Я возьму твою дочь

Йонатан взял бутылку воды из холодильника. Пока он выжимал лимон, Яна сказала:

– Это катастрофа, Йон! Если у меня будет ребенок, все пропало: и роль Жизель здесь, в Берлине, и договор о гастролях в Вене. Возможно, это был мой последний шанс, мне ведь уже далеко не двадцать.

– Я знаю.

– Все так удачно складывалось. Именно так, как я мечтала. Передо мной распахивались все двери… И у меня было бы еще пять-семь лет в качестве примы-балерины… Но нет же! Если я сейчас сделаю перерыв, стану толстой и неповоротливой, то вылечу из балета навсегда.

– Я знаю. – Йонатан внезапно ощутил страшную усталость.

– Не верится, что ты понимаешь, как я себя чувствую!

Йонатан молчал. У него не было ни малейшего желания оправдываться, объяснять, что он очень хорошо понимает, как она себя чувствует, какой страх за свою карьеру испытывает и в каком сейчас смятении. Он не хотел спорить с ней, и ему казалось слишком банальным объяснять, что трудно себе представить счастье большее, чем ребенок. Он злился, что она не дала ему порадоваться, что она сомневалась и этим пугала его.

Но он знал, что в данной ситуации не может и не имеет права ничего говорить. Он должен дать ей время подумать. Завтра утром они все обсудят. Когда пройдет шок.

– Ты что-то неразговорчив, – заметила она и задумчиво провела указательным пальцем по краю чашки, которая стояла на столе еще с завтрака. Как будто хотела, чтобы чашка зазвенела.

– Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя, – прошептал он, – но это прекрасная новость. Лучше не бывает.

Яна уставилась на него, и ее темные глаза почернели. Потом она вскочила.

– Я так и знала! – закричала она. – Ничего ты не соображаешь! Ничего!

Она выскочила из кухни, громко хлопнув дверью.

Йонатан опустил голову на руки. Ему было страшно идти в спальню и ложиться в постель.

Два дня спустя она снова танцевала Жизель, а Йонатан сидел в служебной ложе и смотрел на нее. Яна была воплощением красоты. Такая изящная и стремительная, что у него захватывало дух. Танец был ее жизнью. Сейчас она выражала в нем несчастную любовь, и Йонатан знал, что никогда еще она так ясно не чувствовала то, что изображала на сцене.

– Ты была бесподобна, – сказал он ей после спектакля. – Так хорошо, как сегодня, ты еще не танцевала.

Яна захотела сразу же уехать домой.

– Мы должны поговорить, Йон, – сказала она в машине. – Я раздумывала два дня и две ночи, сидела и думала, но в одиночку я не справлюсь. Я просто не знаю, чего хочу и чего не хочу. Я не знаю, что правильно, что нет. Я вообще больше ничего не знаю! То я думаю, что нашла выход, но через полчаса понимаю, что это не так. А еще через полчаса мое мнение снова меняется. Ты меня знаешь. Я не могу принять решение в простых житейских делах, а в таком жизненно важном вопросе и вовсе беспомощна. Помоги мне, Йон, пожалуйста! Иначе я сойду с ума.

Йонатан вел машину медленнее, чем обычно.

– В принципе, существует только две возможности, – осторожно сказал он, – ты или родишь ребенка, или избавишься от него. Третьего не дано. Компромисс невозможен.

– Великолепно, – насмешливо сказала она. – Ты не поверишь, но до этого я тоже дошла своим умом.

Йонатан боялся рассердить ее еще больше, поэтому ничего не говорил, пока они не вернулись домой. Он приготовил ей теплую ванну для ног. Она сидела с закрытыми глазами и наслаждалась.

– Поговори со мной, – чуть слышно попросила она, – скажи мне все, что приходит в голову. Даже если ты будешь повторяться. Все равно. Моя голова пуста, у меня такое чувство, что я больше вообще не смогу думать.

Йонатан не мог припомнить, чтобы он когда-либо оказывался в столь сложной ситуации.

– Яна, – начал он тихо, – ты знаешь, что я безнадежный фаталист. И точно так же я рассматриваю то, что сейчас происходит с нами. Мы не хотели ребенка… – Он запнулся, потому что счел данную формулировку чрезвычайно неудачной, но Яну, похоже, она не задела. – Я имею в виду, что мы не собирались рожать ребенка, потому что хотели еще обождать.

– Об этом мы никогда не говорили.

– Потому что это было само собой разумеющимся. Даже без того, чтобы мы об этом прямо говорили. Потому что и твоя, и моя карьера только-только начали развиваться.

Яна вздохнула.

– Но так получилось. И поэтому я думаю, что так оно и должно быть. Мы должны родить этого ребенка, у нас должен быть этот ребенок, мы должны жить с ним! Я не имею понятия, почему, но, возможно, мы получим ответ на этот вопрос лет через пять или десять, а может, только через двадцать-тридцать! Тогда мы будем знать, почему это было хорошо и правильно, чтобы этот ребенок появился сейчас. Может, он должен изменить нас или направить нашу жизнь в совершенно другую сторону.

– Я не хочу, чтобы мою жизнь направляли в другую сторону, Ион. Я хочу танцевать! Те несколько лет, которые у меня еще есть. Детей рожать я смогу и в тридцать пять.

– Это никогда не бывает вовремя, Яна. Это всегда не вовремя.

– Только не для тебя. На тебе это вообще не скажется. А вот я… Я выпадаю из жизни. Я все эти годы работала как проклятая. Я танцевала и репетировала до потери сознания, а потом блевала за сценой, потому что у меня больше не было сил. И ни разу – ни одной плитки шоколада, никаких жареных гусей на Рождество, ни единой жареной сосиски на рынке или tagliatelle[21] в итальянском ресторане. Всегда нужно говорить себе «нет», отказываться от всего и танцевать. В девять часов утра репетиция, и не дай Бог, если накануне ты выпила бокал вина!

– Я знаю, Яна, я знаю…

– И вот наконец я смогла. Я этого добилась. В Берлине! И я, прима-балерина Немецкой оперы, оказалась слишком глупой для того, чтобы предохраняться! Какое дерьмо! Я такая дура, что все сама себе испортила. И это сейчас, когда я достигла всего, о чем даже не осмеливалась мечтать!

У Яны на глазах выступили слезы, но она не разрыдалась, а только вытерла нос, продолжая всхлипывать.

– Все, что ты говоришь, правильно, – прошептал Йонатан. – Я понимаю твою ситуацию так хорошо, как, наверное, никто на свете, и, поверь, я могу себе представить, что ты чувствуешь. Но все-таки…

– Что все-таки!

– Все-таки я прошу тебя, Яна, родить этого ребенка! Он ведь уже здесь. Мы не можем делать вид, что его нет. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я сам буду заботиться о нем, чтобы ты как можно скорее снова начала танцевать. Собственно, это должно быть вполне нормальным, что даже прима-балерина может быть беременной! Я буду делать все, чтобы поддержать тебя, это я обещаю! Пожалуйста, Яна!

Йонатан подошел, опустился на пол и положил голову ей на колени. Яна нежно погладила его по волосам. Потом оттолкнула его, вытерла ноги полотенцем и направилась к дверям.

– Я устала, – сказала она.

Гранд жете. Когда она прыгнула, то сразу же почувствовала, что сил у нее меньше, чем обычно, и что она, конечно, не взлетит так высоко, как всегда. Яна ощутила что-то непонятное и одновременно привлекательное в том, сколько мыслей одновременно пронеслось у нее в голове за долю секунды. В воздухе она рванула ноги на шпагат, хотя понимала, что ей не хватит времени, чтобы приземлиться привычным образом, так, как она уже репетировала сотни, а может, и тысячи раз, и ей это прекрасно удавалось.

Яне понадобилась лишь тысячная доля секунды, чтобы с отчаянием понять, что уже ничего нельзя изменить. А потом она упала и почувствовала острую боль в животе и спине. Она лежала на холодном паркете балетного зала и едва могла дышать. Она слышала голоса, но не понимала, что ей говорят, видела лица, но никого не узнавала.

Единственная мысль перекрывала все, делая ее глухой и слепой к тому, что творилось вокруг: «Мой ребенок, мой бедный ребенок, я этого не хотела!»

В это утро репетиция для Яны закончилась. Она приняла теплый душ, натерлась кремом, чтобы смягчить боль, пошла в столовую и выпила три чашки черного кофе. И снова мысль: «Наверное, следовало заказать чай, это было бы лучше для тебя».

По дороге домой она поняла, что ребенок уже с ней и она уже защищает его.

На следующей неделе Яна и Йонатан почти не виделись. Йонатану нужно было снять два спектакля в Немецком театре, а Яна репетировала роль Джульетты. Премьера балета должна была состояться через три недели.

В субботу в репертуаре снова была «Жизель». Яна спала до одиннадцати часов. Йонатан отправился в галерею, прикрепив к зеркалу в ванной комнате записку:

«Любимое мое сокровище, я купил свежий салат и немного лосося. Пожалуйста, приготовь себе поесть. Я заберу тебя после спектакля. Скучаю по тебе.

Целую, Йон».

Яна улыбнулась, сняла записку с зеркала, смяла и выбросила в корзину для бумаг. Потом приняла душ, а после натерлась лосьоном для тела с ароматом ванили. Этот запах всегда поднимал ей настроение.

Если бы в доме была камера видеонаблюдения, если бы кто-нибудь снимал, что Яна делала в этот день, можно было бы решить, что фильм снимают в замедленном темпе, так ужасно медленно, словно привидение, она двигалась. Все равно – брала ли она чашку из шкафа, резала ли рыбу тонкими ломтиками, переворачивала ли страницу книги или беззвучно ходила на цыпочках по комнате.

С трех дня она целый час делала гимнастические упражнения на специальном мате в спальне, в четыре попыталась дозвониться до Йонатана, но он не взял трубку. Потом Яна надела джинсы, футболку, пуловер и легкую ветровку, обула кроссовки, упаковала спортивную сумку с полотенцами, колготками, боди, обувью и всеми теми вещами, которые ей нужны были в театре, выпила из пластиковой бутылки глоток минеральной воды, сунула бутылку под мышку и в шестнадцать тридцать вышла из дома. Так же, как всегда, когда у нее было представление.

Темно-синий «пассат» стоял возле подъезда. Яна забросила сумку в багажник, села в машину и поехала. Как всегда и как она привыкла. На следующем светофоре ей нужно было свернуть направо. Она выскочила на перекресток на скорости почти семьдесят километров как раз в то мгновение, когда светофор переключился на красный свет. Яна изо всех сил надавила на тормоза, и двигатель заглох.

Наверное, в этот самый момент она снова вспомнила о прыжке, о гранд жете, которые должна была делать четыре раза, танцуя Жизель. В душе у нее таился страх, и Яна запустила двигатель только тогда, когда машины сзади начали сигналить. Она поспешно тронулась с места, но свернула не направо, а налево.

На улицу, которая вела к озеру.

Яна бежала, инстинктивно заботясь о том, чтобы не наступить на корень дерева, не попасть в ямку и не упасть. Дыхание ее было ровным и ритмичным, тело – легким и расслабленным, как будто бег трусцой абсолютно ее не напрягал.

«Я совсем разучилась бегать, – думала она, – я только танцую». Она уже не помнила, когда в последний раз бегала, когда ходила на прогулку в лес, когда была на лужайке. Уж никак не этой весной!

Она сделала первый круг вокруг озера и остановилась. Последние лучи солнца скользили по воде, становилось прохладнее. У Яны не оказалось с собой шарфа, но сейчас это было неважно. Она наслаждалась тихими минутами у озера и чувствовала, что находится на правильном пути. Вечер пошел ей на пользу. Она была так счастлива, как не была уже целую вечность.

Она глубоко вздохнула и пробежала еще два круга вокруг озера. «Хочется обнять весь мир! – думала она. – Такое ощущаешь, когда полностью довольна собой».

Было уже темно, когда Яна села в машину и поехала в центральную часть города. По дороге она думала о том, что должна делать, пыталась определить, чего ей хочется, и была в отчаянии оттого, что у нее ничего не получается. Она всегда была связана обстоятельствами, ее жизнь состояла из сплошного контроля, и она никогда не задумывалась над тем, чего же, собственно, хочет сама. Она была марионеткой, которая танцует лишь тогда, когда кто-то тянет за нужную ниточку.

И только в этот момент она вспомнила о театре. Яна посмотрела на часы. Без двадцати девять. Похоже, представление не состоялось. В зеркале она увидела, что улыбается.

На площади Савиньи она быстро нашла место на стоянке для машин и направилась к киоску с едой прямо напротив вокзала, откуда ходили городские электрички.

– Пожалуйста, дайте мне сосиску с соусом карри, картошкой пом-фри и майонезом, – услышала она свой голос.

Толстая женщина за стойкой молча кивнула. Эту фразу она слышала сегодня уже десятки раз, в ней не было ничего особенного, но только не для Яны. Последний раз она ела сосиску с карри, когда у нее было окно между занятиями, еще в десятом классе. И горько об этом пожалела, потому что на следующее утро весы показали на пятьсот граммов больше, чем нужно. С тех пор она больше не решалась на такое, чтобы не испортить фигуру.

– С этого момента мы будем есть то, что нам нравится, мы вдвоем, – тихонько сказала она.

Продавщица сосисок удивленно уставилась на нее, но, когда Яна улыбнулась, улыбнулась в ответ.

Она наслаждалась каждым кусочком сосиски и картошки пом-фри, а после отправилась в сторону Курфюрстендамм и в баре на Уланштрассе еще и выпила бокал белого вина.

– Разрешите угостить вас? – спросил ее мужчина приблизительно сорока лет в безукоризненном костюме и с белым, как молоко, лицом, стоявший рядом.

Яна растерянно уставилась на него, потом сказала:

– Нет, спасибо. Мне нужно ехать. Я должна поговорить с мужем, иначе умру.

Она выскочила из бара и бегом бросилась к своей машине.

Йонатан приехал домой в половине десятого. Он решал, открыть ли пиво и переодеться или сразу же ехать в оперу, когда заметил красную лампочку автоответчика. На дисплее значилось: «У вас девять неотвеченных сообщений».

«Девять! – растерянно подумал Йонатан. – Боже мой, что бы это значило?»

Яна всегда прослушивала сообщения, до того как уйти в театр, а вечером обычно никто не звонил, поскольку все – друзья, знакомые, родственники – знали, что в это время у нее спектакль и дозвониться невозможно.

Он нажал на кнопку воспроизведения.

«Яна! Это Салли. Где ты? Разминка уже началась, и мы удивляемся, что тебя еще нет. Пожалуйста, отзовись!»

Йонатан нахмурился и нажал кнопку, чтобы прослушать следующее сообщение.

«Яна, что случилось? Без десяти семь, а тебя нет! Что за черт?»

Пульс Йонатана забился быстрее.

Следующие звонки были от обеспокоенных работников сцены, от нервной гардеробщицы и от Марко, партнера Яны по танцу. Последние два звонка были снова от хореографа Салли, которая явно вышла из себя: «Черт возьми, Яна, я с ума схожу! Что с тобой случилось? Почему от тебя ничего нет? Я уже переговорила с руководством театра. Мы ждем еще десять минут, а потом объявляем, что спектакль отменяется, и отправляем зрителей по домам. Это возмутительно!»

Йонатан выскочил в коридор, сорвал с вешалки куртку, схватил ключи от машины и выскочил из дому.

Когда он два часа спустя, едва живой от страха, вернулся домой, исполненный решимости звонить в полицию, Яна сидела в кресле и слушала песни Элтона Джона.

Он уставился на нее, словно увидел привидение.

– Привет, Йон! – сказала она с улыбкой.

– Яна! – закричал он. – Где тебя черти носили? Все тебя ищут!

– Да? – отозвалась она. – Как здорово! И все равно не нужно так орать!

– У тебя же спектакль! – закричал он еще громче. – Театр был забит до отказа, и единственный человек, который не пришел, это исполнительница роли Жизель! Ты что, забыла, что у тебя представление?

– Ну и что? Что-то случилось? – спросила она, не отвечая на его вопрос.

– Да. Они отправили зрителей по домам, вот что случилось! Директор театра вышел на сцену, произнес несколько вежливых фраз, рассказал пару анекдотов и принес свои извинения. Он заверил, что зрители получат деньги обратно или смогут прийти на другое представление. Да что я тут рассказываю! Ты и сама знаешь, что бывает, если исполнительница главной роли не приходит на спектакль. Где ты была?

– Гуляла.

Йонатан буквально рухнул на стул и смахнул с потного лба волосы.

– Ты что, с ума сошла?

– Нет. Мне просто нужно было чуть-чуть успокоиться.

– А как ты все это объяснишь директору театра? Скажешь, что пошла погулять, потому что тебе захотелось немного покоя? – Его голос поднялся чуть ли не до крика.

– Завтра утром я пойду к врачу на обследование. В конце концов, я ведь беременна, а в таком состоянии женщины выкидывают разные штучки. Кроме того, я вообще не знаю, можно ли в моем состоянии танцевать. Разве работа после двадцати вечера беременным не запрещена?