В семнадцать мальчишеских лет

— Мам, куда дядю Васю повезли?

— В Сибирь, сынок. Только ты никому не рассказывай.

— А что он там будет делать?

— Отстань, Витюшка, сам когда-нибудь узнаешь.

— А почему папка не ходил провожать? — не унимался Виктор.

— Нельзя ему, сынок. Узнают — с работы прогонят.

Многое недоступно детскому разуму, но разве можно убить пытливость ребенка? Очень хотелось узнать, за что же сослали в лютую морозную Сибирь его дядю, доброго, веселого? Он ведь работал на заводе, говорят, хорошим был чертежником. Не пил, не воровал. За что же?..

Виктор ловил каждое вскользь оброненное слово о дяде Васе, спрашивал у старшего брата. Федор и сам, видно, мало знал, за какие провинности попал дядя в ссылку, но отвечал солидно:

— Дядя Вася — революционер.

— А кто такой революционер? — уточнял девятилетний Виктор, с трудом выговаривая незнакомое слово.

— Тот, кто за свободу, за народ, — таинственным шепотом просвещал Федор брата. А однажды добавил: — Против царя пошел.

Витя пытался представить, как дядя Вася мог пойти против царя. У царя же войско, солдаты. Да и жандармов вон сколько.

Настойчиво расспрашивал о дяде Васе у матери. Она не раз примечала, как загораются при этом у сына глаза. А что она могла рассказать? Что ее брат — честный человек, но подбивал рабочих выступать против нынешних порядков и даже против самого царя? Так мал ведь еще Витюшка. Может и проболтаться, где не следует. Она лишь ласково гладила рукой по его волосам, со вздохом говорила:

— Иди-ка побегай на улице.

В девятьсот пятнадцатом дядя вернулся из ссылки. Вечером, за семейным чаепитием, он как бы между прочим сказал:

— Скоро конец войне.

— Еще один пророк нашелся, — усмехнулся отец. — Мы своих тут наслушались.

— Свои-то у вас в основном эсеры, больше пятки заводчикам лижут, — жестко ответил Василий Аникеевич и со стуком отставил стакан. — Затуманивают головы рабочим. В таком угаре и света не взвидишь.

— Что правда, то правда, — неожиданно согласился отец, разглядывая чайную ложечку, которую держал в крепких, с золотым пушком пальцах. — Только за такие разговорчики сейчас живо в каталажку. Война ведь.

Виктор вьюном вился вокруг дяди, выжидая, когда тот останется один. И дождался. Василий Аникеевич вышел покурить во двор, присел на чурбак. Доставая из кисета махорку, остро глянул на Виктора, удивился:

— Гляди-ка, как подрос.

Племянник зарделся, придвинулся к дядиному плечу и заговорщическим тоном спросил:

— Дядя Вася, а кто такие большевики?

От неожиданности Василий Аникеевич рассыпал махорку, удивленно глянул на Виктора и недоуменно спросил:

— Кто тебе о них сказывал?

— Сам знаю…

— Сам с усам, — рассмеялся дядя. — Ну, что ж, если сам знаешь, тогда, пожалуй, скажу. Молчать умеешь?

Виктор не обиделся. Застенчивый, чаще всего молчаливый в кругу сверстников, он неожиданно осмелел и, глядя в глаза Василия Аникеевича, попросил:

— Скажи, дядя Вася, за что тебя папка ругает?

Василий Аникеевич грустно улыбнулся, помолчал. Потом, видно, что-то преодолев в себе, проговорил:

— Ладно. Если есть у тебя интерес, все равно рано или поздно узнаешь о большевиках. Это, Витюша, люди, которые борются за счастье всех людей труда. Чтобы не было на белом свете хозяев-угнетателей, капиталистов и помещиков.

— А как же царь? — с замиранием сердца спросил Виктор.

Василий Аникеевич скупо улыбнулся:

— А он-то и есть самый главный паразит и угнетатель. Мы его скоро поганой метлой турнем с трона.

— Кто это «мы»? — не понял Виктор.

— Ну, большевики, весь народ, — тихо, со значением проговорил Василий Аникеевич…

Через двадцать четыре часа «неблагонадежного» дядю выслали на отдаленный рудник.

С фронта приходили искалеченные солдаты. На костылях, иные с обрубками вместо рук. Встречаясь с земляками, сурово роняли:

— Бьет нас германец.

Возобновились тайные сходки в амбаре, где собирались товарищи Федора по училищу. Спорили о будущем России, чумазой, поруганной, лапотной и сермяжной. И все-таки огромной, сильной, до щемящей боли в груди родной…

Глубокой ночью расходились товарищи Федора по домам. В той стороне, где был нижний завод, из-за леса поднимались в темное небо горячие колошниковые газы. Оттуда измотанные за день рабочие после смены отправлялись в лес, жгли уголь, везли его в больших коробах к домне. Слышалось поскрипыванье телег, усталое: «Но-о! Леший!» Это была тоже она, Россия, измордованная каторжным трудом, исполосованная казачьей нагайкой.

Тайные сходки скоро прекратились. Как-то вечером, стоя во дворе у открытого окна, Виктор услышал:

— Ты, большак, куда лезешь? Мало нам твоего дяди. И ты туда же… Видишь, сколько ртов, кто их кормить будет, ежели меня турнут с завода? Твои голоштанные сицилисты? — последнее слово отец намеренно исказил.

Виктор замер, стараясь расслышать, что ответит Федор. Но как ни напрягал слух, не разобрал: брат отвечал невнятно и глухо. Что-то сказала мать. Отец зло ей крикнул:

— А ты бы лучше помолчала. Из-за твоей родни на завод хоть не показывайся. Каждый тычет в твоего братца — «каторжник»…

Из комнаты донеслись всхлипы. Не выдержав, Виктор сорвался с места, проскользнул в калитку и потом долго кружил по извилистым улицам.

Когда Федор после разговора с отцом тайком увозил книги, Виктор молча и укоризненно следил, как тот суетливо складывает их в пачки, перевязывает бечевкой.

— Отвоевался, социалист?

Федор выпрямился, изумленно глянул на младшего.

— Струсил? — в упор, глядя на брата немигающими глазами, спросил Виктор.

— Помолчал бы ты лучше, без тебя тошно, — тоскливо выдохнул Федор. — Семья ведь у нас большая, кто Анку, Толю кормить будет, тебя?

— А у дяди Васи нет, что ли, семьи?

— Отцепись! — чуть не со слезами в голосе выкрикнул Федор.

Дядя, вернувшись после февральской революции с Карагайского рудника, исподволь вразумлял Виктора: «Смотри, брат, не промахнись, за кем идти. Время крутое. Теперь каждый обязан думать, а вы, молодые, — в особенности! Держись к рабочим поближе, к тем, кто за большевиками идет. А то вон, слышишь, как эсеры на всех митингах толкуют о свободе, равенстве и братстве. А братья-то у них вон они — купчишка Бакакин да его друзья!»

Окончательно Виктор понял, где его место, в те дни, когда в училище стены дрожали от жарких споров, за кем должна идти молодежь — за эсерами или за большевиками, и признанный оратор большевик Виталий Ковшов громил и высмеивал эсеровских заправил.

Рабочий мотив

Солнце, накалив за день каменный город, склонялось к дальним увалам. От кудрявых тополей стелились по земле длинные тени. С завода, приглушенный расстоянием, доносился размеренный гул. Днем и ночью работал завод, изо дня в день ковал смерть — снаряды и холодное оружие. Для кого? Для кого стояли у жарких печей мастеровые, работные? Далеко отсюда линия фронта, но разве трудно представить, как рвутся снаряды на позициях красных стрелков, редеют их наступающие цепи и захлебывается в огневом смертоносном шквале атака?

Виктор вышел на огород, присел у изгороди. После освобождения он, подпольщик, сам себе запретил отлучаться. Нельзя было идти к товарищам, вдруг объявится «хвост». Да и неизвестно, кто остался в городе. Только мать, видно, не без умысла сообщила, что приходила Поля.

— Шипуновой назвалась, шибко о тебе горевала, — сказала мать с ревнивыми нотками в голосе.

— Поля! — воскликнул Виктор.

Так хочется взглянуть на нее, услышать ее голос. Но дальним отголоском отдался в памяти Виктора наказ секретаря горкома партии: «Вы теперь подпольщики. Сами себе не принадлежите, только нашему общему делу»…

Виктор угрюмо размышлял о том, когда ему все-таки дадут знать, что настала пора действовать — он истомился в неведении…

В изгородь что-то стукнуло.

Виктор встрепенулся, выглянул из укрытия и чуть не вскрикнул: перед ним стоял Колька Черных. Парень приложил палец к губам и мгновенно перемахнул через изгородь.

— Порядочек на улице Кабацкой, — как ни в чем не бывало козырнул Колька любимой прибауткой и крепко стиснул руку Виктора. — Били? Здорово?

— Да нет, — поморщился Виктор, — рассказывай.

Виктор жадно смотрел на товарища и про себя отмечал, что тот похудел, осунулся, как-то вроде бы почернел. «Опять недоедает…»

Когда Виктор два года назад пришел с отцом на завод, аккуратный, чистенький сынок мастера поначалу вызывал у рабочих снисходительные улыбочки. Да еще Колька Черных подливал масла в огонь:

— Не пойму, зачем тебе наша работа? Через год-другой в господа выйдешь, по утрам тебе кофий будут подавать прямо в пуховую кровать. Зачем же ручки понапрасну марать?

— Не балагань, — хмуро замечал Виктор, — кривляешься, а меня здесь никто не знает, могут и вправду худое подумать.

— А ты не трусь! — лихо парировал Колька и даже подмигнул. — Наши сами разберутся, у них, знаешь, какой нюх!

Кто-кто, а Колька-то должен знать, что Виктор не из белоручек. Когда-то вместе в школе учились. Только рано завершились Колькины «университеты», ушел он из третьего класса.

Первый раз в жизни Виктор столкнулся с откровенной нуждой, когда пришел к Черных домой. А привели его к нему угрызения совести. Обычно тихий Виктор в школе сторонился шумных игр, а в тот раз ребята затащили его в круг и начали жать «масло». С веселым гомоном, шумными выдохами ребятишки азартно, изо всех сил напирали на передних, чтобы выпихнуть тех, кто послабее.

И… вдруг хрустнуло оконное стекло и со звоном обрушилось на пол. Ученики разлетелись во все стороны. Вошедшая учительница застала одного Кольку.

— Кто разбил стекло?

— Я, — гордо ответствовал Колька, хотя видел, что выдавил его нечаянно Виктор Гепп.

— Приведи мать, — велела учительница.

Тогда в горячке Виктор сразу и не понял, кто главный виновник. Но какая-то смутная тревога осталась. Стыд опалил Виктора, когда он увидел, как вышла из школы Колькина мать, сгорбленная, в разбитых ботинках и старой, заплатанной кофте. А когда услышал из толпы ребят:

— Будет теперь Кольке выволочка, — он повернулся и ринулся обратно в класс.

— Надежда Алексеевна, я виноват! — выпалил он одним духом.

— Что такое? Рассказывай по порядку, Гепп, — потребовала учительница, отодвигая стопку тетрадей.

— Ну, что ж, ты честно поступил, иди домой, успокойся. — И проводила его долгим, задумчивым взглядом.

Учительницу в классе боготворили. Молодая, красивая, она преподавала увлекательно, одинаково строго и требовательно относилась и к тем ученикам, в чьей семье еле-еле сводят концы с концами, и к тем, кто живет зажиточно или даже богато. Нет, она не была революционеркой, просто старалась в каждом воспитать честность, трудолюбие и благородство.

…Виктор отправился к Черных. Колька лежал на куче какого-то тряпья, брошенного на лавке. Увидев Виктора, зло бросил:

— Тебе чего?

У голого стола с почерневшей от времени столешницей сидела, сгорбившись, мать. Она плакала. Слезы текли по морщинистым щекам, она их не утирала, только поджимала уголки губ. На Виктора не взглянула, молча поднялась и вышла на улицу.

— К Бакакину пошла, спину гнуть на купчишку, — неожиданно жалобно сказал Колька и, словно удивляясь, что Виктор еще здесь, повторил: — А ты-то че приперся?

— Зачем ты это сделал, Коля? — с дрожью в голосе спросил Виктор.

— А-а, мне все равно… Да ты садись, раз пришел, гостем будешь. — Колька ухмыльнулся, и перед Виктором опять был прежний товарищ — задира, скалозуб, отчаянный парнишка из «отпетых», как выражался заведующий школой.

— Ты вот чего, — неожиданно попросил Колька, — ты мне подай-ка хлебушка кусануть. Вон там, на полке возьми.

Виктор отыскал краюху, налил в кружку воды и молча смотрел, как Колька вонзает крепкие зубы в черствый хлеб, запивает маленькими глотками сырой воды.

— Худо мамке. Как погиб отец, так места себе не находит. — Колька начал рассказывать, как вышел его отец вместе с другими работными на Арсенальную площадь в 1903 году — «бунтовать пошел». Убили тогда его.

— Так и живем, хлеб жуем, — закончил свое невеселое повествование Колька.

Виктор слушал его, изредка озирая убогое жилище. И в душе его вместе с жалостью рождалось недоумение: «Ну, почему, почему так по-разному живут люди? Вон Бакакины катаются на пруду на собственной яхте, а у Кольки и сухой корки, поди, не бывает в иной день».

Взглянул в Колькины, даже сейчас озорные, глаза и глухо сказал:

— Я Надежде Алексеевне все объяснил, не виноватый ты.

Колька неожиданно беспечно махнул рукой, грубовато изрек:

— Ну и дурак. В школу-то я больше не вернусь, все равно шамать нечего… Пойду в работные.

Через несколько лет они встретились на заводе.

Нынешний Колька повзрослел, озоровать вроде меньше стал. Теперь не станет спрашивать, как прежде, сбитый с толку речами эсеров: «Кто стоит за большевиков?» Теперь он — член Союза социалистической молодежи и сам объяснит: «Все, кто стоит у станков, кто голоден и раздет, идут под знаменами большевиков».