– Подождите, подождите. – Лариса с грохотом распахнула окно. – Волчок здесь гипотезу измыслил не хуже других, и я тоже хочу не хуже.

– Давай, Лорхен, – миролюбиво и несколько покровительственно отозвался Юра Ботнарь, подмигивая задумавшейся Калединой. – Измысли в духе твоего дорогого Шопенгауэра.

– А я без Шопенгауэра, Ботя. Вам не кажется, господа хорошие, – Лариса обвела нас глазами, – что это набирается рать дьявола? Сатаны, Вельзевула, Люцифера, Падшего Ангела, Воланда, как хотите…

– Ну-у, занеслась в потусторонние сферы, – разочарованно сказала Каледина.

– Это дело надо обмыть, – сказал столичный художник Юра Ботнарь.

Однако Лариса не сдавалась.

– Ладно, отменим мобилизацию в войско сатаны. Леха, ну что ты молчишь, фантаст ты долбаный? Почему не скажешь о ВРММ? И нечего на часы глазеть, еще не вечер!

– А что такое ВРММ? – спросил я.

Честно говоря, поначалу от всех этих гипотез мне стало чуть-чуть не по себе. Что если в них, подумал я, есть хоть какая-то доля правды, и подростки исчезают из дома не просто так, не потому что не сошлись характером с родителями, и не потому что их повлекла муза странствий? Однако я тут же осадил себя и решил, что все мы, испив немного веселящих напитков, просто дурью маемся на этой кухне – речь-то шла об исчезновении конкретного человека, конкретного Кости Рябчуна, хорошего паренька, моего соседа, а мы кинулись во вселенские обобщения и такого тут понавертели…

– Не знаешь, что такое ВРММ? – поразилась Лариса. – Вот такие у нас сейчас пошли горе-фантасты – ничего не знают о Вселенской Разумной Мыслящей Материи.

– Лора, ну тебя в баню с этой материей! – возмутился Юра Ботнарь. – Пошли к столу. Знаем мы о твоей материи.

– А вот и не знаете. Не уважаете Порфирия Иванова, а ведь его система подключает человека к ВРММ. Человек становится частью Вселенной, он же невидимым становится для окружающих, елки-палки! Понимаете?

– Знаю одно, – сказал я. – Система Иванова сейчас очень кстати, недаром о ней и заговорили на всех углах и перекрестках. Все та же пропаганда. Он ведь призывал чуть ли не голыми ходить круглый год и питаться одной травой, а к этому нас сейчас и готовят.

– Фанта-аст, – презрительно протянула Лариса.

– Эй, народ, куда вы все подевались? – раздался из комнаты голос проснувшегося Гурьянова.

Мы вернулись за стол, правда, уже без покинувшей раут Иры Жантария, и вновь слушали рассказы Юры Ботнаря, а потом я посмотрел на часы и решил, что уже пора.

И как всегда бывает, когда тебе что-то очень нужно, начались неудачи. Сначала я долго и безуспешно дожидался автобуса. Потом бросился ловить такси и ничего не поймал, а частники не обращали внимания на мою отчаянную жестикуляцию. Пешком я дошел бы до Хуторов только к утру… Я понял, что смогу попасть в подвал к полуночи только при помощи телепортации, мысленно наградил себя разными эпитетами и отправился домой.

А Наташа, между прочим, так и не позвонила…

С утра опять шел дождь, словно покалеченная нами природа стала путать времена года и забыла, что послезавтра по календарю должна уже наступить зима. Цыгульский оглушительно чихал, заставляя Галку вздрагивать, и все комкал и комкал и бросал мимо корзины исписанные листки. Передо мной лежала рукопись с красивым названием «Сын золотого дождя», я читал ее не слишком внимательно, потому что думал о Наташе и с надеждой посматривал на телефон. И телефон зазвонил.

– Это панов? – спросили в трубке приглушенным голосом.

– Совершенно верно, – без особого энтузиазма подтвердил я, потому что голос был не Наташин. – Слушаю вас.

– Если не хочешь больших неприятностей – не суйся в подвалы. – Голос стал еще глуше, словно говоривший прижимал к трубке носовой платок – так ведь обычно делают, судя по книгам. – Можешь потерять здоровье. И вообще…

Все это было настолько неожиданно, что я не нашел ничего лучшего, чем задать традиционный, опять же, вопрос:

– Кто это говорит?

– Не суйся в подвалы, – повторили в трубке и связь прервалась.

Я взял сигареты и побрел под фикус. Итак, мои посещения подвала не остались незамеченными. Это раз. Мне угрожают. Это два. А значит, я на верном пути. Кто и как мог меня разыскать? Могли проследить, куда я вчера направился после посещения Хуторов, но направился-то я не в редакцию, а в библиотеку, к фэнам. Значит, решение – как в задачке для первоклассников: нашли меня по моему же удостоверению, которое я показывал обитателям Хуторов, и значит, полезные советы по телефону дает мне кто-то из тех добрых молодцев-старшеклассников и пэтэушников. А еще это значит, что дело серьезное. Конечно, рассуждал я, можно прямо сейчас позвонить в милицию и предложить прочесать подвал – но вдруг Костя в чем-то замешан? Нет, решил я, будем идти уже намеченным путем.

Я разыскал нашего завхоза Кузьмича и, зная его страсть хранить «на всякий пожарный» в своей кладовке все что угодно, выпросил у него под честное слово хороший карманный фонарик, пообещав принести за это дефицитные нынче батарейки. Кузьмич не устоял под напором моего красноречия, но строго-настрого наказал «почем зря не светить».

День тянулся подобно пастернаковскому, только без положительных эмоций того стихотворения, я что-то читал, вернее, скользил глазами по тексту, не проникая в смысл, и старался мысленным усилием, в парапсихологическом ключе, подогнать стрелки часов, словно прилипшие к циферблату.

В обеденный перерыв я никуда не пошел, ограничившись табачной диетой под фикусом. А потом не выдержал и все-таки позвонил Наташе.

– Здравствуй, Наташа, – неуверенно сказал я, когда ее позвали к телефону. – Извини, что нарушил запрет, но мне показалось – ты исчезла насовсем… Или мне все это приснилось.

– Господи, Алеша! У меня то же самое. Все почему-то не решалась позвонить. Думала, позвоню, а мне ответят: да тут никогда такого и не было, не знаем никакого Панова. Ты не сердишься?

– Я не сержусь, Наташа. Наташенька…

Я ворковал и ворковал в телефонную трубку и оттаивало, теплело что-то внутри, словно возвращалось, вопреки всему возвращалось из прошлого то, что, казалось, никогда уже не сможет вернуться…

А потом к нам заглянула Шурочка и сообщила, что поступила телефонограмма из облсовпрофа. В шестнадцать они проводят совещание, а Чумаченко в командировке. Чумаченко был председателем нашего профкома, а я – простым членом профкома, ответственным за культурно-массовую работу, но на деле я был замом по профсоюзным совещаниям. Совещания почему-то проводились именно в те дни, когда Чумаченко бывал в командировках, и исторически сложилось так, что на них ходил я. Я уже и не роптал.

– Понял, Шурочка, – покорно сказал я, откладывая свои бумаги. – Да здравствует школа коммунизма.

– Опять звонили, твой адрес спрашивали. – Шурочка сочувствующе посмотрела на меня. – Так что жди с доставкой на дом.

Шурочка сочувствовала, потому что тоже знала соотношение между графоманами и неграфоманами.

На совещание кроме блокнота я прихватил и карманный фонарик, поскольку в редакцию возвращаться не собирался, а планировал заехать домой, перекусить и заодно переодеться, чтобы не таскаться в единственных приличных брюках по грязи Хуторов. Совещание прошло на удивление быстро, в духе недавней перестройки, и еще до шести я посетил продмаги, разжился в «Кулинарии» пельменями и возвращался домой даже раньше обычного.

Свет у Рябчунов не горел. На лестничной площадке возилась толстая почтальонша, рассовывая по ящикам корреспонденцию. Я взял у нее газеты и все-таки открыл свой ящик – кое-кто ведь поступал так же, как фантастическая поэтесса Мифрид В. И вытащил неподписанный конверт. Вероятно, я все-таки слегка нервничал после утреннего анонимного звонка или, возможно, предчувствовал что-то не очень хорошее. По этой или по какой-то другой причине я решил сразу определить содержимое конверта. Поставил пакет с «хлебом насущным» на ступеньку, отвернулся от шуршащей газетами почтальонши и вскрыл конверт.

В нем обнаружилось следующее. Кружок черной ткани. Статья из какой-то газеты, судя по шрифту, из «Комсомолки». Листок бумаги с наклеенными буквами, неаккуратно вырезанными из заголовков газет. Буквы складывались в уже знакомый текст: «Пойдешь в подвал пожалеешь». Без знаков препинания. Я пробежал глазами статью и вспомнил ее. Это была прошлогодняя, кажется, публикация о сибирском журналисте, погибшем, как говорится, при неизвестных обстоятельствах.

Я проводил взглядом удалившуюся почтальоншу и закурил. Задачка вновь оказалась переписанной из учебника для первоклашек. Кружок ткани – это, конечно же, «черная метка». Стивенсон, «Остров сокровищ». Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Трактир «Адмирал Бенбоу» и Билли Бонс. Фраза из наклеенных букв – тоже классика, только уже не Стивенсон, а Конан Дойл. «Собака Баскервилей». «Если вам дорога жизнь – не ходите ночью на торфяные болота», – кажется, так. Ну а статья из «Комсомолки» – небось, вырезали в читальном зале – это уже для того, чтобы стало совсем ясно. Если я вдруг окажусь абсолютно тупым.

Стиль запугиваний выдавал индивидуумов с незаконченным средним образованием. Только вот почему меня так упорно запугивали?

В квартире меня поджидало кое-что еще. Окно в кухне было разбито, осколки валялись на подоконнике и на полу. На полу лежал и кусок кирпича, метко запущенный со двора. Это уже попахивало мелким хулиганством.

Я, не снимая куртки, присел на табурет у кухонного стола, ногой придвинул кирпич. Угроза была недвусмысленной. Что дальше? Дальше, вполне возможно – подожгут входную дверь. Дальше – уронят что-нибудь на голову. Очень даже может быть.

Я сидел, возил ногой обломок кирпича и медленно распалялся. Я готов был поймать этих малолетних гангстеров и отлупить так, как меня когда-то учили в нашей боксерской секции. Наверное, мне стоило пойти в милицию, но сделать это не давало самолюбие. Чтобы я испугался каких-то слабоумных сопляков? Да я сегодня же надеру им уши! В юности, на танцплощадке в горсаду дрались мы отчаянно, улица на улицу. Вот подкараулю в подвале, свирепо думал я, – и откручу им головы.

Но тем и отличается человек в тридцать шесть от человека в пятнадцать, что может хоть чуть-чуть управлять собой и рассуждать более или менее здраво. Я остыл и решил не отказываться от своего замысла: проследить за подростками, найти Костино убежище и поговорить с ним на полном серьезе. Я снял куртку, выбросил кирпич в мусорное ведро, собрал осколки стекла и занялся ужином. Ровно в десять тридцать я решил направиться на Хутора – и никакие угрозы не могли меня остановить.

Автобус, расплескивая лужи, неторопливо катил по черным улицам, ненадолго замирая на остановках и у светофоров. Улицы уже опустели, в окнах домов трепетал свет телеэкранов. Вновь пошел дождь, унылый ноябрьский дождь, по стеклам потекли грязные ручейки. Дождь… Внезапно вспомнился рассказ «Сын золотого дождя», который я читал и перечитывал с утра и все никак не мог сосредоточиться, думая о Наташе. Хотя рассказ был тоже созвучен. На мгновение стало холодно, словно струйка дождя затекла за воротник. Что если это как-то связано?.. Приезжие… Не такие… Глупости! Я сразу отказался от этого предположения, мысленно погрозив себе пальцем: мол, засел ты, уважаемый, по уши в своей фантастике и предположения строишь какие-то мрачно-фантастические.

Выйдя из автобуса и преодолев хляби Хуторов, я в начале двенадцатого добрался до подвала. Посветил фонариком, выбирая наблюдательный пункт, и решил устроиться наискосок от входной двери за приставленными к трубам досками. Расчистил себе место, сложил куски дерматина, сел на них и выключил фонарик. И стал ждать.

Сидеть в душной темноте, пропитанной запахами гнили, было не самым интересным занятием. В голову лезли какие-то несуразные мысли, вновь вспомнился прочитанный утром рассказ и мои полубредовые предположения. «Предлагаю в порядке бреда», – так любил выражаться один сибирский фантаст, с которым мне доводилось встречаться на семинарах. Темнота, тишина и вынужденное бездействие настраивали на своеобразный, не очень приятный лад. Я внезапно поймал себя на том, что невольно вслушиваюсь и вглядываюсь в темноту, совсем как мой капитан Белов на кладбище. На душе было тревожно. Видно, не зря утверждают полярники: тьма долгой ночи угнетающе действует на психику и порождает чувство безотчетного стража. А возьмем французского спелеолога Сифра, два месяца в одиночестве просидевшего в пещере: в конце эксперимента он стал ощущать, что не один в пещере, что кто-то невидимый ходит буквально за ним по пятам.

Потом мне почему-то подумалось о том, что вот живем мы на Земле, со всеми своими каждодневными малыми и большими проблемами, со своими радостями и горестями, а вдруг и не живем мы вовсе, а просто снимся какому-то иному и жизнь наша, и весь наш мир существуют только до того мгновения, когда проснется это иное – и мы исчезнем без следа. Мысль была не новая, но я продолжил ее: что если и наши сны – это тоже чья-то Вселенная, чья-то жизнь, и мы, просыпаясь по утрам от будильников, каждый раз, не зная этого, действительно уничтожаем приснившиеся нам миры? Я принялся обдумывать это предположение, рассматривать со всех сторон, попытался прикинуть один, другой сюжетный, так сказать, эмбрион – и услышал звук шагов. Кто-то спускался в подвал.

Я моментально вернулся в наше пространство-время и замер в своем укрытии. Заворчала, открываясь, дверь, захрустело под чьими-то подошвами битое стекло. Вошедший чиркнул спичкой и направился в глубь подвала. Я, приподнявшись, выглянул из-за досок и убедился в правильности своего предположения: сквозь нагромождения рухляди, подняв спичку над головой, пробирался высокий подросток со свертком, удаляясь от меня. Я дал ему возможность перейти в следующую секцию и осторожно последовал за ним.

Подросток продвигался вперед медленно, то и дело зажигая спички. Я шел еще медленнее, тщательно ощупывая путь носком ботинка, чтобы, не дай Бог, не зацепиться за что-нибудь в темноте.

Так мы миновали две секции подвала. У прохода в третью я остановился, потому что хлопец свернул в сторону, пролез под трубами и задержался у стены. Спичка погасла, в темноте послышались какие-то звуки: шорох, постукивание, негромкий скрежет. Я стоял у бетонной перегородки и, задерживая дыхание, вслушивался в эти звуки. Я хотел услышать Костин голос. И действительно до меня донеслось что-то похожее на приглушенные голоса! Несколько неразборчивых слов. И почти тут же вновь негромко скрежетнуло и зашуршало. Зажглась спичка и я отпрянул за перегородку. Не знаю, как чувствовал себя мифический великан, когда Геракл временно подменил его, приняв на свои плечи всю тяжесть мира, но я чувствовал огромное облегчение. Все остальное – потом, потом, главное – Костя здесь, Костя жив… И еще оказалось, что я буквально взмок, я чувствовал, как пот стекает от висков по щекам, совсем так, как это описывают в книгах.

Очередная спичка погасла, подросток, шурша курткой, пробрался в секцию, где я поджидал его. Он прошел рядом со мной, я включил фонарик и моментально вывернул ему руку, заставив согнуться чуть ли не до бетонного пола. Он вскрикнул от неожиданности и попытался вырваться, но я держал крепко.

– Спокойно, молодой человек, – сказал я в лучших традициях милицейских романов и добавил, чтобы он сразу уяснил, кто напал на него в темном подвале: – Черные метки можете посылать, сколько хотите, а вот окна бить нехорошо. Материальный ущерб. Так что завтра придете и будете вставлять стекло. Всей бригадой. Понял?

Хлопец сопел, но молчал. Я посветил ему в лицо фонариком – нет, это был не тот черноглазый в красной куртке, этот был рыжеватый – видно, ходили по очереди. Повторил, повысив голос:

– Понял или нет?

– Понял, – угрюмо ответил он, хмурясь от света.

– Ну, а теперь веди к Косте. Расскажете, в чем дело.

Он посмотрел на меня, теперь уже не щурясь, и от этого взгляда мне стало не по себе. В его глазах не было страха или раскаяния. Что-то другое было в его глазах.

– Не ходите туда, – очень серьезно сказал подросток. – И руку отпустите, убегать не собираюсь.

– Хорошо.

Я разжал пальцы. Подросток выпрямился, одернул куртку и повторил:

– Не ходите, пожалеете. Лучше уходите отсюда и делайте свои дела.

– А если не уйду? Тогда что, санкции примените? – насмешливо спросил я, продолжая освещать его фонариком. – Устроите мне автомобильную катастрофу или крушение поезда? Или новый «Нахимов» для меня зафрахтуете?

Подросток опять посмотрел на меня долгим угрюмым взглядом и по-стариковски тяжело вздохнул.

– Зря вы это, товарищ журналист. Все равно ведь никто не вернется.

– Даже так? – Удивление мое смешалось с любопытством и тревогой. – Почему это никто не вернется? Он там что, не один?

– Не ходите, – упрямо проронил хлопец, оставляя мои вопросы без внимания. – Ведь жалеть будете…

Я оборвал его:

– Ну хватит! Разберемся, буду я жалеть или нет. И угрозы свои оставь при себе, паренек.

– А я и не угро…

– Оставь при себе, говорю! – отрубил я. – Убежище покажешь сам или мне придется искать?

– Я вам не Иван Сусанин.

– Ладно, Сусанин, дело твое. – (Был бы я на его месте и было бы мне пятнадцать – я бы тоже отказался.) – Сам найду.

Я направил луч фонарика в проем и протиснулся в третью секцию. Пробрался под трубами и остановился у стены. За спиной было тихо, хлопец, не пожелавший быть Сусаниным, вероятно, так и остался стоять по ту сторону прохода. В луче клубилась пыль, пол был завален каким-то ссохшимся тряпьем.

– Не надо, вернитесь, – донеслось из темноты.

– Ты лучше думай, где оконное стекло достать, – ответил я, разгребая тряпье носком ботинка. – Дефицит, однако.

Под тряпьем обнаружилась выцветшая потертая клеенка, разложенная на бетонном полу. Я приподнял ее и нашел, наконец, то, что искал: замазанный раствором и почти неотличимый от пола обитый жестью щит, который, несомненно, закрывал вход в подземное убежище.

Я посветил назад – подросток застыл в проеме, закусив губу, неподвижное лицо его походило на маску отчаяния – и, присев, негромко постучал пальцем по щиту, как недавно это делал он: «тук-тук, тук… тук-тук… тук…» Прислушался, постучал еще раз. Под щитом послышался шорох, словно снизу отодвигали засов. Край щита с легким скрежетом приподнялся, подталкиваемый из подземелья, и я резко рванул его на себя. В лицо ударил затхлый запах.

– Не надо, слышите? – закричал подросток за моей спиной и крик его почти мгновенно утонул в душной темноте.

Я встал на колени, просунул в отверстие голову и руку с фонариком, повел им из стороны в сторону – и увидел бледное лицо с немигающими глазами. Второе… Третье… Бледные лица…

«Сын золотого дождя». Эпиграф: «Увы, под маской доброй тая повадку волчью, Мир угощает медом, который смешан с желчью. Снаружи мир прекрасен: он зелен, розов, бел, Но смерть и мрак увидел, кто в глубь его глядел… Вальтер фон дер Фогельвейде, ХII – ХIII вв.»

– Господи… Милый, если бы ты знал, как мне с тобой хорошо. Как хорошо… Ой, смотри, пошел дождь! Красиво, правда? Солнце – и дождь. Сейчас открою окно. Как чудесно – майский солнечный дождь. Поцелуй меня еще, пожалуйста… Ми-илый… Ми…

…Майский солнечный дождь, совсем теплый. Как теплый душ. Подставь ладонь. Чувствуешь? И я. Золотой дождь, правда? Я твоя Даная, да? Ждала, ждала, так и сижу в четырех стенах. Ну, работу не считаю.

…Нет, милый, дары приносили данайцы. Это совсем другая история, это Гомер, Троянская война, Одиссей. А Даная… Да, милый, картина. Рембрандт.

…Ну и пусть звонят, никому не открою. Это Нинка. Заходит по выходным, тащит прогуляться. Знаешь, как одиноко вечерами? Хожу из комнаты в кухню, что-то делаю и сама не замечаю, что делаю… Нет-нет, не буду… Я не жалуюсь. Спасибо, что ты есть, милый. Все-все понимаю… Сейчас встанем и будем пить кофе и смотреть на дождь, да? Только поцелуй меня еще раз, ми-и…

…Дождик просто прелесть, правда? Налить еще кофе? Господи, приезжай хоть чуть-чуть почаще… Не буду, не буду… Прости, милый, я все понимаю. Что? Почему – Даная? Потому что она тоже была одна в четырех стенах и к ней проник золотой дождь. А ты – мой золотой дождь, милый, мы здесь с тобой – и вдруг этот дождь за окном, и солнце… Что? Сейчас расскажу тебе эту историю, а ты пей кофе. Слушай.

Жил да был в Аргосе царь Акрисий и была у него единственная дочь Даная. Ему напророчили смерть от руки внука и Акрисий запер Данаю в медную башню. Но Зевс все-таки проник в башню в виде золотого дождя, и Даная родила сына Персея. Потом получилось почти как у Пушкина: Акрисий приказал заключить дочь и внука в ковчег и бросить в море. Но Персей спасся, отрубил голову Горгоне Медузе… Да-да, той самой, которая взглядом превращала в камень все живое. Освободил от морского чудовища царскую дочь Андромеду, женился на ней, вернулся на родину и на состязаниях в метании диска случайно убил Акрисия. Так что предсказание сбылось…

…Славный дождик, правда? Все капает и капает… Поцелуй меня, милый. Иди ко мне, мой золотой дождик… Если бы ты был мой… Если бы ты знал… все-все, не буду. Поцелуй меня…

«Мне страшно, любимый. Ты далеко, я одна… Нет, уже не одна. Я мечтала, милый… Я знала, что ты никогда не сможешь бросить семью, но ты избавил меня от одиночества. Не бойся Данаю, дары приносящую (помнишь наш разговор перед твоим отъездом?), я не буду тревожить тебя. Только приезжай хотя бы иногда – я буду год жить ожиданием встречи, а потом еще год – вспоминать. Не бойся…

Но твоя Даная боится, милый, я боюсь, боюсь! Помнишь тот золотой дождь, помнишь? Кто бы мог подумать, господи, кто мог подумать? Неужели нам теперь суждено бояться дождей, бояться воздуха, воды, земли? Милый, мне страшно. Неужели мы заслужили такое – за какие грехи? Врачи успокаивают, а я боюсь, боюсь… Вдруг с ним уже что-то случилось, когда он еще во мне? Ты знаешь, милый, я все время чувствую его, прислушиваюсь к нему. Он будет похож на тебя. Если бы ты был рядом, милый, если бы ты успокоил меня…»

«…Я понимаю, что ты не можешь, я все-все понимаю. Конечно, неразумно вот так вот ломать налаженную жизнь. Я понимаю. Но если вдруг получится – приезжай, посмотришь на нашего малютку. У него твое имя, ты не возражаешь? Спокойный, спит хорошо и похож на тебя. Кажется, все нормально, а я так боялась…»

«Я давно уже все поняла, но не могу отказаться от писем к тебе. Все-таки верю, что ты хотя бы раз в месяц заходишь на почту и получаешь мои письма. Востребуешь… Я давно не жду ответа – каждый сам выбирает свою судьбу – и не ради ответа пишу тебе. Просто привыкла к этому мысленному общению с тобой, мне так легче. Будь счастлив…»

«…Пять лет прошло. Помнишь, было солнце и шел дождь, ты пил кофе, а я говорила тебе о Данае? Пять лет. Знаешь, я все еще на что-то надеюсь, любимый, хотя это, наверное, и глупо…»

«…Он начал смотреть, понимаешь ты, он СМОТРИТ. Господи, это проклятие, но за что, за что?.. Никогда раньше такого не было. Подходит и смотрит в упор на разные предметы, понимаешь? Смотрит в упор, и словно каменеет, ничего не слышит, лицо бледнеет, а глаза… Господи, какие-то дикие глаза, мне жутко, жутко, понимаешь? Страшно писать такое, но у него нечеловеческие глаза! Врачи пожимают плечами, но я-то видела, понимаешь, видела! Помнишь герань на подоконнике? Два месяца подряд, целых два месяца он вот ТАК смотрел на нее. Она засохла, совершенно засохла, господи, я сойду с ума… За что, господи?»

«…Я боюсь его, боюсь, мне кажется, что по утрам он не спит и смотрит на меня из-под одеяла, я чувствую его взгляд. Больше месяца лежал в больнице, врачи бормочут что-то невразумительное…»