сюда приезжало множество богатых вельмож, купцов, больших начальников. Все стремились друг друга обойти, переплюнуть, заиметь то, чего ни у кого не было, достать то, чего никому не досталось. И к каждому виду состязания полагалось иметь своё тщеславие. За этим строго, хотя и негласно, следили.

– Его привозили на возах! – подхватил Гид. Видно, он тоже хорошо помнил то время, и оно нравилось ему. Он мечтательно прикрыл глаза ресницами. – Большие возы, нагружённые с верхом… Кое-что волочилось по земле, пачкалось, портилось… но это ничего: всё подбирали, очищали и продавали – для мелких людишек.

Я согласно кивал.

– А теперь, – Гид вздохнул, – теперь ничего такого нет, или бывает очень редко. Но зато Ярмарка разрослась, построены и открыты постоянно действующие магазины, киоски, рестораны, гостиницы, госпиталь… Кстати, – прервал он сам себя, – вам надо пойти и устроиться в гостиницу… или у вас есть, где остановиться? – Он вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Он продолжил:

– Вряд ли за сегодняшний день мы сможем отыскать то, что вам нужно. Устроитесь, а потом продолжим поиски.

Предложение прозвучало деньльное – яснее светлого дня и чище льняной скатерти. Животрепещущие вопросы желательно решать днём, пока хорошо видно, как они трепещут. И не откладывать на ночь, чтобы не оттрепетали впустую.

Гостиница находилась рядом с огогогогороженной территорией Ярмарки – собственно, Ярмаркой являлось необозримо огромнейшее – ограниченное лишь горизонтом, но простиравшееся гораздо дальше – пространство, на котором размещались и гостиница, и госпиталь, и леса и поля, и горы, и много-много всего чего иного, чего мы пока не видели: Том вообще, а я частично. Гостиница находилась рядом с территорией того громадного базара, рынка, торжища, где, в основном, происходила непосредственная торговля. Но из её ограниченности не следовало, что торговать не разрешалось в ином месте: Ярмарка оставалась Ярмаркой, и на ней продолжали действовать её собственные законы.

Нам сразу предложили несколько комнат на выбор. Мы взяли двухместный: всё равно будем разговоры разговаривать, да и к чему разделяться? Вместе веселее.

Ни паспортов, ни иных документов у нас не потребовали – вместо бумажных формальностей мы сфотографировались в мо-ментальной фотографии (принадлежащей министерству обороны, зарегистрированной в местных правоохранительных органах и фиксирующей мыслительную деятельность) и наши удивлённые снимки навечно остались в гостиничном досье.

– А зачем это? – спросил я дежурного администратора.

– Практика показала, что фотографирование – наиболее эффективное средство, действующее одновременно в нескольких направлениях. Во-первых, мы сразу избавляемся от злоумышленников: они ни за что не хотят фотографироваться, даже если мы обещаем приплатить. Во-вторых, в случае ущемления интересов гостиницы можно сразу найти постояльца. И, в-третьих, подобная практика осуществляется в ваших собственных интересах. Бывало неоднократно, что кто-то на Ярмарке терял лицо, свой истинный облик – от неумеренных возлияний, например, да и от других причин… не будем ханжами, все мы люди, всякое случается. И лишь потому, что у нас осталась фотография, нам удавалось вернуть его. На Ярмарке случается разное…

Горничная проводила нас до двери номера и удалилась. Номер смотрелся неплохо, но мы его особенно не рассматривали – не за тем прибыли. С первого взгляда запомнились выходящие в просторную прихожую двери двух комнат: обширной спальни и не менее шикарной гостиной, в центре которой стоял стол, накрытый скатертью с двумя маленькими дырочками – скорее всего, от сигарет. Я решил непременно сказать о них администратору, чтобы нам не поставили в вину. Знаете, бывают случаи…

Наскоро разгрузившись, то есть сбросив рюкзаки и смахнув с ботинок дорожную пыль (ярмарочную решили оставить, всё равно сейчас снова осядет), мы собрались вновь выйти на улицу, но сначала решили вымыть руки: я всегда так делаю, входя в дом.

В туалете я с удивлением увидел стоящие в ряд три унитаза: гидроунитаз, электроунитаз и пневмоунитаз. И если с гидроунитазом все более-менее знакомы по домашней системе канализации, то пневмоунитаз, как позже пояснил Гид, происходил от слова «пневма» – дыхание, душа – по-древнегречески. То есть унитаз для души. То же самое и с электроунитазом: выполненный с учётом электрических процессов, происходящих в организме человека, уникальный унитаз предназначался для биоэнергетической оболочки человека, его астрального тела.

Таким образом, данный комплекс из трёх унитазов обеспечивал потребности трёх ипостасей человека, позволяя очистить не только тело, но и душу, а также электрическую астральную оболочку. Или, другими словами, тело, душело и астрело.

Вначале мы не хотели трогать своих съестных припасов – Гид пообещал показать потрясающий ресторан, – но потом, поразмыслив, решились: поставив рюкзаки в шкаф, наскоро приняли душ, и, несколько приободрившись, перекусили из остатков скоропортящегося рациона, оставив продукты длительного хранения в качестве НЗ – неприкосновенного запаса. После чего вышли на улицу немного побродить в окрестностях гостиницы. Провести лёгкую рекогносцировку и наметить план дальнейших действий.

Администратора на месте не оказалось; я оставил для него у дежурной записку, в которой предупредил, что в номере скатерть с двумя маленькими дырочками от сигарет, а мы не курим.

Из вестибюля стеклянные двери вели в пригостиничный ресторан. Пахло оттуда вкусно – несмотря на то, что мы неплохо подъели – и при случае мы решили ознакомиться со здешней кухней поближе. Но пока нас манила Ярмарка. Не есть мы сюда приехали, а быть. Быть-побывать.

– Мы вас не очень затрудняем? – вежливо спросил Том остававшегося в вестибюле Гида. – Конечно, когда мы наберёмся опыта, мы не станем вас мучить обычными познавательными прогулками и будем действовать более целенаправленно…

– Опыта? – изумился Гид. – Вы хотите набраться опыта?

– А что, разве нельзя?.. – в свою очередь изумился Том, а я принялся лихорадочно вспоминать: «Опыт – сын ошибок трудных…», «На ошибках учатся…» нет, это не то… «Повторение – мать учения…» Может, всё дело в степени родства? Но видимой связи я не нашёл и потому оставил попытки разобраться в их генеалогии. Для этого, как недавно заметил Том, надо обладать гениальностью. Или чем-нибудь подобным. По генезису аналогии…

– Ну что ж, пойдём, – после некоторых раздумий произнёс Гид. – Если вы не хотите есть, поищем то, зачем вы сюда пожаловали… хотя бы здесь…

– В этой забегаловке? – удивился Том.

– Зато какая вывеска! – возразил Гид.

Глава 7. «Пища для ума»

«Пища для ума» – гласила вывеска. Украшенная затейливыми завитушками, невесомая, как бы парящая в воздухе, она вызывала ощущение чего-то пустого и легкомысленного. Да и название показалось мне слишком тенденциозным. Да и звучало оно слишком громогласно: вывеска была ещё и звуковая.

– Ну что, зайдём? – оглянулся я на Тома.

– Давай попробуем, – начал размышлять Том. – Ведь пища для ума – это мысли. Вдруг среди них… – Том сначала обрадовался, однако возможность увидеть собственную мечту поджаренной на сковородке несколько охладила его. И тем быстрее он устремился внутрь: а вдруг она не успела зажариться? Или не успели съесть? И тогда её можно будет вернуть!

Мы вошли. К нам тотчас подскочил разбитной официант, одетый в национальное платье, и, рассыпая комплименты, которые мелкими шариками отскакивали от пола, выбивая невообразимую дробь, проводил нас к столу. Комплименты прыгали в разные стороны и нас не задевали.

Проходя мимо двух боровообразных мужчин, сидящих под финиковой пальмой (финики уже созрели, судя по внешнему виду сидящих с перемазанными щеками, обрывающих их прямо с дерева), я услышал шипящие слова левого едока: «Не мечите бисер!..» Хотел ему ответить как-то достойно, да не нашёлся. Может, потом найдусь. Хотя бы так: «Но я же не вы – я из Женевы».

Усадив нас за стлик – такой маленький, что буква «о» в нём не поместилась, и поэтому он не был круглым, – официант лукаво наклонил голову и, хитро прищурив левый глаз, вполголоса произнёс:

– Фирменное… подавать? Только для вас…

– Ну, раз для нас, какие вопросы? Подавайте, – солидно ответил я, а Том чуть не заорал, опережая меня:

– Обязательно!

«Фирменное… что у них может быть фирменное?», – принялся размышлять я. Неевклидова геометрия, скажем? В собственном соку… Или апории Зенона – на вертеле, с лучком, помидорами и перчиком. А может, философская проблема соотношения бытия и сознания с новым взглядом со стороны в качестве приправы? С изнанки?

Ожидая заказ, я обратил внимание сначала на самое ближайшее, на стлик. Был он неправильной формы, но треугольным. И на четырёх ножках: три ножки по углам, а четвёртая бродила под поверхностью стола и что-то задумчиво напевала, обходя наши колени.

Она являлась подвижной точкой опоры, как пояснил позже официант, когда мы посетовали на неправильное поведение четвёртой ножки.

– Она играет очень важную роль, – сказал он, когда появивился с заказом, – подобно роли пятого колеса у телеги и пятой ноги у собаки. Несёт основную смысловую нагрузку. Иначе она не нужна: нет смысла.

– Ну, роль пятой собачьей ноги я знаю, – солидно протянул Том и процитировал наизусть малоизвестную «Балладу о пятой собачьей ноге». Официант выслушал её с благоговением. Оно было переброшено у него через руку. Мягкое такое, белого цвета. Тщательно отутюженное.

В ожидании официанта наш интерес переключился на посетителей. Перебросился, подобно тумблеру, из одного положения в другое. Хотя, учитывая количество посетителей, его можно было уподобить шаговому искателю. Или пакетному переключателю телеканалов.

К сожалению, с того места, где мы сидели, трудно было рассмотреть, что едят другие. Да и нехорошо подсматривать… не неудобно, а некрасиво, не принято в правилах хорошего тона. Но поскольку мы находились не в них, мы этим занимались тоже. И то, что я видел, давало мне возможность интерпретировать увиденное по-своему: помогала фантазия. Может, мои предположения не совсем соответствовали действительности, но я продолжал предполагать: мне нравилось давать нагрузку мыслительному аппарату, пищу уму – не затем ли и дали ресторану такое название?

Вот толстяк за столиком слева, склонившись над тарелкой, безуспешно старается раскусить небольшую теоремку. Его визави уже разжевал подобную, и теперь показывает соседу язык, на котором она лежит в разжёванном виде.

За соседним столиком юная дама (или же юно одетая – я не мог рассмотреть её лицо: проклятая близорукость!) держит острыми зубками коричневую плитку. Шоколад? Нет, поднимай выше: скорее всего, бином Ньютона, или же понятие о бесконечности. Да, трудновато будет. Кусочек от бесконечности не откусишь, придётся глотать целиком.

А что жуёт лысый справа? – сидящий, а не облысевший. Цилиндр рядом, на полу, сам в смокинге. Уж не теория ли относительности? Вроде мелькнуло нечто похожее на формулу E = mc2… или мне показалось?

Но тут появился официант. Он нёс что-то широко шкварчащее, буйно дымящееся в большой чугунной сковороде.

– Вот, – ловким жестом он поставил сковородку на стлик и отсупил в сторону. От сути. Супа-то здесь не было.

– Что это? – спросили мы с Томом. Хором, как будто сговаривались. Но запах, шедший от сковородки, вразумил меня: к столу подали жареные анекдоты. На собственном сале.

– А нет ли чего-нибудь другого? – попросил Том, глядя на официанта, и пояснил: – На закуску.

Официант фыркнул и принёс свежих фактов. Однако факты оказались довольно сухими, и мы попросили их чем-нибудь размочить. Пока официант бегал за требуемым, мы продолжали рассматривать посетителей. Теперь, когда мы знали примерное меню, увиденное воспринималось по-иному. После анекдотов я другими глазами (как будто они могли у меня появиться!) смотрел на посетителей ресторана.

Усатенький дядечка через столик напротив одну за другой съел три газетные «утки» под сложным соусом. Он смаковал их: отрывал крылышки, внимательно осматривал, оглядывал, огладывал и обсасывал. Короче – обсмаковывал. Все три он съел вместе с костями – ни одной не выплюнул. А может, в них не встречалось костей? То есть были они бесхребетными.

– А где гарантии? – сурово обведя окружающих взглядом, спросил он.

Принесли гарантии, и дядечка принялся уплетать от их, запивая красным вином, а чем оно являлось, я не разобрал с далёкого расстояния.

Его сосед пил такое же вино, попросту закусывая копченовостями. Потом, отвалившись и сыто цыкнув зубом, спросил официанта:

– Поострее ничего нет?

– Есть хреновости, – склонился над ним официант, – но не очень свежие.

– Ничего, ничего, давайте! – согласился посетитель.

Ещё один толстячок сидел, откинувшись на спинку кресла, и переваривал впечатления. Какие впечатления он поглотил, о чём и от чего, я не знал. Но то, что переваривал он именно впечатления, я знал – потому что услышал, как он произнёс, поглаживая живот: «Ох, как же глубоко они сюда впечатались!».

– Опыта не желаете испить? – вкрадчивый голос возник рядом с нами. Мы даже не обратили внимания, кому он принадлежал – нашему ли официанту, или же затесавшемуся бродячему разносчику. Правда, в солидные заведения со своим товаром не пускают, но тут порядки могли быть совершенно иными.

– О! Это как раз то, что нам надо! – восторгнулся Том.

Отхлебнули.

– Горчит чего-то, – поморщился Том. – Горький опыт.

– Сахарку добавьте. Или со сливками.

Том отхлебнул ещё глоток, потом погрустнел.

– А вообще-то плохо всё это.

– Что? – уточнил я.

– Да хотя бы это, – он качнул вверх чашку. – Опыт. Выпил – и имеешь. Никаких усилий прилагать не надо, никаких стараний… Раз – и готово. Да и другое…

– А если люди иначе не могут достать того, чего им не хватает? А вообще-то ты прав, конечно. Может быть и прав.

Кто-то, сидящий позади нас, услышал мои слова и усмехнулся, но мы не заметили ни его самого, ни его лица, ни усмешки. Я увидел только отсвет усмешки, пробежавший по потолку по направлению к открытой форточке.

И снова осмотрелся вокруг. Кое-кто, подобно нам, тоже набирался опыта. Некоторых слегка шатало: вероятно, опыт оказался слишком крепким. Или же слабым – человек. Перебрал…

Некоторые наливались обидой – зачем? Ещё один, чуть подальше – страданием. Нет, чтобы излить… Или изливают в ином месте?

Том тоже подивился:

– Вот мазохисты… Самобичеватели…

На стене у стлика висело объявление: «Кикать, микать и бикать – нельзя!»

– А это что? – спросил Том.

Гид улыбнулся.

– Это знают только самые маленькие дети. Спросите их.

– Спросим обязательно, – сурово сказал Том.

В ресторан вошёл пират с чёрной повязкой на глазу и с флагом «Весёлая Рожа» в руках – со скрещёнными кистями… колонковыми, из колонок жёлтой прессы. Возможно, пират был тот самый, которого мы встретили в павильоне сильных чувств, но я не запомнил лица, потому не могу сказать наверняка.

Я вообще-то не большой специалист по пиратам и вряд ли отличу одного от другого, особенно если у обоих будет чёрная повязка на глазу. А если ещё оба окажутся бородатыми… недаром есть пословица: «Похожи друг на друга, как два бородача». А может, и нет пословицы… Скорее всего, их брехантина припылала из рейса, и экипаж отдыххает (ну, не нравится им отдыхать – все трудоалкоголики!) на берегу, балдеет: с пылу, с жару – с корабля на балд.

– Два йо-хо-хо и бутылку рому, – заказал пират.

Принесли йо-хо-хо, похожее на жареный слоновий хобот, уложенный кольцом на блюде.

– А ром, – сказали ему, – в другом месте.

Тот ничуть не обиделся и достал бутылку из кармана широченных штанов. Видимо, это место и имелось в виду, поскольку было легко заметным, свободно видимым.

После случая с пиратом я с удвоенным любопытством заразглядывал окружающих. Очень заразительное занятие, рекомендую.

Попутно прочёл и меню, хотя самое интересное – знаю по вновь обретённому опыту – содержится вне его.

Том решил заказать пикантность: очень уж пикантно звучало. Но оказалось, что пикантность в чистом виденьи не подавали, а она содержалась только в соусе «пикан», но зато соус «пикан» состоял исключительно из пикантностей. Толчёных и разведённых на уксусе. Такие вот парадоксы меню.

На финал официант предложил шутку, снабдив её изрядной долей иронии.

Том попросил пощады, но ему не дали: хотя она и значилась в меню, но отсутствовала в наличии.

А я решил провести эксперимент сосответствия звука и буквы и заказал безвкусицу. Долго жевал, посасывая, да так и не понял, что же я жую? И, самое главное, в чём она содерожалась: в театральной постановке, кинофильме или эстрадном выступлении? Или же универсально – во всех трёх видах искусстества? Была ли она пропитана универсальностью? Универсальной сальностью? Уникальной верстальной сальностью? Унитарной унитазной кальной… Тьфу! Унисакральностью…