В семнадцать мальчишеских лет

Было смешно смотреть на испачканное землей юное Полино лицо, на карие, с золотинкой глаза и представлять, что Поля когда-нибудь будет «старенькой».

— Нам нельзя стареть, большевики должны быть вечно молодыми, душой, — полусерьезно-полушутливо высказался Виктор.

— Бо-ольшевик, — удивилась Поля, состроила уморительную гримаску и серьезно спросила: — В кого же ты такой уродился? — Неожиданно провела ладошкой по его щеке, оставив след от земли. Громко рассмеялась, бросилась бежать. Он хотел поймать ее, но застеснялся, вынул платок, стал оттирать щеку…

Виктор не знал, что в день отхода красногвардейцев Поле тоже приказали связаться с Теплоуховым.

В следующий приход Виктор назвал руководителю подполья ребят, вошедших в его боевую десятку. Иван Васильевич щурил глаза от косых лучей заходящего солнца, неторопливо выспрашивал о каждом: из какой семьи, кто его друзья, не болтлив ли случаем?

Они сидели во дворе дома на Петровской улице. Теплоухов прутиком, словно указкой, чертил на земле замысловатые фигуры. Глядя на них со стороны, можно было подумать, что сидят учитель с учеником и первый тщательно объясняет другому какую-то сложную задачу. Иван Васильевич решился на первых порах встречаться почти открыто. Осторожный во всем, что касалось конспирации, он и здесь все тщательно взвесил, продумал. Виктор занимался в училище, а сам он по образованию техник. Паренек всегда может сказать: приходил расспросить о работе.

Многое успел повидать и пережить Иван Васильевич, несмотря на свои тридцать пять лет.

Кушва, Екатеринбург… Уральское горное училище, студенческие тайные сходки, встречи с революционерами-профессионалами… С последнего курса Ивана исключили как неблагонадежного. В то время — а шел тогда 1905 год — таких «неблагонадежных» на Руси становилось как грибов после дождя.

Виктор живо представлял, как Теплоухов с трудом, в донельзя прокуренных вагонах добирался до Питера, мыкался там на Васильевском острове, перебиваясь с хлеба на квас, а через два года его этапом отправили в ссылку.

Потом опять Екатеринбург, Кушва и неожиданно — Брянские рудники в Екатеринославской губернии. Там Иван Теплоухов работал горным техником вплоть до февральской революции. А вскоре, неожиданно для многих — для тех, кто видел только внешнюю сторону его жизни, — стал заместителем председателя исполкома Лозово-Павловского района. В июне 1917 года Теплоухов едет в дорогой его сердцу Питер с мандатом делегата I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов.

— А потом… Что было потом, долго рассказывать, Витюша. Ты грамотный, понимаешь, что работать приходилось там, куда направляла партия. Словом, попал я, наконец, сюда, к тебе в лапы, — шутливо закончил Иван Васильевич, а сам чему-то грустно улыбнулся: не то растрогали его воспоминания, не то он подумал еще о чем-то, пока недоступном Виктору.

— Ребята отыскали три винтовки, знаете, там, у железнодорожной выемки, где шли бои. Новые винтовки.

— Это хорошо, — похвалил Теплоухов, продолжая чертить на земле замысловатые фигуры.

Встрепенувшись, Иван Васильевич отбросил «указку». Вместе с ней словно расстался с какими-то своими думами, бросил беглый взгляд по сторонам и, понизив голос, сказал:

— В твоей десятке, говоришь, есть заводские хлопцы. Значит, будем действовать через них. А теперь вот что: напиши-ка обращение к рабочим завода.

— Я?

— Потише говори, — насупил брови Иван Васильевич и жестко повторил: — Ты должен написать листовку.

— Я… я не смогу, — смутился Виктор, — я никогда не писал.

Теплоухов взглянул на Виктора и уже мягче сказал:

— Понимаешь, мало, очень мало у нас сейчас грамотных людей. А ты с образованием. И ничего особого от тебя не требуется, надо только рассказать правду. Еще раз поговори со своими заводскими ребятами, подскажут, что наболело. Тяжело сейчас народу, кругом расстрелы, грабежи. Люди веру потеряли в справедливость, а мы им скажем: жива Советская власть, и она победит. Обязательно победит и восстановит справедливость! Если на первый раз получится коряво — не беда. Понял? Считай это своим боевым заданием.

Боевое задание… Виктору по ночам снились налеты, когда он и его товарищи тайно пробираются к расположению врага с револьверами в руках, с бомбами в карманах… Взлетают вверх склады боеприпасов, в панике разбегаются солдаты, а отважные мстители бесследно исчезают, чтобы завтра нагрянуть в другом месте.

Он даже тряхнул головой, будто отгоняя видение. И когда Иван Васильевич, как о решенном, спросил: «Ну что ж, по рукам?», — Виктор от необычности такого обращения почти механически ответил:

— По рукам! Я постараюсь.

На прощанье Иван Васильевич посоветовал не забывать, что среди заводских много бывших крестьян, что это люди, в среде которых зреет стихийный протест, но по темноте своей и малограмотности они плохо разбираются в текущих событиях.

— В нашем городе к тому же сильно влияние эсеров. Сюда наезжали, знаешь, кто? Сам Чернов и другие матерые их предводители. Они умеючи ловят на свой «революционный» крючок простодушных. А мы будем шаг за шагом отвоевывать рабочих. — Иван Васильевич легко поднялся с бревен.

— Желаю удачи!

Вечером, когда домашние улеглись спать, Виктор стал набрасывать текст листовки. Писал, перечеркивал и вновь писал. Склоняясь над листом, он видел измученные лица мастеровых, слышал суровый, ожесточенный голос дяди Антона, которого дома ждала измотанная нуждой жена и голодные ребятишки… Закончив, переписал набело и еще раз перечитал:

«Товарищи рабочие!

К вам обращаемся за помощью. Убедительно призываем вас проникнуться чувством гражданского долга, почувствовать судьбу наших завоеваний, судьбу наших надежд на будущее.

Товарищи, иные из вас по малодушию отошли от борьбы, отрекаясь таким образом от своих же товарищей, крепких и сильных духом. Пора взять нам в свою мозолистую руку пролетарский меч и помочь своим братьям, которые бьются за революцию, истекают кровью на полях сражений. Не ждите добра из рук белогвардейцев. Их руки — руки палачей — обагрены нашей кровью, и каждый день их владычества будет еще одним днем преступного правления. Да здравствует власть рабочих и крестьян!»

Корнилий Жабин

Летний день затухал. Прощальные лучи солнца, разрезая широкую гладь городского пруда, тонули в его глубине. Из заводских труб, разрушая тихое очарование теплых красок, валили клубы дыма. Медленно и мрачно тянулись они к вершине горы Косотур, окутывали раскидистые сосны и лиственницы, гасили их медный блеск.

По берегу, прихрамывая и часто одергивая полы короткого пиджачишка, шел Ушастый. Миновал завод, поднялся по косогору, нырнул в темный переулок. У покосившейся избенки с двумя подслеповатыми, давно не мытыми окошками замедлил шаги. Прошел мимо, вернулся. На улице — ни души. Ушастый с необычной для него прытью юркнул в калитку, без стука отворил дверь в сени. В темноте зацепился ногой за ведро, оно загремело, покатилось в угол.

— Кто там? — послышался голос Жабина.

— Не извольте беспокоиться, Корнилий Иннокентьевич, это я, — торопливо, с подобострастными нотками в голосе проговорил Ушастый.

Корнилий Жабин валялся на кровати. Нательная рубаха расстегнута, маслянистые волосы на голове спутаны. Младший наблюдатель только что проснулся — он отдыхал перед выходом на службу.

Ушастый безмолвно извлек из-за пазухи завернутую в тряпицу селедку, бутылку самогона, положил все это добро на круглый хозяйский стол.

— Опять зелье приволок, — притворно-сердитым тоном проворчал Жабин, поднимаясь с кровати. Затем зевнул и торопливо, словно отмахиваясь от мух, перекрестил рот. Натянув штаны, вышел в сени, сполоснулся из ковшика, по пути прихватил крупную луковицу.

Выпили по первой. Жабин с хрустом закусывал, причмокивал бледными тонкими губами. Дряблая, с красными прожилками кожа на его лице порозовела. Он крутнул головой, уставился на Ушастого:

— С чем пожаловал, господин хороший, докладай.

— Так что, Корнилий Иннокентьевич, — начал Ушастый, — брожение у нас, толкутся людишки, робят только из-под палки.

— «Брожение»… — передразнил Жабин. — Паршивый ты рыбак, вот что я тебе скажу. — Младший наблюдатель в этот момент явно старался походить на своего начальника прапорщика Феклистова. — Без тебя не знаем, как же. Нам идейные нужны, понял? И-де-ейные!

— Как не понять, Корнилий Иннокентьевич. Все как на ладони ясно. Я намедни заприметил одного хлыща. Пришел быдто на прогулку, а сам по сторонам так и зыркает, так и зыркает. Такой уж чистенький да гладенький, быдто господских кровей. Ан, меня не проведешь, не-ет… — Ушастый многозначительно погрозил пальцем, потянулся к бутылке.

— Ну, понес околесицу! — оборвал его Жабин. — Говори толком, а то опять в жмурки начал играть.

— Про Геппа сказываю. Отец евоный мастером у нас, а сам-то сынок сволочной. Ученый, стало быть. Вот бы ему хвост прищемить.

Жабин насторожился: это уже интереснее. Вообще-то он не очень надеялся на способности Ушастого, держал его лишь потому, что пока не нащупал настоящих агентов. Знал Ушастого еще с тех добрых царских времен, когда и платили больше, и должность была в большем почете.

Напрасно обругал Феклистов Корнилия Иннокентьевича. Дело свое Жабин знал в доскональности. Ужом вползал в такие щели, где другому давно бы не миновать расправы. На его счету — не один революционер. Попадались иной раз, ох, какие крепкие орешки, но Корнилий Жабин умел их разгрызать. Лет десять назад он самолично разнюхал «бабушку», как большевики называли свою типографию. А уж как они хоронились! Их в одном месте ждешь, а они, глядь, в другом вынырнут. Городское начальство из кожи лезло, когда появились крамольные листовки. Из Уфы и Челябинска привезли опытных сыщиков, собак-ищеек. Но подпольщики тоже не дураки, умели прятать концы в воду. Только он, Корнилий Жабин, смикитил, что к чему, и потихоньку да полегоньку приспособил своего человека. Через него и накрыли голубчиков. Так, царство им небесное, в кандалах и отправили в Сибирь… Такие-то дела раньше обделывали… А этот, Ушастый, что он может? Хлестать самогон да языком чесать.

— Хватит тебе помелом-то трепать, — пробурчал Жабин, — говори, зачем парнишка приходил на завод?

— Улизнул, стервец, не доглядел я за ним.

— То-то, «улизнул». Проку от тебя, как от козла молока.

— Не скажи, Корнилий Иннокентьевич, — начал лебезить Ушастый, — я заприметил, кто подле него крутился.

Жабин отмахнулся от своего осведомителя, словно от назойливой мухи, почесал указательным пальцем переносицу:

— Ты вот чего, ты это самое, сыщи паренька подходящего. Присмотрись, у кого в брюхе громче урчит, кто зубами от голода щелкает, ты его на крючок, деньжонок пообещай… Чуешь? Где соберутся эти самые — туда глаза и уши. Да не промахнись, смотри! — зло, с хриплым придыханием закончил Жабин.

— Свят, свят, — забормотал Ушастый, — что это вы, Корнилий Иннокентьевич, прогневались, не извольте сомневаться. Как приказали, так всё и будет.

— Ну ладно, валяй. В следующую пятницу придешь. Да чтоб никто ничего, уразумел?

Темными закоулками плелся в свой угол Ушастый. Спотыкаясь, бормотал проклятия «мерзавцам». В мозгу, разгоряченном спиртными парами, роились планы. Найдет он все-таки «зацепочку», угодит Жабину, и тогда — кто знает? — может, пофартит ему, удастся отхватить крупный куш. Уж тогда-то он унесет ноги с завода. Чует, нутром чует он: не любят его рабочие и сами за ним приглядывают.

Темная душа бредет по темным закоулкам. И бьются темные мысли, от которых не уйти, которые не выбросить из головы, хоть бейся о мостовую!

Не найдет Ушастый покоя и сегодня, будет вздыхать и ворочаться, ворочаться и вздыхать. А под утро — который раз! — опять вспомнит тот страшный тысяча девятьсот третий год. Вспомнит, как толпы голодных рабочих в грозном молчании шли к дому горного начальника, а навстречу им раздались солдатские залпы… Потом…

Потом было «кровавое воскресенье». И подлость сделала первую зарубку на душе Ушастого. Жандармы искали зачинщиков, и он, подросток, польстился на обещанную ими десятку, донес на своего брата-рабочего.

Никто не знает об этом. Но и сегодня, и завтра будет незряче смотреть он в ночь, и будет его бросать в озноб от одной мысли о возмездии тех, кого вначале предал из корысти, а потом предавал по привычке и трусости.

И оттого еще более лютой и безысходной становилась его тоска и ненависть и к тем, кто отвернулся от него, и к тем, кто вынудил его доносить.

«Духом окрепнем в борьбе»

Еще гуляют крутые ветры над скованной льдом рекой. Но в холодном посвисте их уже нет прежнего напора. А в горах под снегом пробиваются первые ручьи. Маленькие и робкие, они тонкими жилками тянутся с горных увалов, скапливаются в ложбинах и мощными потоками устремляются к берегам реки. День ото дня подтачивают они ледяной панцирь, прикрытый ноздреватым снегом. Приходит час — солнце и талые воды взламывают лед. Его раздробленные глыбы плывут по реке, сшибаются друг с другом, становятся с каждым днем мельче и мельче. И однажды увидишь, как река освобождается от них совсем.

Не так ли и ты живешь, город, захваченный врагом?..

Темень навалилась на дома, отодвинула горы, заровняла балки, ложбины. Фонари, судорожно мигая в порывах ветра, выхватывают из тьмы угол дома, тополиную шапку, кусок обветшалой изгороди. В такую ночь человек как иголка: мелькнул — и нет его.

Деповские слесари Леонид Орлов и Василий Горбачев пробирались к зданию конторы. Там, в одной из комнат, как было условлено, знакомая машинистка еще с вечера выставила на подоконник пишущую машинку. Ребята подобрались к окну, присели, вслушались. Где-то далеко прогудел паровоз, и эхо в горах, умножая, повторило его заливистую трель.

— Пора! — шепотом скомандовал Василий. Леонид прижал мокрую тряпку к стеклу, осторожно нажал. Стекло с хрустом подалось, и вдруг большой кусок отвалился, со звоном рассыпался по полу.

— У-у, медведь! — процедил Василий, вжимаясь в стену.

Внутри здания что-то прошуршало. Медлить нельзя. Василий подсадил Леонида. Тот протиснулся в пробоину, ухватил машинку.

— Быстрее!..

— Не лезет…

— Толкай!..

Леонид нажал на какой-то рычаг, он хрустнул, и машинка выпала из окна.

Подбежала Надя Астафьева, стоявшая на другой стороне улицы:

— Спасайтесь! Конные… — и метнулась в темень.

Ребята прислушались. Цокот приближался. Василий и Леонид кубарем скатились по насыпи, рванулись в сторону депо.

Вот и депо. Но туда нельзя. В ночную смену там работают немногие, и мастер всех знает наперечет. Остановились, перевели дух. Тишину разрывали свистки, топот бегущих солдат.

— Сейчас оцепят. Попали в мышеловку, — бросил Василий и сплюнул, — из-за тебя все. Не мог, чтоб тихонько.

— Помолчи. Давай лучше к паровозу, вон к тому. Там ни один дьявол не раскопает!

Две тени скользнули по ступеням, скрылись в паровозной будке. Пробрались к пустой холодной топке, забрались в нее.

— Эх, пропала машинка! — с досадой шептал Василий. — А еще хвастались: «Мы им подсыпем соли с перцем». Ни одной листовки теперь не отшлепать…

— От руки будем писать.

— Много ты напишешь, грамотей!

Маленькая кухонька небольшого деревянного дома, где живет Теплоухов с семьей. Единственное окно плотно занавешено одеялом.

Иван Васильевич приложил желтый листок к студенистой массе в квадратном ящике. Провел сверху валиком. Прикрыв рукой уставшие глаза, подождал. Осторожно снял лист, всмотрелся, хорошо ли отпечатался текст.

— Пятьдесят. На сегодня, пожалуй, хватит, — проговорил вполголоса.

В мерцающем утреннем свете синие обводы у глаз Ивана Васильевича кажутся темнее, складки на лбу — гуще. А на лице Виктора бессонная ночь не оставила приметных следов. Он готов печатать еще и еще, но знает: Ивану Васильевичу надо хоть немного поспать. Ровно в девять он должен появиться на службе.

Виктор деловито складывает отпечатанные листовки.

«Здорово, — думает он, — что нам переправили это воззвание». И еще раз перечитывает:

«Воззвание ко всем военнопленным, проживающим в Уральской области.

Товарищи! Революционные пролетарии-военнопленные! Чехословацкие солдаты, обманутые своими вожаками из рядов чехословацкой буржуазии, подло продавшей себя и их англо-французским империалистам, предательски напали на русскую революцию с целью погубить молодую социалистическую республику Советов…

С оружием в руках выступите против одураченных наемников реакции, в руках которых находится сибирская железная дорога и которые способствуют надвигающемуся голоду…

К оружию, товарищи!

Кому из военнопленных дорога свобода, кто не хочет остаться рабом, тот должен записаться в ряды интернациональных легионов.

Центральный исполнительный комитет Коммунистической (социал-демократической) партии иностранных рабочих и крестьян Урала, Екатеринбургский организационно-агитационный отдел Уральского окружного военного комиссариата».

— Значит, на станции кто-то орудует? — спрашивает Иван Васильевич и добавляет сожалеюще: — Не с того конца начали. Так недолго и без головы остаться.

Что-то вспомнив, Теплоухов умолк на полуслове, пристально взглянул на Виктора.

— Надо бы, Витюша, кого-то послать к Волошину на Таганай, вручить паспорт.

— Пошлите меня! — вырвалось у Виктора. — Мне так хочется повидать Василия.

— Стоит ли рисковать? — усомнился Иван Васильевич. — Ты здесь для связи нужен. С деповскими надо побыстрее установить контакт.

— Я не боюсь риска! — приглушенно сказал Виктор. — Я ничего не боюсь, даже смерти… Вот ни капельки!

Иван Васильевич привлек его к себе, так они молча стояли несколько минут. Потом старший мягко отстранил младшего, отставил гектограф, потушил коптилку, снял с окна одеяло. В широкую щель хлынул заревой свет.

— Умирать, Витюша, нам не к спеху, — взвешивая каждое слово, медленно проговорил Иван Васильевич, — но, коль придется, за идею и гибель не страшна. Знаем, за что. Вон купчишка Егорьев вернулся в город. Что, ему, думаешь, «неделимая» нужна? Как бы не так! Сладкий пирог ему нужен, вот что… А у нас с тобой другие заботы. Помнишь песню: «Мы наш, мы новый мир построим»? Для всей рабочей артели светлый мир будем строить.

— Когда для людей что-то делаешь, о себе забываешь, правда, Иван Васильевич? — тихо сказал Виктор.

Теплоухов внимательно взглянул на него и так же тихо ответил: