– При чем здесь я, Аннушка-голубушка? – Белецкий вновь привлек ее к себе. – Это я просто к примеру, насчет истины. Не дано нам найти истину, не дано узнать цель чужаков этих касторианских, если они сами нам ее не поведают. Предположений можно строить сколько угодно, и какое-то из них даже может быть правильным. Только вот какое?.. Не помню, кто из древних говорил… по-моему, Секст Эмпирик…

– О! Все красуешься, гомо сапиенс, – язвительно прервала его Анна, но второй попытки отстраниться не сделала.

– Да нет, ты послушай, мысль хорошая. Представьте себе, говорит Секст Эмпирик, что где-то есть дом, в котором находится много золота. И вот десяток воров пробираются туда ночью и ищет в потемках. Каждый что-то там нашел и думает, что нашел именно золото, но точно не знает, даже если держит в руках действительно золото. Вот так же и мудрецы ищут истину в мире – даже если кто-то из них ее и нашел, то не знает – истина ли это или нет. Хорошо сказано, а?

– Гомо сапиенс! – вновь съехидничала Анна, но Белецкий не обратил внимания на реплику, погрузившись в свои мысли.

– Их цели нам неведомы, – медленно продолжал он, глядя на звезды. – Нам и свои-то цели неведомы, вот ведь беда какая. Идем куда-то, а куда?.. зачем?.. сами ли идем?.. по чьему-то велению-хотению?.. Опять же, один мудрый человек, Лейбниц, вот что сказал: «если бы стрелка компаса обладала сознанием, она бы считала свободным свое отклонение к северу». Или, если хочешь, Спиноза: «обладай летящий камень сознанием, он вообразил бы, что летит по собственному хотению»… Вот так, возможно, и с нами обстоит дело: вылезли из пещер, заполонили всю планету, загадили, обзавелись всякими техническими побрякушками, на звезды посматриваем, спутники запускаем и думаем, что живем сами по себе, как сами хотим и желаем. А на самом-то деле, возможно, кто-то или что-то нас ведет, направляет, называй ты его хоть Богом, хоть Космическим Разумом… Тянет нас куда-то, как стрелку компаса. Куда? Ты ведь только посмотри, что делается: механизация, автоматизация, роботизация, компьютеризация – пусть пока в младенческом состоянии, но в перспективе абсолютная… Тенденция определенная и устойчивая. Что дальше? Чем заниматься, когда ничем не надо будет заниматься? Всеобщая праздность, сибаритство – и в итоге вымирание. Смена караула. Человеческая цивилизация почила в бозе, цивилизация машинная осталась. Может быть, эти касториане и есть цивилизация машинного уровня… Но опять же – где цель? В чем смысл? Смена уровней, долгий путь перевоплощений – на пути к вселенскому единству, к слиянию с этим самым Высшим Разумом? Или никакой цели и вовсе не существует? Представь, что есть некий абсолютно равнодушный ко всему застывший космический океан. Иногда то тут, то там пролетает над ним ветерок – и кое-где на воде появляется рябь. Появится – и исчезнет без следа. Вот эта рябь и есть миры, в которых существует жизнь. Возникла, породила разум, разрослась в цивилизацию – у нас, на Марсе, в Туманности Андромеды, неважно где – и исчезла без всяких последствий. И вновь поверхность океана гладкая и спокойная. До следующего дуновения… Понимаешь, Аннушка-голубушка?

– А? – Девушка вздрогнула, огляделась и сладко потянулась всем телом.

– О-ох, усыпил ты меня своими разговорами. Это пан Кравцов у нас любил пофилософствовать: подопрет рукой подбородок, уставится поверх наших голов и бубнит, а мы с девчонками выкройки рассматриваем, а ребята в «балду» играют. – Она погладила Виктора по руке. – Ты вот рассуждал о чем-то там, а мне приснилось, как я в магазине толкаюсь. Хорошо, что здесь магазинов нет…

Девушка потерлась щекой о его плечо, и он мысленно плюнул на все свои рассуждения и обнял ее, со сладостным возбуждением ощутив под тонкой тканью платья молодое упругое тело.

…Она не сопротивлялась, когда он раздевал ее на траве под березами и звездами. Она часто дышала, и груди ее были горячими и нежными, и губы ее тоже были горячими и нежными, и он прорвался в нее как поток, рушащий плотину, как ветер, распахивающий окно – и закачались березы, и закачались звезды, и содрогался в едином ритме весь странный ночной мир вокруг…

…Все было хорошо, все было чертовски хорошо, и не было никаких проблем, и день грядущий не нес никаких забот, не нужно было никуда спешить, задыхаться в переполненном автобусе, созерцать опостылевшие телевизионные маски, выслушивать серые слова и что-то говорить самому. Все было хорошо…

9

Утром обнаружилось, что «блинчики» изменились. Они оплыли, словно растаявшее на горячем блюдце мороженое, осели, лишившись толстых морковных ножек, и превратились в невысокие желеобразные холмики, сохранив от прежнего вида только свою пятнистость.

– Процесс опять пошел, – прокомментировал заядлый доминошник Коля Таран и плюнул с платформы на претерпевшие очередную метаморфозу плоды трудов «ограниченного контингента». – Скоро жабы оттуда полезут с во-от такенными жлебальниками и начнут нами закусывать.

– Не мели, Мыкола! – зычно одернул его Петрович. – Никаких жаб тут и в помине нет и не будет. Работай себе да лупи по столу костяшками, дуплись на оба конца – и все дела. И не разводи тут нездоровые настроения.

Петрович, судя по его высказываниям, давно сдал в архив планы проведения рекогносцировки и разработки вариантов избавления от плена с определением направления главных ударов. Петрович оказался отменным картежником, знатоком огромного количества анекдотов и историй из жизни военнослужащих. Он пел под гитару (в его доме оказалась гитара), занимался (и, кажется, небезуспешно) «амурными» делами и сожалел лишь о том, что нет рядом бывших армейских приятелей-сослуживцев.

А вообще пленники постепенно разбились на отдельные группки, согласно, так сказать, своим склонностям и интересам, и потихоньку начали возникать даже новые семейные пары… Это дало повод к незлобивым шуточкам типа: «Ох, Людмила, забросят тебя домой, твой-то тебе ноги повыдергивает!» – или: «Смотри, Анатольевич, жинка тебе достоинство укоротит, когда вернешься, а Любаше глаза повынимает», – и прочим в том же духе.

Выгрузились, разошлись по бороздам, не обращая уже никакого внимания на Кубоголового, воспринимая его просто как деталь однообразного незатейливого пейзажа. Белецкий работал, производя заученные движения, он свыкся с ролью автомата и не думал о том, что делает: руки и ноги справлялись с работой без участия сознания. Рядом, справа и слева, выполняли производственные задачи десятки таких же автоматов, одетых и обутых кто во что возжелал, накормленных, поправивших здоровье, сексуально удовлетворенных, беззаботных и предвкушающих близкий приятный традиционный отдых.

Белецкий изредка обменивался улыбками с работающей рядом Анной и с трудом подавлял приливы желания, с замиранием сердца вспоминая ночь прошедшую и, распаляя воображение, рисуя ночь будущую. Много, много ночей!

Это ведь вовсе не измена, говорил он себе, это просто действия с учетом сложившейся ситуации. Действия, наиболее соответствующие ситуации. Кто знает, сколько еще предстоит здесь пробыть? Может быть, всю оставшуюся жизнь… А потребности-то требуют удовлетворения…

Потребности… Когда-то, довольно давно, в незабывшемся еще прошлом, людей вели тернистым, но верным путем в светлое будущее, к сияющим вершинам коммунизма. Да-да, Белецкий хорошо помнил прочитанные или услышанные в детстве восхитительные торжественные слова: «сияющие вершины коммунизма». Прекрасные вершины были именно тем местом, где каждый отдаст «по способностям» и воздастся ему «по потребностям».

И вот, выходит – дошли? Пусть не сами дошли, пусть их насильно сюда затащили – но они достигли сияющих вершин. И способности используются, и потребности удовлетворяются.

Вообще идея коммунизма, как общества, которое воплотило бы этот принцип использования и удовлетворения, была Белецкому весьма симпатична. Пусть даже это общество зовется не коммунистическим, поскольку само слово «коммунизм» считается нынче чуть ли не матерным; пусть будет постиндустриализм, пусть будет неокапитализм или что-либо другое. Не в названии дело. Дело – в воплощении принципа. От каждого – то. Каждому – это. Основа. Фундамент. Краеугольный камень.

Так вот они – сияющие вершины? Вот он – блаженный край мечты? Здесь ведь лучше, чем там, у звезды по имени Солнце, в озабоченном проблемами городе озабоченной проблемами страны? Вот они, счастливые люди, попавшие-таки на седьмое небо и обретшие, наконец, прекрасную жизнь на надежной тверди сияющих вершин. Довольные. Сытые. Не беспокоящиеся о завтрашнем дне. Каждому – по потребностям..

«А ты доволен?» – спросил он себя. И ответил себе: «Нет, мне этого мало. Мне нужно что-то еще. Потому что я не такой, как они. „И все-таки выше тех, кто на земле!“ Я не такой…»

Анна наклонилась над лункой в двух метрах от него, он посмотрел на ее обтянутые черными брючками ягодицы, мысленно сжал их руками и едва удержался от желания броситься к ней, обхватить сзади и… Она, словно почувствовав его неистовое желание, обернулась и, прищурившись, ласково и призывно посмотрела на него.

…Работу, как всегда, закончили в срок, придя к финишу ровной линией, ноздря в ноздрю. Сложили инвентарь и, переговариваясь, с шуточками-прибауточками направились к летающей платформе, минуя Кубоголового как пустое место. И лишь Толик-погребокопатель, поотстав, вдруг свернул к надзирателю.

– Слышь, товарищ заведующий, – сказал Толик, остановившись перед белой фигурой и подобострастно глядя на нее снизу вверх. – Я с просьбой от имени коллектива. – В голосе его звучали умоляющие нотки.

Услышав проникновенный голос Толика, Белецкий, шедший вместе с Анной в числе последних, остановился, с любопытством ожидая продолжения. Лично он никаких просьб к Кубоголовому не имел и никаких полномочий Толику не давал. Может быть, состоялось какое-нибудь закрытое собрание членов клуба «На Валюхе»?

– Вот вы нас тут обслуживаете, обеспечиваете всем необходимым – спасибо вам от меня и от коллектива, опять же, – сладкоголосо зажурчал Толик, демонстрируя обнаружившиеся вдруг запасы красноречия. – Все нормально, жаловаться не на что. О здоровье заботитесь, о печенках наших-селезенках. Курева нам не даете, мы уж сами выкручиваемся. Ни винишка нам не предоставляете, ни другого алкоголя, потому что вредно, понимаем. И не просим. – Челобитчик сделал вполне театральную паузу и трагическим голосом воззвал к Кубоголовому, добравшись, наконец, до того главного, ради чего и произносилась речь: – Но хоть пива-то вы можете нам дать? Не самогоняры – пива! Оно же полезное, его же даже врачи рекомендуют. Хотя бы по кружечке после работы, а? От имени коллектива, не от себя же лично. Правильно, мужики? – обернулся он к платформе.

«Правильно, правильно!» – раздались голоса из гущи трудового контингента, с интересом слушающего новоявленного полпреда.

«Что же это за сияющие вершины такие, если хочешь пива – а его нет?»

– подумал Белецкий и, подмигнув Анне, тоже крикнул:

– Одобряем!

– В общем, просим пивка, хотя бы к обеду, хотя бы по кружечке, – завершил свое обращение Толик, вытер пот со лба и выжидающе посмотрел на Кубоголового, словно тот прямо сейчас должен был извлечь из-под своих одежд желтую цистерну с вожделенным напитком.

Кубоголовый как всегда остался бесстрастным, и Толик, потоптавшись немного, пошел к платформе.

– Как ты думаешь, дадут? – спросила Анна. – Я бы тоже не отказалась. Мы с девчонками в общежитии пили иногда, мальчики нам красивые такие баночки приносили. «Стэффл», что ли.

– Кто его знает? – ответил Белецкий. – Пейте пиво пенное… Хорошо бы, если бы прислушались к мнению коллектива. С их стороны будет просто некрасиво и, я бы сказал, неправильно не прислушаться к мнению трудящихся.

– Ох и язвочка же ты, Витюша, – нежно сказала Анна и ущипнула его за локоть.

Спустя некоторое время, подходя к привычно сервированному столу, на котором никакого пива не наблюдалось, Белецкий получил возможность ответить девушке.

– Язвочка – не язвочка, а все-таки очень далеки они от запросов народа. Пива им для народа жалко.

– Может, они просто его делать не умеют? – предположила девушка.

– Гады, – удрученно сказал Толик, обводя взглядом стол. – Кровь нашу пьют за спасибо. Ну ни хрена понять не могут, дятлы раздолбанные!

– Глас народа – глас божий. – Белецкий назидательно поднял палец. – Не внемлющего гласу Божьему ждет возмездие. По-моему, касториане очень рискуют.

А вернувшись в свое жилище переодеться и немного поработать за письменным столом перед визитом к Анне, он обнаружил, что касториане вняли-таки гласу. На прикроватной тумбочке в спальне стояла обычная поллитровая темно-зеленая бутылка со знакомой этикеткой. Можно было подумать, что «Жигулевское» подвезли из ближайшего гастронома, если бы не одна деталь: горлышко было закупорено не стандартной жестяной пробкой, а полупрозрачной белой пленкой.

«Ну, черти, уважили, – думал Белецкий, сидя на кровати и с удовольствием потягивая прохладный приятный напиток. – Сегодня пиво дали, а завтра что давать будут по просьбам трудящихся?..»

…Появление пива стало главным предметом разговоров за ужином. Толик чувствовал себя героем, бурно радовался, шутил и тут же вместе с другими мужиками устроил экспресс-опрос на предмет выявления чудиков, что терпеть не могут «Жигулевское» и готовы отдать его истинным любителям.

– Живем, мужики! – радостно восклицал Толик. – Сегодня играем на пивко!

– Надо еще телевизор у них попросить, – заявила Маша, супруга Валерия Александровича. – Чтобы у всех желающих был телевизор, а то прозябаем, как в Африке.

«О, господи! – подумал Белецкий, глядя на радостно возбужденных людей, уминающих „холодец“. – Неужели и телевизоры обеспечат?»

Сидящая рядом Анна прижалась к нему бедром и по спине Белецкого забегали приятные мурашки. Письменный стол и машинка могли подождать – еще будет время.

– Надо поставить вопрос о выходных, – басовито гудел сантехник Аркадий. – Нужно требовать хотя бы один выходной, мы же не нанимались ежедневно вкалывать.

– И чтобы картошечки с луком! – подхватил кто-то на дальнем конце стола. – И еще вареников!

– Огурцов маринованных…

– «Сникерса»…

– По две бутылки пива…

– А мне мой «москвичок», по поляне погасать!

«А ведь дадут, ей-Богу, дадут»… Белецкий не знал, откуда вдруг появилась у него такая уверенность, но что-то говорило ему: дадут. Каждому – по потребностям.

Возбужденный люд разбредался от стола, договариваясь о занятиях на вечер, группируясь по интересам, насытившийся и беспечный. Белецкого легонько хлопнули по руке и он обернулся. Киня-Халявщик осклабился, глядя мимо него, на Анну. Рядом стояли еще трое парней.

– Все солнышке зубы заговариваешь, журналист? Че ты девочку терзаешь?

Белецкий взглянул на Анну, задавая немой вопрос. И Анна поняла, и едва заметно кивнула, словно говоря: «можно».

– Почему ты решил, что я ее терзаю? – спросил Белецкий, весело глядя на туповатое лицо Халявщика. – Мы вместе терзаемся. Вот и сейчас идем терзаться.

Халявщик, судя по физиономии, слегка опешил, а потом растянул губы в улыбке и, кривляясь, поклонился.

– Ну, поздравляю, наконец-то! – Он развел руками, поворачиваясь к парням. – Пошли, ребята, нам здесь делать нечего. Тут уже забито. – И добавил, вновь адресуясь к Белецкому: – Так бы сразу и сказал.

– Извините, мальчики, – кокетливо сказала Анна и взяла Белецкого под руку. – Нам пора.

Ситуация разрядилась, парни отошли и все, казалось, разрешилось наилучшим образом. Однако у Белецкого остался в душе неприятный осадок, словно он поступил как-то не так.

…Впрочем, осадок незаметно растворился, когда вновь, теперь уже на берегу тихой морской бухты, Белецкий начал ласкать податливое и горячее молодое женское тело…

10

Спал он плохо, беспокойно, то и дело просыпаясь от непонятно откуда навалившейся духоты и с завистью прислушиваясь к ровному дыханию лежащей рядом Анны. Обрывки снов мелькали словно кадры старого кинематографа – какие-то незнакомые лица, странные здания, длинные коридоры и лестницы, ведущие неизвестно куда. Он бежал по коридорам, поднимался и спускался по лестницам, то ли спасаясь от погони, то ли догоняя кого-то, падал в темноту, просыпался и вновь, как в трясину, погружался в очередной сон.

Вырвавшись из узкого коридора, он вдруг остановился, почувствовав, что впереди – невидимая преграда. Возникший ниоткуда Кубоголовый медленно подошел к нему и замер по другую сторону преграды. И Белецкий впервые услышал его голос, ровный, монотонный, негромкий, но отчетливый голос.

«Пришло – время – возвращения».

Кубоголовый исчез, и тут же загудел гудок, не обычный, а длинный-длинны-длинный гудок…

Белецкий, хватая воздух пересохшим ртом, вывалился из постели, потянулся за джинсами, все еще не в состоянии отделить сон от реальности. За распахнутым окном дома Анны распростерлась под светлеющим небом невесть из чего сотворенная морская гладь.

– Ой, что это он сегодня? – Девушка приподняла голову, испуганно слушая гудок, и внезапно гудок умолк, оставив звенящую тишину. – Мне такое сейчас приснилось… Будто он сказал, что нам пора возвращаться.

– Значит – пора, – сказал Белецкий. – Наше время истекло.

Открыв дверь, ведущую из жилища Анны в «трапезную», Белецкий окончательно убедился, что наступила пора перемен. Длинный стол исчез, и «трапезная» вновь, как когда-то давным-давно, стала аккуратной станцией метрополитена с белыми кафельными стенами и белым потолком. На месте выхода опять выросла глухая стена. Люди неуверенно, словно опасаясь чего-то, появлялись из-за дверей и останавливались, обводя беспокойными взглядами зал, превратившийся в станцию отправления.

– Слушай, журналист, тебе ничего такого сейчас не приснилось? – Растрепанный со сна любитель шахмат Филлер в незастегнутой рубашке и надетых задним карманом вперед спортивных брюках часто моргал, словно пытался удалить из глаза соринку. – А то мне, понимаешь, официальное заявление сделали.

– Мне тоже, – ответил Белецкий. – Полагаю, что каждому из нас сделали такое заявление. Сейчас подведут итоги, вручат грамоты – и «прощай, моя голубка, до новых журавлей»…

– Ты посмотри, Витя! – Анна дернула его за рукав. – Ты посмотри!

Белецкий обернулся. У той стены, где раньше был выход и где возвышался в назидание всем потенциальным мятежникам прозрачный цилиндр-саркофаг с телом бедолаги Жеки, теперь никакого цилиндра не было. Всего минуту назад был – Белецкий видел его, выходя в зал, – а теперь пропал. А Жека ворочался на гладком полу, пытаясь подняться – как будто это было так сложно! – и до оцепеневших людей долетало:

– Козлы недоделанные… Ну, козлы…

– Ожил! – ахнула активистка мессианского общества Жозефина Грановская, упала на колени и перекрестилась. – Несокрушима сила Господа нашего. Ожил, как Лазарь!

«Лазарь», наконец, поднялся и, пошатываясь, как пьяный и не переставая бормотать ругательства, направился к людям.

– Они его не убивали, они его просто заморозили, – тихо сказал рыжеволосый Филлер. – А теперь отпустили. Значит, действительно – «прощай, моя голубка»? Или пребывание наше здесь – бесовское наваждение, не более? Демоны играли нами…

Белецкий вздохнул полной грудью. Господи, неужели – свершится? Неужели закончен срок и урожай соберут без них? Кто – сами касториане? Или умыкнут кого-то из других миров, тех, кто наиболее пригоден именно для уборки урожая? Неужели – все кончилось?

А если и вправду – наваждение? Чем черт не шутит… Вот и пошутили с ними черти, напустили бесовского тумана, прикинулись инопланетными пришельцами. Может быть, не зря священники православные втолковывают: и астрологи, и экстрасенсы, и полтергейст, и явление НЛО – все от дьявола, все – проделки сатаны и слуг его?..

Все кончилось…

– Витюша, миленький, мне почему-то страшно! – Анна схватила его за руку, глядела круглыми зелеными глазами.

Белецкий погладил ее по щеке.

– Не бойся, Аннушка-голубушка. Тебе же ясно и понятно сказали…

Он не окончил фразу, потому что в конце зала, у стены, вдруг заклубился туман, превращаясь в знакомые белые фигуры с кубообразными головами. Кубоголовые держали в руках нечто, напоминающее луки, как и тогда, давным-давно, в день вторжения.

И взвился вдруг под высокий потолок пронзительный женский крик:

– Не-ет! Не хочу! Не хочу наза-ад! Не хочу-у!..

И – прорвалось. Вновь зашумели, закричали, заголосили, словно вернулись те давние минуты, первые минуты в этом зале, похожем на станцию метро.

– Да что же это? Почему они опять решают за нас?..

– Остановитесь, не надо!..

– Не хочу-у!..

– Милые, родные, не трогайте, оставьте меня здесь!..

– Мы не твари неразумные, мы – люди! С нами надо считаться!..

– Мы что, плохо работали? Я плохо работала, да? Не забирайте назад, изверги… ой!.. то есть миленькие, вы же можете… Ну, умоляю, не забирайте!

– Коллектив просит, от имени коллектива… Мы еще вам пригодимся…