Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты уже как-то говорил это, – укоризненно напомнил лекарь Ханд, – и оказался не прав.
– Ладно, ладно, – уступил Бранд. – Может быть, он не сошел с ума, просто со странностями, которые у него всегда были. Но вы же понимаете, что я хочу сказать. Он выиграл много сражений и выжил во многих невероятных переделках. Однако каждый раз словно что-то уходит из него. И это что-то не возвращается.
Задумались все трое слушателей: лекарь Ханд, жрец Идунн, англичанин; кузнец Торвин, жрец Тора, датчанин; провидец Фарман, человек, чьей национальности не помнил никто.
– Он утратил кое-что, когда убил Сигурда, – подхватил Ханд. – Он лишился копья. Никто из нас в точности не знает, как оно ему досталось, но он почему-то очень его ценил. Говорят, что с этим копьем теперь не расстается император Бруно, а Хагбарт рассказывал, что он видел, как эти двое сражались и Бруно ушел с копьем. Может быть, это счастливый талисман, и Шеф его упустил.
Бранд решительно замотал головой.
– Нет. У нас здесь есть знатоки, разбирающиеся в чужой удаче, и они говорят, что Шеф не утратил своей. Он так же удачлив, как и раньше. Нет, это что-то другое. Что-то, связанное с тем, как он сам к себе относится.
– В тот день в Бретраборге он потерял друзей, – снова вступил Ханд. – Того парня из Дитмарша и ратоборца Кутреда. Не может ли он чувствовать… скажем, вину, что он жив, а они мертвы?
Бранду, опытному воину, это объяснение не слишком понравилось.
– Да, такое бывает, – в конце концов признал он. – Но не думаю, что дело в этом. По правде говоря, – он обвел взглядом присутствующих и продолжал: – я думаю, что все дело в этой проклятой женщине.
– Ты про Годиву, жену Альфреда? – спросил пораженный Ханд. Он знал обоих с детства.
– Да. Она разговаривает с ним как с собакой, а он вздрагивает, словно пес, которого все время бьют. Но дело не только в ней. Была еще одна, Рагнхильда, королева Восточного Фолда. Из-за нее Шеф чего-то лишился. Ее убил не он, но он стал причиной ее смерти и смерти ее сына. Если он чувствует вину, то не из-за мужчин, а из-за женщин. Поэтому он и не женится.
Наступила тишина. На этот раз объяснение не нравилось Ханду.
– Разговаривает с ним как с собакой, – наконец начал он. – Как вам известно, мое имя и значит «собака». Мой хозяин, отчим Шефа, считал, что я всегда останусь псом. Но и Шефу он из ненависти дал собачью кличку. Услышав «король Шеф», многие улыбаются, как если бы услышали «король Барбос» или «король Клык». Северяне даже не могут выговорить его имя. Вы знаете, что Альфред несколько раз просил его взять другое имя, которое понравится и англичанам, и норманнам: Оффа или Атли, имя одного из героев прошлого. Но, Торвин, ты говорил, что Шеф – тоже имя героя. Может быть, пора нам услышать эту историю? Мне кажется, что в это дело замешаны не только мы, но и боги. Расскажи нам все. И объясни, почему Путь в конце концов признал его Тем, Кто Должен Прийти. Мы ведь знаем о Шефе больше, чем кто бы то ни был. А Фарман – посредник между нами и богами. Может быть, вчетвером мы сможем понять, в чем тут дело.
Торвин кивнул, но заговорил не сразу, собираясь с мыслями.
– Дело вот в чем, – наконец произнес он. – Эту очень старую историю рассказывают датчане. Ее никогда не перекладывали на стихи, она не записана в наших священных книгах, ее не все считают правдивой. И я тоже не слишком-то ей доверял. Но чем больше я размышлял, тем больше убеждался, что ее окружает какой-то ореол, дух древности. Думаю, что она правдива и имеет такое же значение, как сказание о Вёлунде или о смерти Бальдра.
Обычно ее рассказывают так. Много лет назад – примерно тогда же, когда родился Спаситель христиан, – датчане остались без короля. Последнего представителя королевской династии, Хермота, который сейчас считается любимым воином Одина в Вальгалле, они изгнали за жестокость. Но без короля жестокостей стало еще больше. Это был век, когда брат шел на брата и в безопасности был только тот, кто держал в руках оружие.
И однажды на берег моря приплыл щит, а в нем лежал маленький мальчик. Голова его покоилась на ячменном снопе, и больше при младенце ничего не было. Датчане подобрали его, вырастили, и со временем он сделался самым могущественным из норманнских королей. Он был такой воинственный, что усмирил весь Север. Говорят, в его время девушка могла разгуливать по всей Скандинавии в одиночестве, с золотыми кольцами на каждом пальце и мешком золота на поясе, и никто бы на нее не напал и даже не посмел сказать ни одного грубого слова. Некоторые датские короли до сих пор объявляют себя Сквольдунгами, потомками этого короля, потому что его прозвали Сквольд, Щит, ведь он приплыл на щите.
Так рассказывают эту историю, – продолжал Торвин, – и вы видите, что в ней есть свой смысл. От щита пошло имя Сквольдунгов. А поскольку неизвестно, откуда взялся мальчик, стали говорить, что его послали боги, которые увидели несчастья датчан и пожалели их.
Но с другой стороны, смысла в этой истории ни на грош, и поэтому я и считаю ее достоверной. Да, Бранд, я вижу, что ты поднимаешь бровь, но я же тебе говорю: то, что имеет смысл для богов, не всегда имеет смысл для людей. Сам посуди: чтобы боги сжалились над несчастьями датчан? Когда это наши боги хоть кого-то пожалели? Мы бы им тогда не поклонялись так рьяно. И потом, как насчет снопа? Про него всегда упоминают, но никто не знает, при чем тут сноп. Думаю, что именно в нем ключ к разъяснению всей этой истории.
Я думаю, что эту историю за долгие годы стали рассказывать неправильно. Я думаю, что раньше имя короля звучало как Сквольд Скьефинг, а по-английски – Шильд Шифинг. Кто-то из сказителей однажды взял и придумал объяснение для этого имени. Он стал рассказывать, что короля звали Щит, потому что… ну, скажем, он приплыл на щите. А Сноп его звали, потому что… потому что там лежал еще и сноп. Имена происходят от предметов. Даже эпизод с найденным на берегу младенцем появился потому, что выпуклый щит может плавать. В общем, я думаю, что в этой истории нет ни слова правды.
Я считаю, что когда-то и в самом деле был король, которого звали Щит. Ведь у многих из нас такие имена. Твое имя, Бранд, означает «меч». Я знавал людей, которых звали Гейрр, Копье, или Франки, Боевой Топор. И был король по имени Сквольд, Щит. А Шифингом его звали не потому, что он лежал головой на снопе, а потому, что он был сыном Шифа. Или Шефа.
Казалось, Торвин закончил свое разъяснение, и Ханд попросил его продолжить:
– Но что эта история, первоначальная история, означает?
Торвин коснулся своего нагрудного молота.
– На мой взгляд – а многие жрецы Святилища со мной не согласились бы, даже могли бы счесть меня еретиком, это вам и Фарман подтвердит, – на мой взгляд, эта история означает три вещи. Во-первых, этих королей запомнили или выдумали по определенной причине. Причина, по-моему, в том, что они изменили мир, повернули его историю на другой путь. Думаю, что воинственный король, Сквольд, объединил людей в один народ и дал им законы, благодаря которым прекратилось братоубийство. А миролюбивый король Скьефинг дал нам ячмень и хлеб, научил земледелию наших предков, которые раньше жили, как финны, охотой. Или как твои, Бранд, родичи,
Во-вторых, я думаю, что эти короли избрали правильный путь, и люди об этом не забыли. Но с тех пор мы снова сбились на неправильную стезю: на стезю Хермота, любимца Одина. Стезю войны и грабежей. Мы придумываем для них красивые названия,
– Я предпочитаю грабить сильных, – проворчал Бранд, однако Торвин его не слушал.
– Я думаю, король Шеф был послан нам, чтобы вернуть нас на правильный путь. Но это не путь Хермота и Одина. Я считаю, что наш король на самом деле враждебен Одину. Он не сделает жертвоприношения Одину. И он не примет благословения Одина.
А теперь я скажу то, что некоторые сочтут ересью. Я не могу отделаться от мысли, что все это, видимо, происходило в то самое время, когда, по словам христиан, явился их Белоснежный Христос. А почему он явился? Почему появились Шеф и Сквольд? Я могу сказать только следующее, что и будет третьим смыслом этой истории.
Я думаю, что в мире однажды что-то пошло не так, он получил рану, которую нельзя исцелить. Мы говорим: Бальдр умер, и из мира ушел свет. Христиане рассказывают глупую сказку про яблоко и змея, но суть одна: мир болен, и ему нужно исцеление. Кто-то должен прийти и исцелить его. Христиане говорят, что Спасителем был Христос и мир уже исцелен, теперь можно посиживать и уповать на личное спасение. Ха! А у нас рассказывают – или рассказывали раньше, – что приходили два короля и выбрали для нас правильную дорогу. Потом мы с нее сбились. По-моему, наш король, не случайно его зовут Шефом, пришел вернуть нас на правильный путь, как и его пра-пра-пра и так далее дедушка. Потому что я считаю нашего Шефа и его древнего тезку посланцами бога Рига. Который, может быть, и не старше, чем Один, но мудрее.
После паузы Ханд, дотронувшись до амулета Идуны, сказал:
– Не понимаю, в чем тут ересь, Торвин. Мы ведь не христиане, чтобы указывать человеку, что ему думать.
Торвин посмотрел вдаль, на поля и дорогу.
– Я начинаю думать, что сказания Пути и истории христиан по сути одинаковы. И в тех и в других искажения и выдумки. А может быть, и в тех и в других заключена истина. Но только крупицы истины.
Бранд неожиданно рассмеялся:
– А ты, наверное, прав, Торвин! Но хотя ты можешь убедить меня и Ханда, можешь убедить даже Совет жрецов, если будешь говорить достаточно долго, я что-то сомневаюсь, что ты убедишь папу римского согласиться с тобой и признать, что у приверженцев Пути тоже есть своя правда!
Торвин засмеялся вместе с ним:
– Нет, я не отправлюсь в Рим просить аудиенции, чтобы изложить свою точку зрения. Я не забываю, что, каковы бы ни были христиане, церковь остается нашим злейшим врагом. Как и поддерживающая ее империя. Говорят, в тот день наш король держал Бруно Германского в прицеле арбалета. Ему надо было выстрелить.
Впервые заговорил Фарман, его бледное худое лицо не отражало никаких эмоций.
– Болезнь, – повторил он. – Болезнь, от которой страдает мир и которую второй Шеф, или второй Спаситель, послан исцелить. В наших мифах это смерть Бальдра, вызванная предательством Локи. Как мы все знаем, Один пытался вернуть Бальдра из мира Хель и не смог, а в наказание приковал Локи рядом с ядовитым змеем. Наказание наказанием, но при чем здесь исцеление?
– Если существует исцеление, – сказал Торвин, – оно придет через то, что скрыто от нас. Но наш друг Шеф – он мудр, хотя иногда ему не хватает здравого смысла.
– Таким образом, мы вернулись к нашему практическому вопросу, – заключил Ханд. – Будь он человек или полубог, безумец или посланник богов, что нам с ним делать?
Фарман посмотрел на мчащийся по дороге экипаж, сопровождаемый тридцатью скачущими галопом всадниками, за которыми вздымался столб пыли.
– Я точно не знаю, – сказал он. – В моих видениях ничего об этом не говорилось. Но судя по всему, что я услышал, этот человек еще не выполнил предназначение богов. Может быть, он должен вернуть Святое Копье, может быть, сжечь врата Рима, не знаю. Но пока он здесь сидит, он этого не делает, он прячется от своей судьбы.
– Тоскует по женщине, которую бросил много лет назад, – подтвердил Бранд.
– Может быть, ему нужно глотнуть свежего воздуха, вновь почувствовать себя мужчиной, – продолжал Фарман. – Но он не станет мужчиной, пока копается здесь в грязи со смердами.
– Мы должны сделать так, чтобы он оказался на борту корабля, – сказал Торвин. – Может быть, это приведет его туда, куда нужно богам, как того младенца, приплывшего на щите.
– Но на этот раз он не должен быть один, – сказал Фарман. – Вы его друзья. Вы должны пойти с ним. А что касается меня – я буду ждать более ясных указаний.
Снаружи донеслось немилосердное карканье волынки, сыгравшей свой немелодичный предупредительный сигнал.
Глава 4
Гханья, сводный брат халифа Кордовы, прекрасно понимал всю важность своей миссии на Севере, в стране, где, по его мнению, жили полуголые дикари, поклоняющиеся огню
Гханья знал, что он достаточно высокороден, чтобы быть полезным, но недостаточно, чтобы его боялись. Его честолюбие было этим удовлетворено, по крайней мере на время. Он отнюдь не стремился снова рисковать жизнью на кожаном ковре перед диваном, где по краям стояли огромные стражники с вечно обнаженными скимитарами.
Хороший знак и то, что Гханью послали в такое путешествие. Он знал, как серьезно стал к этому относиться его сводный брат, когда получил новости с Мальорки и Сицилии. Хотя халиф Кордовы, разумеется, не мог испугаться христиан, будь то греки или франки. В 875 году в Кордове было добрых полмиллиона жителей, больше, чем в сельских Византии и Риме и во всех франкских столицах, вместе взятых. Каждый день правоверных сзывали на молитву с трех тысяч минаретов. Каждый день тысячи телег везли для обитателей города продукты из неисчерпаемо плодородной поймы Гвадалквивира и со всей Андалузии. Да христианам никогда не пробиться к Кордове, если все правоверные просто встанут у них на пути.
И все же его брат эр-Рахман с величайшей озабоченностью выслушал рассказ Мухатьяха, ученика Ибн-Фирнаса; а также сообщения вернувшихся из Египта купцов о панике и страхе, овладевших Тулунидами. Халиф даже снизошел до того, чтобы поделиться своими мыслями со сводным братом.
– Острова нам нужны, – заявил он. – Они защищают наши торговые суда, защищают наши берега. И опять же, – продолжал он, – халиф должен думать о будущем. Долгие годы мы теснили неверных, с того дня, когда наш предок переправился через Джеб эль-Тарик и сказал своим людям, что позади у них море, а впереди враги, и им остается только победить или умереть. Теперь мы наткнулись на препятствие. Но препятствие ли это, или же чаша весов начинает клониться в другую сторону? – Эр-Рахман видел только море без приливов и не знал, что такое высшая точка прилива, когда тот поворачивает на отлив, а если бы знал, обязательно воспользовался бы этим сравнением. – Если наши враги подумают, что чаша весов клонится в другую сторону, – заключил халиф, – они осмелеют. Мы должны еще раз отбросить их.
И еще одно. Мы всегда знали, что христиане отстают от нас по цивилизованности. Разве найдутся у них такие люди, как Ибн-Фирнас? – Халиф сделал жест рукой в сторону ученика мудреца. – И все-таки они высадились на нашу землю с оружием, которому нам нечего противопоставить. Мы должны знать больше. Наши враги нам ничего не расскажут. Но и у наших врагов есть свои враги, по крайней мере так мы слышали. Несколько лет назад к нам дошли слухи о поражении великого повелителя франков в битве с теми, кто не является христианами. Разыщи их, брат мой. Узнай то, что знают они. Возвращайся назад с помощью или со знаниями. Возьми с собой ученика Ибн-Фирнаса, чтобы выяснить, какие машины придумали эти дикари.
Халиф взмахнул рукой, отсылая Гханью с его товарищами и телохранителями, с его советником – учеником Ибн-Фирнаса – в ужасную экспедицию в страну вечного холода и ветра.
Путешествие не заладилось с самого начала. Корабль, на который они сели в Малаге, оказался беспомощным, как только они прошли через пролив Джеб эль-Тарик. Море бушевало, ветер становился все злее, гребцы не могли продвинуться против течения, идущего из океана в центральное море Вселенной, Средиземное. В Кадисе Гханья пересел на другое судно, парусное, с таким капитаном и такой командой, в чьих жилах, судя по их лицам и поступкам, текла кровь христиан. За золото они охотно согласились плыть на север, а их семьи оставались в качестве заложников. И все же Гханья с самого отплытия не испытывал к ним доверия.
Но даже матросы – пожиратели свинины – притихли, когда экспедиция добралась до холодных морей Севера. При приближении к порту, который, по их сведениям, должен был стать конечной целью путешествия, к Лон-эд-Дину, по обеим сторонам стали вырисовываться серые берега и из непрекращающегося ливня возник странный корабль. Размером в два раза больше их судна, с двумя мачтами из гигантских дерев и с парусами, устремленными ввысь. На носу и корме высокие боевые платформы, за их железными бортиками виднеются огромные машины и свирепые бородатые лица. Корабль не приближался, просто пошел рядом и аккуратно швырнул огромный камень, обрушившийся в море в десяти ярдах от носа арабского судна. Последовали долгие шумные переговоры на неизвестном языке, похожем на собачий лай, затем корабль распустил паруса и неторопливо отвернул в море.
– Они разрешили нам идти к берегу, – перевел шкипер-мустариб. – Они хотели только удостовериться, что мы не служим франкам и Империи, с которой они ведут нескончаемую войну.
«Это хороший знак, – стал убеждать себя Гханья. – Враг моего врага – мой друг, а эти люди, очевидно, враги франков». И все же ему не понравилась та беззаботность, с которой встретили и пропустили судно из Кордовы. Не понравились ему и странные очертания патрульного корабля. Даже высокомерный Мухатьях слишком долго пялился ему вслед.
Кораблестроителям Шефа выпало несколько мирных лет, за которые они усовершенствовали торопливые нововведения 860-х годов. Под руководством короля и опытных специалистов Пути, в том числе Хагбарта, жреца Ньёрда, была разработана новая конструкция, сохранившая лучшие черты прежних кораблей и свободная от их недостатков. Идея вооруженного катапультами корабля осталась неизменной, но была значительно усовершенствована благодаря кольцевым опорам, изобретенным железных дел мастером Уддом. Проблема смещения центра тяжести вверх была решена с помощью расширения корпуса и загрузки балласта. Ужасающая медлительность первых «Графств» Шефа была частична преодолена за счет установки второй мачты. Удвоенная площадь парусов означала, что от предложенного рыбаками косого и широкого паруса можно отказаться. Шкиперы Шефа жаловались, что остаются еще кой-какие проблемы, например при галсе фордевинд, так как задние паруса отбирали ветер у передних. Новым кораблям приходилось по возможности брать ветер в бакштаг. Некоторые шкиперы экспериментировали с маленьким дополнительным парусом на стеньге фок-мачты, держа в команде с полдюжины очень легких мальчишек, которые должны были поднимать и убирать этот парус. И при том оставалась главная проблема, Бранд считал ее вообще неразрешимой: слабость киля, который теперь был больше, чем любое самое длинное дерево.
Железных дел мастер Удд настаивал, что к дереву можно добавить металл. А киль нужно усилить креплениями, вот и все. В конце концов с помощью сложной системы бронзовых болтов – ведь даже Удду пришлось признать, что соленая вода губительна для любой стали, – удалось усилить составной киль и массивные деревянные шпангоуты так, что они выдерживали атлантический шторм. И вот наконец мореходные, со сплошной палубой, с поворотными катапультами на носу и корме, с рядами тяжелых арбалетов по обоим бортам, новые корабли флота соправителей закрыли Узкое море для всех судов, не имеющих разрешения их величеств. Торговля от Фризских островов до устья Луары шла только с их молчаливого согласия. Торговые пошлины окупали содержание патрульных судов. Но как только вдоль атлантического побережья не стало пиратских судов викингов, объем торговли удвоился и еще раз удвоился. Путешественники с медленно входящего в лондонский порт кордовского судна обнаружили, что это место не уступит Гвадалквивиру, если не по количеству населения, то по его активности.
Однако послам без труда удалось привлечь к себе внимание. Как только поднявшийся на борт мэр города узнал, что арабы добиваются аудиенции его короля и готовы платить золотыми дирхемами, он предоставил посольству лошадей – несчастных недоносков, как с облегчением и презрением обнаружил Гханья, – охрану и проводника и отправил на север по дороге, которая вела к королевской резиденции в Стамфорде.
Однако в пути беспокойство Гханьи усилилось. Истинного курейшита ничто не могло восхищать у варваров, но он улавливал тревожные признаки их могущества. Он бы не променял свою одежду из хлопка на одежду из бараньей шерсти, которую носили местные жители. Но вскоре он почувствовал, как мало подходит хлопок для вечно дождливой и ветреной погоды. Он заметил, что в хорошую шерстяную одежду одеты даже работающие на полях крестьяне. От их еды с презрением отвернулись бы кордовские собаки: черный хлеб и свиное сало, скисшее коровье молоко, листья и зубчики едких пахучих растений. Но, кажется, еды им хватало. Он не видел изможденных лиц и тянущихся за милостыней рук.
А по сторонам дороги снова и снова попадались вращающиеся водяные колеса. На первые два или три он глянул с улыбкой превосходства. Они очень напоминали используемые в Кордове
Гханье отнюдь не нравились доходившие до него слухи о странном короле, благодаря которому все это стало возможным. Хорошо, что король не христианин. Вполне приемлемо, что он не преследует христиан – халиф Кордовы тоже их не преследовал, вместо этого облагая налогами, которые не мог бы взимать с правоверных. Но невозможно поверить, что он Сын Бога, еще один воплощенный Иешуа. Еще того хуже, если он не сын Единого Бога, которого исповедовали и христиане и мусульмане, а сын языческого божка, одного из многих. Гханья ощущал ужас, который всякому монотеисту внушают идолопоклонники.
К ужасу примешивались серьезные опасения: однажды путешественники услышали впереди зловещий гул, и вскоре увидели марширующую им навстречу колонну в пятьсот человек, со стонущими волынками и развевающимися знаменами с изображением молота. Креста на знаменах не было, потому что это были люди Пути, больше не подчеркивающие свой союз с христианином Альфредом. Гханья, съехав на обочину, рассматривал их вооружение: обычные пехотинцы франков в металлических рубахах, сильные воины с топорами и мечами, но двигающиеся на удивление медленно, и другие воины, коротышки со странными тяжелыми луками за плечами, а в хвосте колонны мулы везли с дюжину машин, сделанных из дерева и веревок. Дротикометы и камнеметалки, объяснил арабам проводник, катапульты, которые могут разрушить любые стены, пробить любую броню и щиты. Но больше всего Гханья нахмурился из-за веселых лиц и оживленных разговоров воинов – это было знакомое ему
Однако по прибытии в город, который чужеземцы называли своей столицей, Гханья ощутил, как чувство превосходства снова поднимается в нем, словно плоть входящего в гарем халифа. Городишко не потянул бы даже на предместье Кордовы. Его каменная башня была новой и крепкой, но невысокой и единственной во всем городе. На базаре народу было меньше, чем при дворе повелителя правоверных. С одного конца города был виден другой! Вместо толпы просителей, осаждающих неприступных камергеров, они обнаружили единственного человека, который даже не пытался притвориться, что король слишком занят, чтобы принимать кого бы то ни было. Разумеется, для такого короля большой честью будет предложение дружбы халифа Кордовы, потомка Пророка и заместителя Аллаха на земле!
Гханья окончательно обрел уверенность, готовясь к аудиенции с хозяином людей и кораблей. «Мы должны произвести на них впечатление, – размышлял он, – моим собственным богатством или ученостью Мухатьяха – ни с тем ни с другим варвары наверняка раньше не сталкивались». Беспокоило Гханью только то, что в этой далекой стране он должен во всем полагаться на искусство своего переводчика, еврея Сулеймана.
– Кто такие евреи? – краем рта спросил Шеф. Иностранные послы стояли перед ним в большом зале для аудиенций, и один из них – не хозяин, а переводчик – стоял впереди остальных. Он только что представился, но употребленное им слово для Шефа ничего не значило.
Стоящие позади короля советники коротко посовещались. Затем, пока личный толмач Шефа отец Бонифаций переводил титулы гостей на английский, Скальдфинн, жрец Хеймдалля, шагнул вперед. Знаток языков и переводчик, он знал все, что было известно на Севере о других народах.
– Евреи – это народ с Востока, они распяли Христа, – сказал Скальдфинн. – Очевидно, кто-то из них еще остался.
– Христа распяли римляне, – возразил Шеф, – германские воины из римского легиона.
Он говорил со спокойной уверенностью, словно сам был тому свидетелем.
– Христиане предпочитают обвинять евреев.
– А те люди в длинных тонких одеждах? В кого верят они?
– Мы зовем их магометанами. Они верят в Пророка, который появился незадолго до нашего времени. Их Бог и Бог христиан – это почти одно и то же, но они не верят в божественность Христа, а христиане их Мухаммеда даже за пророка не считают. Между мусульманскими и христианскими королевствами всегда шла война. Однако мусульмане принимают христианских подданных и евреев и обращаются с ними честно.
– Как и мы, значит.
– Да, за исключением того…
– За исключением чего? – Шеф все еще слушал вполуха, как отец Бонифаций долго и нудно переводит неприкрытую лесть, чрезмерно рассыпанную Сулейманом.
– За исключением того, что они считают все три народа – мусульман, христиан и евреев – людьми Книги. Все остальные, по их мнению, не исповедуют настоящего Бога, который в этих трех религиях един, хотя верования разные.
Шеф некоторое время размышлял, слушая сбивчивый двойной перевод – арабскую речь Гханьи еврей Сулейман перекладывал на своеобразную латынь, с которой отец Бонифаций переводил на смешанный англо-норвежский жаргон, принятый при королевском дворе. Наконец Шеф поднял руку. Переводчики сразу замолчали.
– Скажи им, Бонифаций, что, как я понял, они не считают нас людьми Книги. А ты, Торвин, покажи им одну из наших книг. Покажи ему свою книгу священных преданий, написанную рунами. Бонифаций, спроси, не думает ли он, что мы тоже люди Книги?
Гханья поглаживал свою бороду, а огромный человек в белой одежде и с молотом на поясе подошел к нему, протягивая какой-то фолиант. Посол велел взять книгу Сулейману, чтобы случайно не осквернить себя.
– Из чего она сделана? – пробормотал он по-арабски.
– Они говорят, что из телячьей кожи.
– Ну, слава Аллаху, не из свиной. Значит, у них нет бумаги?
– Нет. Ни бумаги, ни свитков.
Оба непонимающе глядели на руны. Сулейман всмотрелся попристальней.
– Смотрите, господин, в этих буквах нет закруглений. Одни прямые штрихи. Я думаю, эти буквы происходят от зарубок, которые они делали ножом на дереве.
Острым глазом Шеф углядел легкий презрительный изгиб рта Гханьи и сказал стоявшим позади людям:
– Это не произвело на них впечатления. Вот увидите, переводчик вежливо похвалит книги и не ответит на наш вопрос.
– Посол халифа рассмотрел вашу книгу, – решительно начал Сулейман, – и восхищен искусством переписчика. Если у вас нет мастеров по изготовлению бумаги, мы пришлем вам указания. Мы тоже не знали этого искусства, пока нас не научили пленные из одной далекой империи, которых мы захватили в сражении много лет назад.
Сулейман не подобрал для «бумаги» другого латинского слова, кроме
– Вежливо поблагодари и спроси, что привело их сюда.
Все его советники, англичане и норманны, христиане и люди Пути внимательно выслушали длинный рассказ о нападениях на острова, о греческом флоте и франкских солдатах, о железных людях и греческом огне. Когда Сулейман упомянул о последнем, Шеф снова вмешался и спросил, видел ли его кто-нибудь из послов собственными глазами. Ряды разомкнулись, и вперед пропустили молодого человека: юношу с таким же смуглым орлиным лицом, как у его хозяина, но, как отметил Шеф, с выражением самодовольного превосходства, которое у него недоставало такта скрыть.
Поделиться книгой: