Дороже всех сокровищ

— Кто это сделал?

— Нам придется расспросить об этом в Санто-Доминго.

Энни открыла глаза и обеспокоенно зашагала по разоренному дворику.

— Местные повстанцы? — вслух рассуждала она, но тут же сама ответила на вопрос: — Нет, не может быть. Дедушка — единственный человек на острове, у которого не было рабов. Местные, очень уважали его за это. — Слова полились сплошным потоком: — Может быть, это какое-нибудь племя с другой стороны острова? Я помню, папа говорил мне…

— Энни, перестань! — Родриго схватил ее за плечи и сильно встряхнул. — Прекрати немедленно! Так можно сойти с ума.

— Неизвестность — вот что сведет меня с ума! — закричала Энни, по ее щекам катились слезы. — Я должна знать, кто это сделал!

— Белые демоны, — неожиданно произнес незнакомый голос.

Родриго в изумлении отпустил Энни, и оба удивленно уставились на внезапно возникшего перед ними юношу. Его тонкий нос и тонкие губы указывали на испанскую кровь, но прямые черные, блестящие как шелк волосы и разукрашенное, почти обнаженное тело говорили о том, что он местный.

Юноша шагнул вперед, не обращая внимания на шпагу Родриго, которую тот выхватил из ножен.

— Я не причиню вам вреда, — богато интонированным голосом сказал юноша. Местный акцент смягчал его испанский.

— Откуда ты? — спросил его Родриго.

— Раньше я жил здесь. Теперь живу в лесах за холмами.

— Где сеньор Блайт и его жена? Расскажи нам все, что ты об этом знаешь, — Родриго обвел рукой двор.

— Белые демоны устроили здесь большое побоище, — он посмотрел на Энни. — Я тебя помню. Ты внучка донны Габриэлы, да?

— Помнишь меня? Но откуда ты можешь меня знать?

— Пауло знает все, что видит, — он указал на свой глаз, обведенный белой краской. — Моя мать была служанкой в доме. Мой отец — белый демон.

Пока Пауло говорил, Энни с интересом рассматривала его. Кожа юноши имела красновато-коричневый оттенок, на безволосой груди черной краской и охрой были нарисованы две молнии, идущие от плеч к животу. Из одежды на нем лишь узкая набедренная повязка, поддерживаемая перекрученным шнурком. Мускулистые бедра юноши заканчивались длинными, жилистыми, покрытыми темным загаром ногами. Его нагота пробудила в Энни странное любопытство.

Родриго встал между Энни и Пауло:

— Расскажи нам, что здесь произошло.

Пауло посмотрел на Энни. Его глаза умоляли девушку уйти, но она, прижав ладони к кромке разрушенного фонтана, приготовилась услышать самое худшее.

— Рассказывай нам обоим. Сейчас же. Я хочу знать все подробности.

— Сомневаюсь, маленькая хозяйка, — ответил Пауло и начал свой страшный рассказ.

— …не мог поверить, что все это случилось после стольких лет, — говорил Родриго своим родителям, Армандо и Паломе Бискайно.

Предполагалось, что Энни отдыхала на софе в холле. Их поспешное бегство с Эспаньолы, бурный переход в Сан-Августин во Флориде истощил ее силы. Девушка не могла заснуть, хотя ей так хотелось впасть в спасительное забытье, чтобы хоть на время отключиться от воспоминаний о страшных событиях, погубивших ее отца и поместье Гема-дель-Мар, но тревожные мысли не отпускали ее.

— Этот парень не знал, откуда у Святой Инквизиции сведения, что Уильям Блайт — еврей, — продолжал Родриго. — И я не осмелился расспрашивать об этом в городе, боясь, что они схватят и Энни.

Несмотря на изнуряющую жару прибрежного города, Энни колотил озноб. Армандо, высокий и прямой для своих семидесяти пяти лет, бросил на нее взгляд.

— Слава Богу, что вы спаслись. У Инквизиции длинные руки, — голос Армандо дрогнул, он закрыл лицо руками. — Уилл. О Господи, Уилл.

Целая гамма чувств отразилась в его голосе. Более полувека назад судьба столкнула Уилла Шапиро и Армандо Бискайно. Беглый еврей и испанский дворянин стали партнерами в общем рискованном предприятии, которое заставило их объехать полмира и навсегда связало их жизни. Уилл взял себе новое имя, красавицу-испанку в жены и жил в довольстве и достатке, пока агенты Инквизиции не узнали о его прошлом и не схватили, предъявив обвинение в ереси.

Палома, пухлая, достойного вида дама, положила руку на подрагивающее плечо Армандо.

— Успокойся, любимый, — проговорила она хрипло, — Уилл и Габриэла покоятся теперь в мире.

Армандо прижался щекой к ее руке.

«Человеческая привязанность и преданность друг другу не знают временных границ, — подумала Энни. — Интересно, что это значит — любить так долго и преданно?»

Родриго снова заговорил, отвечая на заданный отцом вопрос.

— Парень сказал, что Уилла и Габриэлу схватили ночью и увезли в Санто-Доминго, — он бросил быстрый взгляд на Энни. — Мне хотелось бы думать, что они умерли легкой смертью.

— Не скрывайте правду, — проговорила Энни бесстрастным голосом, за которым скрывался безмерный ужас. — Папа не хотел, чтобы я знала о нечеловеческой жестокости Инквизиции. Но эти свиньи, называющие себя священниками и епископами, сами выставляют ее на показ. Когда мне было всего шесть лет, я видела несчастные жертвы, растерзанные и искалеченные немыслимыми пытками, вытащенные на площадь, чтобы быть сожженными заживо. Помню, что я думала тогда: сожжение — милосердие по сравнению с тем, через что им пришлось пройти за стенами Святой Церкви.

Родриго опустился перед девушкой на колени и обнял за плечи:

— Энни, перестань. Ты никогда не придешь в себя, если будешь постоянно думать об этом.

Резким движением она вырвалась и стала мерить шагами длинную оштукатуренную комнату.

— Так и скажите, что мне станет легче, если я все забуду. И пусть эти ужасы повторяются снова и снова, — она повернулась к Родриго и его родителям. — Я никогда, слышите, никогда не забуду! И буду думать всегда о том, как бороться с этим сумасшествием. Неужели жестокие пытки — это именно то, что имел в виду Иисус Христос, проповедуя апостолам?

Родриго остановил ее и, взяв рукой за подбородок, заставил посмотреть на него:

— Именно такие разговоры, мучача, приготовят тебе место в доме пыток. Насколько я знаю, здесь, в Сан-Августине, он очень хорошо оборудован.

Его слова и тон были остры, как бритва, и Энни вдруг заплакала, слезы обжигали щеки, иссушали горло. Родриго крепко обнял девушку и прижал к своей груди.

— Господи, что я такое говорю. Прости меня, Энни. Но ты напугала меня своими дерзкими словами. Я даже мысли не могу вынести о том, что будет, если ты тоже попадешь в руки Инквизиции.

Энни тихо плакала. С тех пор как ее отец погиб в Сан-Хуане, с ней это часто случалось. Она опять вспомнила о ключе, который он дал, и ее охватило знакомое чувство вины. В Гема-дель-Мар она долго искала сундук, хранивший тайны отца, но тот исчез. Энни содрогнулась при мысли о том, к кому он мог попасть.

Энни ничего не сказала Родриго: у него кроме пропавших бумаг достаточно неприятностей. Она оторвалась от него и взяла платок, поданный ей Паломой, и вытерла слезы.

— Гнев снедает меня, — еле сдерживаясь, призналась девушка, видя участливые лица вокруг. — Я чувствую себя абсолютно беспомощной. Мои дедушка с бабушкой были хорошими людьми, преданными Испании.

— Нельзя прожить без страданий, — взгляд Паломы был затуманен печалью. — Нам только остается с благодарностью и как исключительную милость принимать ту радость, которая иногда выпадает на нашу долю.

Бессознательно она прильнула к плечу мужа. На ее коричневом, как орех, лице словно отразились долгие годы горестей и триумфов, какие им довелось пережить.

Родриго почувствовал облегчение, когда в разговор вмешалась его мать.

— Вижу, я правильно сделал, — сказал он, — что привез Энни сюда.

— Ну конечно, — согласился Армандо. — Энни, мы хотим, чтобы ты осталась у нас.

Когда смысл сказанного дошел до Энни, она замерла на месте. С тех пор, как несколько недель назад она узнала о трагедии Гема-дель-Мар, мысли о будущем не оставляли ее. Теперь же она, наконец поняла, что ей нужно делать. Предложение Армандо означало, что всю оставшуюся жизнь ей придется провести здесь, в уединенной испанской усадьбе, жить среди испанских донов, жиреющих за счет непосильного труда местных и африканских рабов, молиться в церкви, которая пытала и убила родителей ее отца, ее бабушку и дедушку.

Энни взглянула на Армандо и Палому и ощутила тепло доброты и любви, исходившее от них. На минуту ей захотелось остаться здесь, под их защитой и покровительством, но это было бы трусостью, а дочь Филиппа Блайта никогда не была трусихой.

— Нет, — сказала она, и глаза ее наполнились слезами, которые она не стала скрывать. — Дон Армандо, благодарю вас за вашу доброту, но я не могу остаться, — она бросила мрачный взгляд на Родриго. — Если бы я знала, что ваш сын собирается оставить меня здесь, я бы никогда сюда не приехала.

— Нет, ты говоришь не то, что думаешь. Чего ты ждала от меня? — рассердившись, возразил Родриго. — Я знаю, это звучит жестоко, но у тебя не такой уж большой выбор. Девушка-сирота нуждается в защите, ей нужна крыша над головой и безопасность.

— Как долго этот дом будет безопасным, если я останусь здесь? — Энни обвела руками помещение. Внутреннее убранство дома представляло собой приятное для глаз сочетание туземной и испанской культуры — сплетенные из пальмовых листьев циновки, тяжелая резная мебель, картины, написанные маслом, деревянные маски, украшенные перьями и ракушками. — Мои бабушка и дедушка умерли, как еретики. Это накладывает проклятие и на меня. Вы же сами говорите, что у Инквизиции длинные руки и много глаз.

Энни подошла к Паломе и Армандо и встала перед ними на колени:

— Я не останусь, чтобы не подвергать вас опасности.

— Возможно, у тебя есть план получше моего? — гневно сверкая глазами, спросил Родриго. — Вероятно, тебе следует искать защиты в другой твоей семье. У той, которая живет в Виндзорском дворце.

Это было равносильно пощечине.

— Будь ты проклят, Родриго Бискайно, — сквозь зубы процедила Энни. Приподняв юбки, она выбежала из комнаты.

Несколько часов спустя Энни отыскала Родриго. Он прохаживался по дорожке, которая шла вокруг дома. Наплакавшись, она не заметила, как уснула в своей маленькой и уютной комнатке, а проснувшись, обнаружила, что чувствует себя до странности спокойной и полной решимости.

Теперь у нее план, она знала, чем хочет заняться. Единственной проблемой было убедить Родриго в мудрости и правильности ее решения.

На горизонте багрово пылал закат. Двор уже освещали несколько ярких факелов, равномерно установленных на стене сверху. Энни видела мерцающие огни бухты, слышала приглушенные расстоянием смех и пьяное пение, доносившиеся из таверны на пристани. В саду лягушки и цикады громко приветствовали опускавшуюся на землю ночь. Сделав для храбрости глубокий вдох, она громко затопала.

Услышав шаги девушки, Родриго обернулся. В темно-синем свете вечера курчавившиеся над воротником волосы Родриго казались чернильно-черными.

— Энни? Энни, прости, что я наговорил тебе во время нашего предыдущего разговора. Не смог сдержаться. Иногда ты заставляешь меня проявлять себя с худшей стороны. Боюсь, твой отец сделал неправильный выбор, возложив на меня заботу о тебе. Я неподходящий опекун для такой девушки, как ты.

На его лице играла очаровательная полуулыбка, но слова обеспокоили Энни. Она не может позволить ему так плохо думать о себе, если хочет убедить его согласиться с ее планом.

— Вы не правы, Родриго. До сих пор вы прекрасно обо мне заботились. Я уверена, что если бы не вы, со мной уже обязательно случилось бы что-нибудь ужасное. Вы не дали поджечь мне здание Святой Инквизиции в Санто-Доминго!

У него вырвался вздох облегчения, и он расслабился.

— Я рад, что ты снова рассуждаешь здраво. Ты будешь счастлива здесь. Хосе, отец моей матери, был большим ученым, она очень образованная женщина и сможет дать тебе хорошее воспитание, а когда придет время, ты станешь женой какого-нибудь богатого джентльмена.

Эта унылая и бесцветная картина будущей жизни вызвала у Энни отвращение. Описанная им перспектива лишь укрепила ее решимость.

— Родриго, я не останусь здесь. Я не осталась бы, даже если бы мне не грозила реальная опасность быть обнаруженной агентами Инквизиции.

Родриго нетерпеливо перебил девушку:

— Энни, боюсь, у тебя нет выбора.

— Есть, — она крепко сжала перила железной ограды и гневно посмотрела на него. — Мир жесток к женщинам, но я не стану его жертвой и не позволю распоряжаться собой ни вам, ни любому другому мужчине.

Он нахмурился:

— Боже, когда ты так говоришь, я действительно могу поверить, что ты племянница своей тетушки[4]. Говорят, она настоящая волчица.

При упоминании о ее таинственной связи с монархом, правящим страной, лежащей в тысячах миль отсюда, у Энни по спине побежали мурашки.

— Выслушайте меня, Родриго. У меня есть план, но для его осуществления мне нужна ваша помощь.

Лицо его приняло скептическое выражение — одна бровь выгнулась дугой, а на губах заиграло подобие улыбки.

— Какая же?

— Я хочу жить с вами, пока не стану достаточно взрослой, чтобы самой заботиться о себе. Я хочу быть с вами и днем и ночью, следовать за вами неотступно.

На ближайшем факеле вспыхнула капля смолы. Его большие сильные руки с такой силой сжали перила, что побелели костяшки пальцев. Она по его глазам видела, что сердце его ушло в пятки.

— Это глупо. Надеюсь, ты не ждешь от меня, чтобы я стал твоей дуэньей. Я человек… трудный. Я люблю выпить, покутить, волочиться за шлюхами. Люблю выть на луну с палубы корабля.

— Мне это подходит. Я не прошу вас изменять свои привычки ради меня.

Родриго принялся ходить взад-вперед, как запертый в клетке камышовый кот.

— А тебе и не нужно просить, потому что ты не будешь жить со мной.

Энни стояла не шелохнувшись, пытаясь подавить слезы обиды. Ей стоило большого труда справиться с собой и заговорить вновь.

— Мой отец был вашим лучшим другом, Родриго. Что бы он подумал, если бы узнал, что вы бросаете меня здесь на жалкое существование?

Родриго замер на месте, как будто ему в спину воткнули кинжал.

— А что бы он подумал, если бы узнал, что ты используешь его имя, как орудие шантажа против меня?

Она поднесла руку к горлу, желая как-то заглушить резкую боль и горечь.

— Вы ненавидите меня, Родриго? Вы что, терпите меня только из-за моего отца? — душившие ее слезы мешали Энни говорить. — Вы терпели меня только из-за отца?

— Черт возьми, ты прекрасно знаешь, что нет.

Родриго резким движением поднял руку, и Энни зажмурилась, ожидая удара, но он просто погладил ее по щеке, однако почему-то это нежное прикосновение показалось больнее, чем пощечина.

— Ты замечательная девушка, и знаешь это. Ты умна и энергична, и я уверен, станешь однажды опасно красивой.

Услышав такие слова, Энни удивленно захлопала ресницами:

— Тогда почему…