С чего начиналось

Форма обращения была необычной, так же как и интонация голоса. Мы слушали, затаив дыхание, не пропуская ни одного слова.

И вдруг Сталин замолк, и в наступившей тишине раздался звон стакана, видимо о графин. Мы замерли.

Неужели у Сталина дрогнула рука? Даже у него?

Но вот снова раздался голос Сталина. Интонация его стала спокойной, жёстко-уверенной. Он говорил о героическом сопротивлении Красной Армии, объясняя причины сдачи фашистским войскам ряда наших городов и районов и выражая вместе с тем уверенность, что враг будет разбит и мы должны победить.

«Вместе с Красной Армией на защиту Родины поднимается весь советский народ…»

Это было действительно так, думал я. Я отчётливо видел и ощущал сам готовность народа сделать все, чтобы отразить врага, разбить его и уничтожить. Нигде не было никаких признаков страха или неверия в победу.

Партия и правительство поставили задачи, которые необходимо разрешить прежде всего.

«Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, – говорил И.В. Сталин в своём выступлении по радио 3 июля 1941 года, – и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага?

Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение.

Враг жесток и неумолим…

…Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу…»

Речь шла о необходимости все подчинить интересам фронта и задачам организации разгрома врага, о том, что следует укрепить тыл Красной Армии, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок, пулемётов, орудий, патронов, снарядов, самолётов. Он призывал к организации беспощадной борьбы со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникёрами, распространителями слухов. В его выступлении содержались прямые директивы, как действовать при вынужденном отходе частей Красной Армии.

Партия призывала создавать в захваченных районах невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.

Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Война за свободу нашего Отечества сольётся с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы.

Эту речь мы слушали с пересохшими губами, она обжигала каждой фразой, каждым словом.

После выступления Сталина стало ясно, что все иллюзии, даже у самых наивных людей, должны рассеяться. Стало абсолютно очевидно, что мы вступили в новый, невероятно тяжёлый период ожесточённой борьбы, которой должно быть подчинено буквально все. В этой борьбе должны участвовать все, Вести эту борьбу будет невероятно трудно. Её успех будет зависеть от выдержки. Выдержим ли? Да, выдержим! Должны выдержать!

Как, в самом деле, мы были порой беспечны, благодушны и доверчивы, думал я.

Вспомнил такой случай.

В течение трёх лет я отправлял свою дочь в пионерский лагерь, расположенный в семидесяти километрах от Москвы. Лагерь был небольшим, и для размещения ребят его устроители снимали на лето каменный домик. В том домике я обратил однажды внимание на камин из темно-зелёных дорогих изразцов с замысловатым рисунком, Такие изразцы у нас никогда не изготовлялись. Скорее всего их привезли из-за границы. Домик принадлежал… сапожнику-немцу.

Поблизости от домика был танкодром, где испытывались новые танки, бронированные автомобили, бронетранспортёры и другие типы военных машин.

По всей видимости, никто не интересовался ни домиком сапожника, ни тем, чем он живёт. А между тем, несмотря на обилие всякой военной техники, собственно жителей здесь было крайне мало, и даже одного сапожника, пожалуй, трудно было обеспечить достаточным количеством работы.

За домиком находился сарай. Этот сарай был всегда наглухо заперт. Но как-то хозяин забыл его запереть, и ребята, играя в прятки, забежали в него. Всегда спокойный и сдержанный сапожник, увидев это, пришёл в ярость и немедленно выгнал ребят из сарая. Это могло бы навести на размышления… Может быть, он хранил там что-то недозволенное? Почему он так разъярился? Но не знаю, задал ли кто-нибудь себе эти вопросы. Перед самым началом войны сапожник бросил свой домик и куда-то бесследно исчез.

…Теперь и в газетах, и в разговорах часто звучало слово «бдительность». И ходило в городе много самых невероятных слухов. Мне рассказывали, что с крыши здания Наркомата чёрной металлургии сняли человека, который электрофонарем подавал сигналы, а в подъезде одного из домов будто бы задержали человека, который, говоря по-русски с сильным акцентом, все расспрашивал, как подняться на крышу дома.

6 июля вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения».

В Указе было сказано: «Установить, что за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения, виновные караются по приговору военного трибунала тюремным заключением на срок от 2 до 5 лет, если это действие по своему характеру не влечёт за собой по закону более тяжёлого наказания».

Из Москвы началась эвакуация учреждений. Принято было решение эвакуировать и Комитет стандартов. Местом размещения комитета определён город Барнаул. Об этом я узнал в субботу, а во вторник мы уже должны были тронуться в путь.

Комитет стандартов практически был связан со всеми центральными учреждениями Москвы – наркоматами и ведомствами. Когда я пришёл после отбоя тревоги в Комитет, мне сообщили, что из Наркомата машиностроения просили позвонить. Набрав номер телефона, записанный секретарём, я услышал знакомый голос одного из заместителей наркома:

– Через три часа уезжаем в Челябинск – хотелось бы повидаться перед отъездом. Может быть, подъедешь к месту нашей погрузки. Заодно посмотришь, как мы грузимся, – ведь вам также, видимо, скоро придётся выезжать. Кстати, могли бы взять в Челябинск твою семью. В Челябинске ты работал, там тебя знают. Быстро собирай вещи и подъезжай к нашему эшелону.

Но у меня дочь со школой в Ягодном, ехать не могу. Однако все же отправляюсь к железнодорожным путям Казанского вокзала. На одном из них – длинный состав из вагонов-теплушек и только двух зелёных пассажирских вагонов третьего класса. Около вагонов копошились люди. Посмотрел я на погрузку, и сердце у меня защемило. Женщины с большим трудом поднимались в теплушки. Детишки ревели. Как же они намучаются, пока доберутся до места! Да ещё неизвестно, как там, в Челябинске, устроятся.

Тогда мне и в голову не приходило, что в Барнауле я совсем не задержусь и меня вскоре же направят как раз на Урал и придётся мне работать в дни войны в основном в Челябинске и в Свердловске.

– С большим трудом, – сказал мне начальник эшелона, – выпросили ещё несколько пассажирских вагонов. С больными, стариками да с женщинами и детьми трудновато в теплушках передвигаться, все-таки путь-то далёкий. А вам я советую тоже попросить хотя бы пару пассажирских вагонов, а то замучаетесь – ведь вам ехать-то придётся значительно дальше нашего. Барнаул, насколько я помню, как раз в центре Сибири.

От готового к отправке эшелона эвакуируемых я поехал в Комитет стандартов. Вот и нам предстоит через несколько дней совершить то же самое. Нужно будет собрать по Москве семьи всех сотрудников комитета и вывезти несколько сот человек. А среди них – старики и старухи, женщины и дети.

Тогда я ещё не знал, что всей организацией этого нелёгкого дела придётся заниматься мне.

…В комитете невероятная сутолока. Весть о том, что нас эвакуируют, разнеслась немедленно, и волнений, хлопот у всех хоть отбавляй.

Нам необходимо определить, что мы заберём с собой и что оставим здесь. Ведь придётся обеспечить нормальную бесперебойную работу комитета на новом месте и в сложных условиях военного времени. Да ещё в дополнение к основной работе нужно будет всех устроить с жильём, обеспечить питанием, позаботиться о семьях ушедших на фронт.

Весь день до глубокой ночи пришлось заниматься подготовкой к эвакуации. Из комитета вырвался только для того, чтобы перекусить. В столовой народу мало. Многие уже поразъехались, часть на фронт, а часть на заводы, подготавливать их к эвакуации и устройству на новых местах.

Все разговоры со знакомыми вертятся вокруг вопросов: положение на фронтах и эвакуация. Но никакой паники не чувствуется. Все понимают серьёзность положения и реально оценивают сложившуюся ситуацию.

Встретил знакомых, прибывших из Киева и Николаева. Там готовятся эвакуировать оборудование металлургических и судостроительных заводов. Часть оборудования уже демонтирована и направлена на восток.

В столовой увидел академика А.В. Винтера.

– В себя не могу прийти, – с каким-то надрывом произнёс он. – Немцы подходят к Днепру. Что же будет с Днепрогэсом? Неужели он будет разрушен? Сколько же мы труда туда вложили! Ведь это наша национальная гордость.

Хорошо известно, что А.В. Винтер был начальником Днепростроя, когда эта уникальная станция сооружалась. Он постоянно вспоминал об этой главной стройке своей жизни, даже спустя много лет, когда уже давно переехал в Москву. При каждой встрече Александр Васильевич рассказывал мне об устройстве станции и об отдельных, запечатлевшихся в его памяти эпизодах стройки. По всему было видно, как дорог ему Днепрогэс. Тогда, в 1941 году, Винтеру шёл 63-й год. И снова, и снова он сокрушался:

– Бои приближаются к Днепру, и все может быть. Они пощады никому не дадут – ни людям, ни сооружениям. – Опять вспоминал, уже прямо обращаясь ко мне: – Ведь вы с Завенягиным[1] в Гипромезе работали и принимали участие в проектировании металлургических заводов, размещённых в районе Днепрогэса. Вам хорошо известно, сколько там всего понастроено. Стоит только назвать Запорожсталь, ферросплавный завод, алюминиевый. Даже подумать страшно!..

Александр Васильевич опустил голову и замолк. Потом поднялся и, пошатываясь, пошёл к гардеробу. Я смотрел на старика и вспоминал дни строительства Днепрогэса. Какое в то время паломничество было туда! И как все мы были рады, когда строительство завершилось и станция вошла в строй.

Открытие станции было триумфом советской строительной техники и подвигом строителей. Здесь были использованы все наиболее прогрессивные методы работы, все наиболее совершённые механизмы.

На открытии станции присутствовали Михаил Иванович Калинин и Серго Орджоникидзе. Прочувствованное поздравление строителям направил тогда Максим Горький.

Многие участники строительства были награждены орденами. Огромный труд Александра Васильевича Винтера был отмечен орденом Ленина.

Я смотрел ему вслед, и одна картина за другой всплывали в памяти.

В Гипромезе в самом начале тридцатых годов проектировались новые металлургические заводы-гиганты, составлялись проекты реконструкции старых заводов Юга. Здесь были собраны все наиболее крупные наши специалисты, виднейшие инженеры США, Франции и Германии. Там я познакомился с известным немецким учёным-металлургом Вюрцем. Построенные по нашим проектам заводы впитали все лучшее, что к тому времени создала мировая техника.

Если все это придётся взорвать, сколько сил потребуется на восстановление!

До разговора с А.В. Винтером я как-то не задумывался над этим. И вот теперь его тревога передалась и мне, тревога за созданное нами годами великих усилий и небывалого энтузиазма многих тысяч людей.

…Подошёл заместитель наркома А.М. Редькин. Он только что вернулся из города Николаева.

– Составляем план эвакуации основного оборудования завода. Не знаю, что делать с корпусом многотоннажного корабля «Советская Украина». Вывезти его, видимо, не удастся. Разрезать и забрать металл тоже не сумеем. Скорее всего, придётся взорвать и затопить в море. Вот сейчас и ломаем голову над этим вопросом, – говорил он, как всегда, спокойно, выбирая слова и выражения, чтобы точнее передать всю сложность предстоящей задачи, – Ведь оставлять корпус на стапелях ни в коем случае нельзя; немцы им, безусловно, воспользуются. Там одной хромоникелевой стали тысячи тонн.

В памяти моей всплывали цеха, где изготовлялся металл, поставленный на корабль. Перед глазами проходили люди, принимавшие участие в его изготовлении: сталевары, прокатчики, прессовщики. Они отдавали производству весь свой опыт, все свои знания.

И вот теперь мы должны будем это разрушить сами. Своими руками. Непостижимо!

А Редькин тихо, подавляя внутреннее волнение, как бы убеждал самого себя:

– Не отдавать же все это добро врагу. Теперь у нас одна задача: вывезти все оборудование на Восток и возможно быстрее наладить производство на Урале и в Сибири. Это для нас главное.

Мы попрощались.

В комитет я вернулся в большом возбуждении. Мне принесли постановление о выплате всем эвакуируемым по двухмесячному окладу. Значит, все-таки едем.

Решено было, что часть сотрудников во главе с заместителем председателя комитета А.Н. Буровым останется в Москве. Буров будет представлять комитет и явится нашим уполномоченным. Эта небольшая группа сотрудников продолжит работу здесь. Конечно, требовалось скоординировать работу этой группы с теми, кто уедет. Все-таки от Барнаула до Москвы очень далеко, и ещё неизвестно, как будет работать телефонная связь.

Но вот, кажется, все закончено. И можно было трогаться в путь.

Эвакуация

Уже были назначены лица, ответственные за выполнение отдельных мероприятий, связанных с перемещением комитета в Барнаул и устройством сотрудников и их семей на новом месте. В город на Алтае уехали в качестве квартирмейстеров два сотрудника комитета. При содействии местных органов власти они должны были подыскать дом для самого комитета, а также жильё для сотрудников. В обязанность этих работников входило на месте установить, куда, по какому адресу по приезде в Барнаул направится каждая семья. Как раз в этот момент в комитете появился его председатель П.М. Зернов. Был он недолго, сообщил нам далеко не радужные сведения о положении в пограничных областях и республиках и самое главное – сказал, что он получил ответственное задание Государственного Комитета Обороны и делами Комитета стандартов теперь заниматься не сможет, поэтому обязанности председателя комитета возлагает на меня, как на первого заместителя. Это усложнило мои и без того сложные обязанности.

Интенсивно, не теряя времени, мы стали готовиться к выезду в Барнаул. Да и как было не торопиться – на сборы нам дали фактически сутки! У меня в распоряжении был один день – воскресенье, и я решил во что бы то ни стало привезти из Ягодного дочь. Ягодное – в Рязанской области. Не такой уж большой, но и не малый путь. В воскресенье на рассвете я сел рядом с шофёром, и мы тронулись в путь.

На всем пути, как только мы выехали из Москвы, нигде не было никаких примет и свидетельств, что идёт война. В Рязани тоже мирно, спокойно, только на одной улице я увидел окна, перекрещённые белыми полосками бумаги. Утро было чудесное, небо безоблачное, чистый воздух, напоённый запахами цветов и леса, и тишина – все это никак не вязалось с войной и её ужасами. А в Москве уже несколько раз объявлялась воздушная тревога. Однажды сирена загудела ночью. Я вернулся очень поздно, только заснул, и вдруг – сигнал! Убежище было под домом. Всей семьёй с пятого этажа мы поспешили в подвал.

Спускаться с пятого этажа с детьми и старухой – матерью жены, которой шёл семьдесят шестой год, было нелегко. А нас торопили: скорее, скорее. В убежище тесно, трудно повернуться, дышать тяжело. Жена сказала: «Я в эту мышеловку больше не пойду».

И вот теперь я за пределами Москвы, где нет ни тревог, ни нервного напряжения. А может быть, здесь в этих местах война ещё и не сказалась на людях? В тот же день я узнал, что это не так.

В Рязани нам объяснили, по каким дорогам следует ехать, чтобы добраться до села Ягодного, где были размещены московские школьники.

– Вот поезжайте по этой дороге, доберётесь до села, – и нам сказали его название, – оно километров сорок будет от Рязани, а там ещё раз спросите, как лучше всего добраться до Ягодного. Дороги у нас не бог весть какие, а там, поближе к Ягодному, лучше знают, как проехать. А то так застрянете, что и трактором не вытащишь.

Мы поблагодарили за объяснения и поехали дальше.

Приехав в село, где нам посоветовали ещё раз справиться о дороге, мы остановились у избы, возле которой стояли, о чем-то беседуя, два мужика.

Я вышел из машины и спросил, как добраться до Ягодного. Мужики переглянулись.

Затем один из них, долговязый, худой, с редкой чёрной бородкой, пожевал губами и сказал:

– Что-то и не знаю, где это Ягодное находится. Второй, приземистый крепыш, мотнул как-то по особому головой долговязому, и тот заторопился;

– Ну, я пойду, что ли.

А оставшийся с нами крепыш стал вспоминать:

– Как же туда вам лучше проехать будет? Вот сейчас я попробую вам растолковать, – а сам косит и косит глазами в ту сторону, куда отправился первый.

Я невольно также взглянул в том направлении и увидел, как долговязый стрелой летел по улице и буквально ворвался в один из домов, даже не закрыв за собой дверь.

Из дома он вышел уже с человеком в милицейской фуражке. Оба стали быстро приближаться к нам.

Тот же, кто продолжал разговор с нами, увидев приближающихся, сразу переменил тон.

– А зачем вам это село нужно? – строго спросил он меня.

Подошёл долговязый с милиционером. Милиционер попросил меня предъявить документы. Я вынул своё совнаркомовское удостоверение, подписанное Молотовым и управляющим делами Совнаркома Чадаевым, и показал ему.

Он, видимо, впервые видел такое удостоверение и совершенно не знал, что делать.

– Может быть, мы пройдём вон к тому дому. Вы знаете, теперь военное время. Там с вами поговорят, – сказал он.

Я попросил шофёра, чтобы он подождал меня, а сам с милиционером направился к дому, из которого он вышел.

Это было здание сельсовета.

Милиционер ввёл меня в комнату, где за столом сидел человек в штатском. Приложив руку к козырьку фуражки, милиционер сказал:

– Вот доставил, как вы приказали.

Человек в штатском поднялся из-за стола, поздоровался со мной и спросил:

– Можно посмотреть ваши документы?

Я вновь вынул своё удостоверение и предъявил ему. Он внимательно посмотрел его и, возвращая, задал новый вопрос:

– Почему вы на пикапе-то едете?

Так вот в чем дело! Теперь я понял все. Комитетские легковые машины мы сдали на нужды армии, единственное, чем я мог воспользоваться для поездки, был старенький пикап. Он-то и смутил и навёл на подозрение бдительных товарищей. Вдруг в селе появляется человек с удостоверением, подписанным председателем Совнаркома. Появляется он почему-то не на легковой машине, а на обшарпанном пикапе. Ну, разве это не повод для подозрения?

Я тут же объяснил, как и почему я еду в Ягодное. Человек из сельсовета оказался разумным. Он извинился за причинённое беспокойство и посоветовал никого больше о дороге не расспрашивать.

– Вчера в районе двух артистов задержали, так они всю ночь, несчастные, просидели, пока разобрались, кто они такие. Война! Мы призываем людей к бдительности. А на лице у людей не написано, что они артисты, – пояснил он.

С большим трудом нашёл я село Ягодное, где размещались школьники, и с неменьшим трудом уговорил учительницу отпустить со мной дочь.

Обратная дорога в Москву, куда мы приехали уже поздно ночью, прошла без приключений. Москва насторожена. При въезде в город патрули останавливают машины и проверяют документы всех находящихся в них. Да, война!

Светало. Оставив дочь дома, я немедленно отправился в комитет. Ведь в понедельник, то есть сегодня, мы должны грузиться в вагоны и отправляться в Барнаул.

В комитете шла полным ходом работа – в каждой комнате отбирали необходимые для работы документы и упаковывали их в фанерные ящики или в мешки. В комнатах полный беспорядок. Открытые дверцы пустых шкафов, столы с выдвинутыми ящиками, отодвинутые к стенке стулья и стопки связанных бумаг, уложенных на полу… Уезжаем. Надолго ли? Теперь этот вопрос уже никто не задаёт. Видимо, надолго. Но все же не видно ни паники, ни уныния, только уверенность, что, хотя настало и очень трудное время, его надо пережить и, пережив, сохранить и организацию, и работоспособность сотрудников. Такова наша конкретная задача.

Вагоны для эвакуации выделены. К концу дня их подадут к месту погрузки.

– Ни одного пассажирского вагона не дали, – доложил мне начальник эшелона. – Как я ни просил дать хотя бы один вагон для стариков и детей – ничего не вышло. Нет ни одного пассажирского вагона, так что дорога будет несладкой. Нужно обеспечить каждый вагон лесенкой, а то женщинам и старикам ни влезть, ни слезть. А если кто заболеет? Ведь в дороге будем две недели – все может случиться.