ЯТ

Том сжал кулаки:

– Я тоже хочу познакомиться с ним поближе… или познакомить мой кулак с его носом!

– Неужели вы думаете, что можно что-то сделать кулаками? – удивился Гид. – Даже с добрыми намерениями.

– Гвоздь забить… – пробормотал я.

Гид услышал.

– Рука-молот? Да, это возможно.

– Нет, я пошутил. Просто мой юный друг (Том недовольно поморщился) потерял вкус к жизни, или жизненный интерес… В общем, нечто подобное. И теперь хочет найти и вернуть потерянное.

– Понятно… – пробормотал Гид.

И Мечту, – подал голос Том. – А вообще-то мы пришли сюда, как всегда в сказках: за счастьем.

«Браво, Том! – подумал я, – с должной дозой иронии… но правду. И ничего, кроме правды».

– Может, вы нам подскажете какое-нибудь частное детективное агентство? – спросил я. – Чтобы поискали Томов эСЖэ…

Гид молча пошевелил губами, словно трудно соображая.

– Так, я понял, откуда, куда, и зачем идти… Но учтите: из всего, что вы увидите, из всего, что продаётся, могут встретиться не только истинные понятия, но и подделки. Иногда их гораздо больше половины. А если учесть, что сама видимость обманчива, то… То есть на самом деле вы видите одно, а по сути оно не совсем то, или совсем не то, что вы видите. Чаще именно так и бывает.

– Как же различать их? – спросил Том.

– Опыт нужен. И глаза. Думать тоже надо.

– Мыслеглаз… – пробормотал я, но меня никто не услышал. И хорошо.

– Пойдём? – просто предложил Гид, кивнув.

Мы двинулись вслед за Гидом.

Чисто внешне окружающее очень напоминало восточный базар. Или блошиный рынок. Или праздничную ярмарку. Или блошиный рынок на восточном базаре во время праздничной ярмарки – пожалуй, самое точное определение.

Мы прошли мимо длинных прилавков, за которыми стояли продавцы, разложив перед собой образцы товаров, основная масса коего лежала под прилавками в мешках, ящиках, чемоданах и коробках. Образцы лежали по-разному – красиво или некрасиво, в зависимости от вкуса владельца и совпадения или несовпадения его представления о красоте с нашими.

Мы прошли мимо длинных ларьков, где товар размещался в витринах за стеклом или под парниковой плёнкой.

«Учитывается ли парниковый эффект? – подумал я. – И сказывается ли на качестве товара?»

Мы прошли мимо крытых павильонов – открытых и закрытых на замок; больших и небольших магазинов в виде пассажей, вернисажей и многоэтажий.

На некоторых торговых местах товар валялся грудами на земле, и продавцы стояли над ним, как над душой.

Покупатели бродили, ходили, прогуливались, прохаживались, дефилировали, вышагивали, фланировали, перемещались (если хотите узнать, что ещё, возьмите синонимический словарь и просмотрите весь список) между рядами продавцов и товаров. А также протискиваясь поперёк, внося сумятицу и вызывая лёгкую перебранку – что, очевидно, делали специально, в угоду своим целям. Однако их поведение устраивало и продавцов: некоторые, я видел, хватали и сумятицу и перебранку – и прятали в опустошённые мешки и ящики. Мешки после этого раздувались, а ящики… ящики просто становились тяжелее, на вид.

Покупатели разглядывали то одно – товары, то другое – продавцов, то третье: друг друга. Иногда чаще всего. Потому что уж чего-чего, а подобного добра на Ярмарке хватало с избытком!

Места Ярмарка занимала много: сколько охватывал глаз, а остальное скрывалось за павильонами и магазинами, а уж сколько скрывалось, оставалось неясным – может, и побольше, чем охватывал глаз.

Но имелось здесь ещё кое-что, чего никогда не встречалось ни на колхозном рынке, ни на блошином, ни на восточном базаре, ни тем более на вернисаже, но что всегда, постоянно присутствовало на старинных российских ярмарках: бродячие разносчики-офени. Они ходили среди покупателей и предлагали свой товар – громко или тихо, в зависимости от характера товара и разносчика.

– Приветы, приветы, горячие приветы! – громко расхваливал один торговец.

Том удивился:

– Неужели они есть на самом деле?

– Но вы же видите, – показал Гид, одновременно подзывая разносчика.

Тот подошёл. На большом прямоугольном лотке лежали такие же прямоугольные пирожки, или булочки, с поджаристой румяной корочкой.

– Так это пирожки у вас приветами называются? – разочарованно спросил Том.

– Да нет же, – спокойно отвечал Гид, – это приветы. Ими не насытишься. Хотите попробовать? – Он обратился к торговцу: – Два тёплых, пожалуйста. Сам понимаешь: лето – не зима. – Он сунул что-то разносчику в руку и вручил по булочке нам.

Том откусил кусочек.

– А как же… – произнёс он растерянно, глядя на пустую ладонь, из которой пирожок исчез едва ли не раньше, чем Том поднёс его ко рту.

– Но это же не пирожки! Это приветы, – повторил Гид.

– А зачем они?

– Чтобы человеку стало теплее и светлее.

– А-а… – сначала увял Том, но потом приободрился. – Действительно, теплее. И в глазах вроде как ясность появилась.

– Вот и хорошо! – обрадовался Гид и у него даже уши немного покраснели. – Я специально выбирал для вас самые светлые.

– А чьи это приветы? – спросил Том, видимо, вспомнив мультфильм «Привет для удава».

– Ничьи, – замотал головой Гид. – Вернее, ничьи, пока у разносчика. Как только я купил их, они стали моими, и я передал их вам.

– Спасибо, – сказал Том. – Но вы их купили, а за что?

– Ну, это мелочи, – смутился Гид.

– Нет, – заупрямился Том, – а вдруг и мы захотим купить что-то на Ярмарке. Чем тогда будем расплачиваться?

– Всё зависит от того, что вы покупаете, – начал объяснять Гид, продолжая вести нас вдоль рядов.

Мимо нас прошёл разносчик, протяжно произнося:

– Меняю обожание на прочную привязанность!..

– Вот, слышите? – подхватил Гид. – Подобное случается каждый раз: что-то меняется на что-то. Но, конечно, часто бывают нужны и деньги. Иногда – очень нужны.

– Деньги? Какие деньги? Где их взять? – засыпал Том Гида вопросами так, что тому пришлось отряхиваться.

– Есть места, – протянул Гид раздумчиво. – Вы можете, например, сдать в скупку то, что вам не нужно… помочь кому-нибудь… порой это хорошо вознаграждается… Да мало ли есть возможностей заработать, если есть желание… – он умолк.

– А что мы можем сдать в скупку? – недопонимающе спросил Том, – разве мобильник…

– Нет, это совсем другая скупка: приёмный пункт… Кстати, пойдём туда, раз вам всё равно, или неровно… («Не ровен час», – пробормотал я.) Словом, так или иначе, нужны деньги, а там посмотрим, что вы можете предложить.

Пока они разговаривали, я попробовал доставшийся от Гида привет. Том прав: неплохой парень этот Гид! Привет был очень радушный – радостный и воздушный.

Мы двинулись по рядам. Хотели пройти просто так, а оказалось – просто невозможно. Проблема заключалась не в большом количестве покупателей, нет, нам не приходилось проталкиваться сквозь них и ни даже между.

Нас останавливало разительное несоответствие внешнего вида товаров с содержанием – и нашим пониманием его. Скажем, вид товара хорошо знаком – пирожки, оказавшиеся приветами, – а чем он является на самом деле? Чем является то знакомое, что встречалось на прилавках, в лотках офеней, в витринах магазинов?

Это занимало нас больше всего, заставляло подолгу задерживаться у прилавков, рассматривать товар и расспрашивать продавцов.

Тома привлекли цветы. Самых невообразимых форм и различнейших расцветок. Они лежали на прилавке, стояли в банках с водой и произрастали из керамических горшочков с землёй.

Том очень любил цветы, и его магнитовенно притянуло к прилавку. Он рассматривал лепестки, любовался формой венчика, переливами красок на лепестках и извивами стеблей. Он казался буквально заворожённым, или замороженным – мне показалось, что между ним и прилавком намёрзла огромная сосулька, которая и не отпускает Тома.

Старичок-продавец, ласково улыбаясь, смотрел на него, излучая саму доброжелательность… и что-то ещё, непонятное мне.

А Том ничего не видел и не слышал, он весь ушёл в запахи, превратился в огромный нос, до которого гоголевскому было расти и расти.

Тома следовало срочно спасать. В своём любовании цветами он дошёл до того, что начал подсчитывать количество лепестков, тычинок и пестиков (тысячилепестиков)!

Кашлянув в кулак, я шагнул к прилавку и спросил старичка, одновременно ткнув Тома локтем в бок – чтобы он дёрнулся, обломив сосульку. Конечно, мой тычок был весьма невежливым, но я боялся, что иначе Том не услышит. Он казался мне похож на лапутянских учёных, которые, по Свифту, так уходили в научные размышления, что их приходилось регулирно (регулировать регулярно) хлопать то по ушам, то по губам, чтобы знали, когда следует говорить, а когда – слушать.

– Что продаёте? – мой вопрос звучал настолько банально, что я даже застыдился. Но я знал, что он ответит.

– Ложь, – спокойно ответил старичок, продолжая лучезарно улыбаться. Ничто не дрогнуло в выражении лица, но задрожали тени банок на прилавке, тени от улыбки. Да и что могло дрожать в лице? Глаза не на стебельках, ничего противозаконного он не совершал. Товар как товар.

На Тома будто вылили самую большую банку воды из стоящих на прилавке.

– Что-о-о-о? – переспросил он, оглядывая новым взглядом находящийся перед ним товар. Я бы сказал: свежим взглядом. Ещё бы: после того, как на тебя выльют большую банку воды, взгляд поневоле посвежеет.

– Ложь, – так же спокойно повторил старичок, – желаете купить? Могу рекомендовать следующие сорта…

Старичок показывал себя мастером своего дела, а за работой настоящего профессионала наблюдать всегда приятно.

– Давно этим занимаетесь? – спросил я, кивнув на прилавок, но не показывая пальцем, чтобы не обнаружить свою невоспитанность, каковой, впрочем, не имелось – не только за душой, но и в наличии. Так что зря я опасался: нельзя обнаружить то, чего нет.

– Давненько. Почитай, всю жизнь.

– А как у вас получаются… разные, – спросил Том.

– Селекционирую, скрещиваю, вывожу новые сорта. Вот ета, – старичок поправил лепестки тыльной стороной ладони, – махровая. Моя гордость: пять лет выводил.

Ложь букетилась по сортам. Большие букеты, подобранные со вкусом на помойке, хорошо отмытые, с капельками вкусовой воды, привлекали взгляд. Каждый – по-особому. Каждый букет привлекал каждый взгляд по-особому.

– Красивая, – вздохнул Том.

– Ещё бы! – подхватил старичок. – На то и ложь.

И я невольно залюбовался одним букетом.

– Нравится? – старичок перехватил мой взгляд: – Этот сорт называется «откровенная».

– А ещё какие есть? – поинтересовался я. Больше для Тома, не для себя.

– Вот «невинная», – старичок показал на нежно-розовую, – это «грубая», – лепестки точно вытесаны топором, выглядят массивными, и, казалось, звенят на ветру. – Ещё «злая», – с колючками и листья как у крапивы. – «Привычная», – пыльные серые цветочки. – «Незаметная» или «неявная», – мелкая зеленоватая травка. – «Бойкая», – беспрестанно колышущиеся красные шарики. – Есть ещё «бессмысленная», – вяло опущенные лепестки, – «беспардонная», «наглая», «ранняя», – он указывал рукой.

– А «гнусная» у вас есть? – спросил я, чтобы хоть немного прервать россказни.

Старичок показал молча. Я посмотрел, и меня передёрнуло, чуть не стошнило. Какая гнусь!

Я глянул в сторону, чтобы избавиться от впечатления «гнусной», и ещё одна, а именно «беспардонная», привлекла мой взгляд. Чего-то ей не хватало, что-то в ней выглядело не так … не то в количестве лепестков, не то пестиков, не то тычинок, не то в их форме…

Я присмотрелся… Так и есть! – в ней и в самом деле не было пардонов. Ни в ней, ни в самом её деле.

– Тут ещё вот что, – засуетился старичок, не желая терять возможных покупателей. Видя, что мы, хотя ничего и не покупаем, всё же не уходим, он схватился за букеты и принялся набирать из нескольких один. Закончив работу, протянул его нам, но что это? – вместо букета он держал в руке всего один цветок; очень большой, правда, но один.

– Вот так из множества маленьких лжей получается одна большая. Закон природы.

– А как тогда «у лжи короткие ноги»? – поинтересовался я.

– Так это же идиоматическое выражение, – пояснил старичок, и, поняв, что мы раскошеливаться не собираемся, разочарованно спросил:

– Значит, брать ничего не будете? Жаль. Есть уникальнейшие экземпляры – вот, например, «сенсационная», – и он указал на что-то пышное и расфуфыренное, торчащее в разные стороны.

– А… «статистики» у вас нет? – спросил я, вспомнив известную анекдопоговорку, грозящую стать анекдопословицей: «Есть три вида лжи: обыкновенная ложь, гнусная ложь и статистика», – и бросил последний мимолётный взгляд на «гнусную»… Бр-р-р!

– Нет, «статистики» нет, – грустно сказал старичок, – никак не удаётся вывести. И дустом опыляю, и керосином брызгаю – и всё впустую… не выводится.

– Не тот выводок… – пробормотал я.

Сбоку на прилавке лежала большая грязная тряпка – как будто кусок сетки, или же со свисающей бахромой. «Должно быть, вытирает прилавок, – подумал я, но на всякий случай решил уточнить и поинтересовался:

– Это, должно быть, инвентарь?..

– Брехня, – брезгливо скривился старичок, – сосед попросил продать. У него её… навалом.

– А правды у вас нет? – спросил я. Просто спросил, без всякой задней мысли – даже не вспомнив бесчисленных некрасовских, чернышевских и прочих «шестидесятников» девятнадцатого века, часто отправалявших своих героев «за правдой» – не то в самом деле отправлявших, не то дурака валявших. И попутно подивился регулярности повторов событий и ситуаций: в шестидесятые годы двадцатого века, как и в шестидесятые девятнадцатого, люди одинаково стремились к правде. И одинаково её не находили.

– Правды нет, – покачал он головой, – ни у меня, ни где-либо на Ярмарке… Да и в жизни, знаете ли… Исчезающий вид. Возможно, где-нибудь далеко, на горах, в лесах… на заброшенных мельницах, в пещерах… вдали от шума городского…

Мы отошли от старичка. Впрочем, к нему обратились покупатели, и он сразу потерял к нам интерес. Я заметил: Гид украдкой подобрал интерес и сунул в карман. Зачем? Значит, нужно…