Помоги проекту - поделись книгой:
Поэтому на следующее утро я вывел всех собак на задний двор, затем закрыл калитку на задвижку и вышел на улицу вместе с лабрадорами, оставив Девона во дворе. И что же? Не успел я дойти до угла, как почувствовал сзади какое-то движение и, обернувшись, обнаружил, что Девон сидит на тротуаре и смотрит на меня.
Может быть, я забыл закрыть за собой калитку? Нет, она закрыта. Как же пес выбрался наружу? Неужели перепрыгнул через забор? Ведь подкоп за несколько секунд не сделаешь!
Я протянул руку к его ошейнику; он отпрыгнул. Никогда прежде я не видел, чтобы собака двигалась с такой скоростью! Девон метнулся в сторону, ракетой вылетел на перекресток и помчался прямиком к зданию начальной школы в соседнем квартале.
Загнав Джулиуса и Стенли во двор, я, с поводком в одной руке и совком в другой, бросился за Девоном. Еще издали донеслись до меня крики и отчаянные автомобильные гудки. Тяжело дыша и обливаясь потом, я прибавил шагу.
У здания остановился школьный автобус: Девон прыгал перед ним, свирепо лаял, сверкал глазами и кусал шины. Как видно, он пытался загнать автобус в стойло.
— Девон, не надо! — завопил я, из последних сил бросаясь к нему. — Это не овца! Это не овца!
Водитель автобуса кричал на Девона и давил на гудок. Позади него слышались вопли детей и родителей. Но Девон, занятый шинами, ни на что не обращал внимания. Я подбежал к нему, крича: «Прекрати!» Он продолжал лаять как сумасшедший. Не зная, как еще привлечь его внимание, я пнул его по заду. Девон обернулся; когда он узнал меня, глаза его осветились удивлением и радостью — он явно приглашал меня присоединиться к забаве. Уши у него наконец-то встали торчком; впервые я видел его счастливым. Но скоро он понял, что я его счастья не разделяю.
Я пристегнул поводок и потащил Девона прочь, на ходу выкрикивая извинения водителю, детям, их родителям и всем окружающим.
— Он — пастушья собака, — объяснял я. — Как в фильме «Бейб». Он работал. Понимаете? Ему показалось, что автобус — это большая желтая овца… — И улыбался так широко и заискивающе, как только мог.
Как ни в чем не бывало мы отошли прочь, завернули за угол, и почти бегом бросились искать убежища в ближайшем парке. Я присел на скамью: Девон стоял передо мной, тяжело дыша и глядя виновато. Уши у него снова опустились.
Я с трудом переводил дух и думал о том, что за время этого приключения он несколько раз побывал на волоске от смерти.
— Девон, — заговорил я устало. — Какого черта ты вытворяешь? Пасти автобусы нельзя! И убегать от меня нельзя! Нельзя убегать, понятно?
Девон привстал на задние лапы и, опершись о мои колени, потянулся лизнуть меня в лицо. Я обнял его, и в первый раз за наше знакомство он завилял хвостом.
Я хотел сказать, что никогда его не брошу, но вовремя остановил себя. Пока что я этого обещать не могу. Не стоит давать обещание, не будучи уверенным, что сможешь его выполнить, особенно собаке, которая смотрит на тебя так, словно все понимает.
Собаки не понимают, о чем мы говорим (впрочем, насчет Девона я не уверен), но всегда знают, на чьей мы стороне. Я хотел как-то дать Девону понять, что люблю его и беспокоюсь о нем. Хотел, чтобы он простил меня за тот пинок. Собачники — не святые, и каждому хозяину случалось терять самообладание, особенно в сложных и опасных ситуациях. Тем более что я от природы особой терпеливостью не отличаюсь. Однако постоянно кричать на собак или бить их не стоит, хотя бы потому, что это на них не действует, не говоря уж обо всем остальном.
Следующие несколько дней всякий раз, когда, уезжая из дома, я смотрел в зеркало заднего вида (после того как Девон вспрыгнул на стол и скинул на пол телефон с автоответчиком, дома мы решили его не оставлять, а оставляли во дворе). Меня ожидала одна и та же картина: пес преспокойно сидел на тротуаре по эту сторону запертой калитки. Я не мог понять, как ему это удается?
Я пробовал его перехитрить. Оставлял Девона на заднем дворе, садился в машину, подъезжал к парадному входу, вбегал в дом и бросался к окну в надежде увидеть, как он выбирается на улицу. Бесполезно: Девон спокойно сидел во дворе и смотрел на меня невинными глазами.
Однажды после такого эксперимента я сел в машину, проехал квартал, а затем вышел из машины и тихонько отправился домой пешком.
Двор у нас огорожен выбеленным деревянным штакетником. В окно я увидел, как Девон просовывает нос поочередно в каждую щель между планками. Вот он нашел болтающуюся планку — и усердно заработал носом, сдвигая ее в сторону. Затем протиснулся в щель и — клянусь, я видел это своими глазами! — вернул планку на место, скрывая следы своего побега. Оказывается, он умеет прятать улики!
Я с воплем бросился к задней двери. Довольно глупо с моей стороны: ругать пса имеет смысл, только когда ловишь его на месте преступления — несколько минут спустя он уже не понимает, за что на него сердятся. Но мне казалось, что этот пес поймет! Девон встретил мой гнев вызывающим взглядом. На морде у него ясно читалось: «Оставил меня одного — что ж, пеняй на себя!»
Девон жаждал любви, но одновременно стремился к независимости. Никакие испытания не убили в нем гордость и стремление к свободе.
Мне вспомнилось описание бордер-колли, приведенное в книге Джанет Ларсон: «Со знакомыми он благороден, с незнакомыми свиреп и не позволяет подкупить себя ласками… Днем его черная шкура наводит страх на воров, ночью — позволяет ему сливаться с окружающей тьмой и делает его невидимым для волков и скотокрадов». Неужто я всерьез надеялся, что такую собаку удержит какой-то штакетник?
Все современные бордер-колли, по словам Ларсон, ведут свое происхождение от двух псов. Один из них — Старина Хемп, знаменитый чемпион конца XIX века. Он начал побеждать на состязаниях пастушьих собак в годовалом возрасте и оставался чемпионом до конца жизни — случай среди собак неслыханный. Старина Хемп умел обращаться с овцами, но с людьми был суров и неласков: в его повадках ярко проявлялись исконные черты шотландских овчарок — резкий, угрюмый нрав и неприязнь к чужакам.
Второй предок нынешних овчарок, Старина Кэп, выращенный в 1900-х годах заводчиком по имени Джеймс Скотт, отличался более мягким нравом. Ему-то и обязаны улучшением темперамента современные овчарки, по крайней мере некоторые из этой породы.
«Гены этих двух собак, — заключает Ларсон, — несут в себе все ныне живущие бордер-колли».
Интересно, как отреагировал бы Старина Хемп, если бы не очень молодой грузный человек с совочком в руках приказал ему оставаться во дворе? Всякий раз, глядя на Девона, я задумывался о его знаменитых предках. А что сделал бы Старина Кэп?
Я, разумеется, прибил болтавшуюся штакетину. На следующий день Девон обнаружил еще одну: а потом еще, и еще, и еще. Я прибивал их на глазах у Девона, приговаривая строго и внушительно: «Нельзя убегать со двора! Нельзя!»
Девон смотрел на меня с явной иронией. В тот же день, вернувшись с прогулки с Джулиусом и Стенли, я обнаружил его на лужайке перед парадным крыльцом. Этот прохвост научился открывать дверь веранды!
Я понял не сразу, что у нас с Девоном возник серьезный личный конфликт, состязание воль и самообладаний, — конфликт тем более драматический, что лишь один из участников понимал, как он может затянуться и к каким последствиям способен привести. Устав расшатывать забор, Девон перешел к подкопам. Выяснилось, что он способен проделать подземный лаз буквально за несколько секунд.
Я снова попробовал запирать его в доме, но всякий раз, возвращаясь домой, находил все новые признаки неуважения к моему авторитету: открытые шкафы, собранную в кучу обувь, батон хлеба на кровати. Девон не делал пакостей, не портил вещи — просто давал понять: он не станет мириться с тем, что его оставляют одного.
Несколько раз Девон перепрыгивал через забор — просто чтобы дать мне понять, что он на это способен. Я так и не узнал бы, как он оказался на тротуаре, если бы мне не рассказал сосед.
Наконец я понял: запирать Девона во дворе бессмысленно. Так или иначе он всегда оттуда выберется. Единственный способ его остановить — сделать так, чтобы ему не хотелось удирать.
Он был решителен и бесстрашен, как генерал Роберт Ли. Даже Ли сдался, увидев перед собой огромную армию. Но я на армию совсем не похож — покорится ли мне Девон?
Прогулку с Джулиусом и Стенли можно изобразить в виде двух прямых линий. Схема прогулки с Девоном напоминает диаграмму сложного футбольного матча — сплошные безумные круги и стрелки, указывающие во все стороны. Пройдя несколько метров спокойно, Девон вдруг начинал носиться вокруг меня или рваться в сторону.
Любопытство побуждало его сворачивать на каждую встречную дорогу и тропинку, обшаривать каждый куст — быть может, он надеялся найти там заблудившуюся овцу? Он никогда не шел со мной рядом — всегда убегал вперед и возвращался. Скоро я понял, что он меня «пасет», не выпуская из виду. Никогда он не убегал слишком далеко, но и никогда не останавливался.
Прежде чем начинать воспитание, мне нужно было установить с ним эмоциональную связь. Для этого я решил использовать щетку. Однажды утром мы с Девоном отправились в ближайший парк. Нашли скамейку в уединенном уголке, вдали от других собак, детей, машин, грузовиков, — словом, там, где ничто не отвлекало нас друг от друга.
Я предложил Девону пару печений: он обнюхал и отказался. Тогда я сел и, достав из кармана щетку с металлическими зубьями, принялся неторопливо и нежно расчесывать ему шерсть. Наклонившись к нему, я чесал ему спину, лопатки, бока, ляжки, грудь. Девон, прикрыв глаза, медленно вилял хвостом: впервые я видел его спокойным и умиротворенным. Моя забота пришлась ему по душе.
Как ни удивительно, этот комок нервов и неукротимой энергии на поверку оказался нежнейшим существом. Скоро он начал после расчесывания класть лапы мне на плечи, как будто обнимая — и я обнимал его в ответ.
— Все хорошо, мальчик, — повторял я снова и снова. — Теперь все будет хорошо.
Скоро при словах «Девон, пойдем причешемся» он уже вскакивал и бежал к задней двери, прекрасно понимая, куда мы идем.
Я заметил, что по дороге в парк он не носится кругами, не гоняется за машинами и не рвется с поводка. Он степенно вышагивал со мной рядом, очень довольный собой и, быть может, тем, какого простофилю заполучил себе в хозяева.
В такие минуты мы ощущали первые признаки привязанности друг к другу. Я видел, что нужен Девону, и готов был на все, чтобы сделать его счастливым.
Конечно, мы не могли сидеть в парке целыми днями, так что скоро я перешел к следующей стадии своего предприятия — начал громко и преувеличенно хвалить Девона буквально за все. Прошел ли он десять метров по прямой, съел ли ужин из своей миски, не залезая в миски лабрадоров, подошел ли на зов или просто немного посидел спокойно — я демонстративно повторял, словно мантру: «Молодец, Девон, молодец, ты хороший пес!»
Пара дней постоянного поощрения — и Девона было не узнать. Он расправил плечи, уши встали торчком. Черная шкура благодаря постоянному расчесыванию приобрела блеск. В глазах начали мелькать смешливые искорки. Не без удивления я обнаружил, что Девон в самом деле очень красивый пес. Когда мы с ним выходили на прогулку, прохожие любовались им не меньше, чем моими лабрадорами.
Девон никогда не знал того, что Джулиус и Стенли получали с рождения — внимания, одобрения и дружбы. Я понимал, что, прежде чем навязывать ему свою волю, я должен был завоевать его доверие.
Мало на свете вещей, ненавистных бордер-колли более, чем вынужденное безделье. Им необходимо бегать, видеть что-то новое, пробовать на вкус все, что попадет в зубы, рыть норы, присматривать за тем, кто приходит и кто уходит. У них есть интеллект, который нужно чем-то занимать. Если вокруг не происходит ничего интересного, они начинают скучать и изобретают себе неприемлемые, а порой и опасные развлечения. Девон практически мгновенно осваивал любую дверь (в том числе и двери шкафов), а на рытье ямы размером с бомбовую воронку у него уходило лишь несколько минут. Я понимал: если не найти ему занятие по душе, он превратится в опасного невротика.
Кроме того, от Старины Хемпа Девон унаследовал ярко выраженные охотничьи и пастушеские инстинкты. На прогулке, стоило грузовику или шумному автомобилю проехать мимо нас, Девон кидался за ним, едва не вырывая у меня из руки поводок. Чем больше была машина, чем сильнее шум, тем неотразимее соблазн. Особенно действовало на Девона обаяние мусоровоза.
Идеально было бы тренировать его на прогулках, одновременно развивая в нем уверенность в себе. Но кого и как пасти в тихом пригороде в Нью-Джерси? Нельзя же позволять Девону гоняться за всем, что ему захочется догнать!
Всякий раз, как он начинал рваться в погоню за автомобилем, я громко кричал или бросал совок на асфальт (собаки не выносят металлического лязга). Я старался как можно больше шуметь — «изображал медведя», как сам это называл. Пусть Девон поймет, что я больше и сильнее его, что есть на свете вещи поважнее, чем его желание пасти грузовики. Один или два раза даже пришлось пнуть его ногой. Я готов проявлять либерализм во многих вопросах, но не тогда, когда мой пес рвется на проезжую часть.
Кроме того, нам требовалось установить взаимопонимание. Хотелось надеяться, что мы с Девоном вскоре станем лучшими друзьями (и уже сейчас было видно, что я страшно его избалую!). Однако в наших отношениях не было и не могло быть равенства.
Собаки — стайные животные. Им необходимо четко понимать свой ранг в «стае», и в паре «собака — человек» собака не может быть вожаком. Если вам не удастся утвердить свое лидерство, то вы не облегчите жизнь собаки, а обречете ее на постоянную растерянность, разочарованность и деструктивное поведение.
Дело осложнялось возрастом Девона. Два года, предупредила меня Диана, для овчарки возраст подростковый, когда даже самая спокойная и прекрасно воспитанная собака начинает подвергать сомнению все правила и проверять на прочность запреты. К тому же очень возможно, что прежние хозяева поощряли в Девоне те самые инстинкты, которые я стремился сдержать или хотя бы направить в иное русло. К счастью, мы нашли изобретательное, хоть и весьма нетрадиционное решение проблемы.
В парке, куда мы ходили причесываться, была ограда, идущая параллельно улице с умеренным движением. Мы располагались примерно в ста метрах от ограды. Когда до нас доносился шум машины или грузовика, Девон припадал к земле в типичной позе пастушьей собаки: хвост опущен, в глазах, устремленных на хозяина, — ожидание приказа. Как только машина появлялась в поле зрения, я вопил:
— Давай, Дев, лови ее!
Очень важно было кричать во весь голос и с искренним азартом: пусть Девон чувствует, что делает по-настоящему важное дело.
По моей команде пес ракетой подлетал к забору и пускался вдоль него вскачь. Забор (высокий и крепкий — не переберешься!) шел параллельно улице на протяжении примерно ста метров. Девон добегал до поворота и обратно по длинной дуге возвращался ко мне.
После полудюжины таких пробежек он, можно сказать, улыбался во всю морду — и остаток дня у нас проходил спокойно. Девон не носился как очумелый, не кидался на все, что движется, и даже порой, совсем как лабрадоры, дремал во дворе под лучами весеннего солнышка.
Прохожие, водители, рабочие городских служб, дети, другие владельцы собак часто останавливались полюбоваться на Девона. Порой по вечерам ребятишки с соседних улиц стайками сбегались «посмотреть на собаку, которая так быстро бегает». Один паренек даже прозвал Девона «гонщиком» и подарил мне секундомер.
Джулиус и Стенли с удовольствием принимали участие в наших прогулках. Они обнюхивали окрестности, получали свою долю приветствий, поглаживаний и похлопываний, затем растягивались на травке и дремали в свое удовольствие, подставляя белые бока ласковому солнцу. Стенли считал нужным бегать, только когда гонялся за мячом, а Джулиус вообще не видел смысла в беготне.
Девон быстро понял мою идею и принял ее с энтузиазмом. За забором у дороги он мог вволю удовлетворять свои пастушьи инстинкты, не подвергая опасности никого — в том числе и самого себя. Я начал понимать, что он и вправду очень умен. Девон сразу смекнул, что в парке гоняться за добычей можно, а во всех остальных местах — нельзя, и перестал рваться с поводка во время прогулок.
Эта «работа» стала для нас прорывом. Связь между нами укрепилась, и Девон начал реагировать на мои команды. Мое изобретение позволило его энергии выплескиваться позитивно и конструктивно, никому не причиняя вреда. В сущности обратило его мощные инстинктивные стремления в веселую и безопасную игру.
Конечно, «достижения» Девона никогда не появятся на обложках собаководческих журналов или в телепрограммах канала «Дискавери», но мы к этому и не стремимся.
Однако исцеление Девона требовало огромных затрат времени и сил. Девон жил с нами всего неделю, а мои силы были уже на пределе — и неудивительно: каждый день мне приходилось гулять с собаками по четыре, а то и по пять раз! Лабрадоры скучали в одиночестве, работа и домашние дела полетели псу под хвост. Девону предстояло многому научиться, но мы еще и не начинали тренировок. А главное, я по-прежнему не был уверен, что этот пес нашел здесь свой настоящий дом, что он будет здесь счастлив, что я смогу взять на себя ответственность за него.
Настало время ехать на север штата Нью-Йорк, в мою хижину, где собаки могут спокойно бегать по округе, где Джулиус будет целыми днями предаваться созерцанию, а Стенли — гоняться за мячиком и плавать в пруду. И мы отправились в путь — тесная мужская компания: три пса, не считая их хозяина.
На вершине горы
Вдали от городского шума нам предстояло укрепить эмоциональную связь друг с другом. Прежде чем начинать тренировки, необходимо было выстроить отношения доверия и любви. Кроме того, нам необходимо было место без машин, грузовиков, автобусов и заборов, — место, где овчарка сможет расслабиться, где мне не придется постоянно кричать на пса, где мы оба сможем спокойно вздохнуть и неторопливо продолжить знакомство.
И что с того, что в моей лачужке едва хватает места для двух лабрадоров и одной овчарки? Что с того, что поблизости нет ни дорог, ни человеческого жилья? Что с того, что пол застелен дерюгой, углы дома оплетены вьюнками, а по углам скребутся мыши? Зато с порога открывается потрясающий вид на долину, которая доходит до самых Зеленых гор в Вермонте. И собаки там могут свободно носиться по окрестностям и исследовать все, что привлечет их внимание. Там Девон сможет наконец отдохнуть, расслабиться и как следует познакомиться с нами всеми.
Так что я загрузил собак в фургон, бросил в багажник новую лежанку и богатый запас собачьих лакомств — и мы отправились на север, на вершину горы.
Не могу представить свою гору без Джулиуса и Стенли. Они стали для меня такой же частью пейзажа, как деревья и ручьи.
Однажды это горное убежище, можно сказать, спасло мне жизнь. Я купил его, несмотря на возражения Полы, справедливо заметившей, что на приведение в порядок этого ветхого домишки уйдет целое состояние.
Но вот однажды случилось так, что этот дом оказался мне очень нужен.
Мне исполнилось пятьдесят: обожаемая дочь уехала учиться, работа перестала меня удовлетворять, в нашем тихом пригороде я все чаще чувствовал себя как в ловушке. Впервые мы с лабрадорами приехали сюда в середине лета 1997 года и до самой зимы пытались привести дом в божеский вид. Какие только напасти на нас ни обрушивались: мыши, еноты, белки, москиты, кусачие мухи и множество других.
С первого дня Джулиус присмотрел себе отличное местечко на самой вершине горы, прямо за порогом. Выйдя из машины, он немедленно направлялся к своему любимому месту и плюхался туда. С этого наблюдательного пункта он часами смотрел на гору Равновесия, возвышающуюся в двадцати пяти — тридцати километрах от нас, и на ястребов, кружащих над долиной. Кажется, больше всего ему нравилось, что здесь никто ничего от него не ждет и не требует, здесь, на вершине горы, ему достаточно просто быть самим собой.
Из нас троих Джулиус, безусловно, был самым духовно продвинутым существом: безмятежный, задумчивый созерцатель бытия, всегда в согласии с самим собой и со всем окружающим. Он воплощал в себе те качества, о которых я всегда тщетно мечтал: он никому не делал зла, ни от кого не ждал зла, излучал любовь и счастье. Внизу, в долине, протекала перед ним жизнь дикой природы — кролики, лисы, еноты. Джулиус смотрел на них одобрительно. Когда в каких-нибудь пяти метрах от него из леса выходил олень, Джулиус удивленно вскидывал голову, порой едва слышно фыркал, но чаще молча смотрел, как олень склоняет свою гордую голову и принимается щипать траву.
Джулиус обожал свой наблюдательный пункт; я убрал оттуда ветки и посадил траву, чтобы ему было удобнее, и окрестил это место «точка Джулиуса».
Стенли, более живой и энергичный, предпочитал активные развлечения. Больше всего он любил плавать в реке Баттенкилл или в близлежащем озере, гоняясь за своей любимой игрушкой — резиновым надувным мячом с привязанным к нему коротким нейлоновым шнуром. Пусть покорять моря ему было не суждено, в прудах он был чемпионом! Я забрасывал мяч так далеко, как только мог, и Стенли отправлялся за ним, разрезая волны грудью, словно фрегат. Сперва он описывал вокруг мяча широкий круг, затем хватал его за желтый шнурок и тащил на буксире к берегу. В такие минуты я гордился его настойчивостью и решимостью.
Случались у нас и опасные приключения — и на воде, и в лесу.
Однажды, в последние дни зимы, Стенли, догоняя мяч, выбежал на лед замерзшего озера и провалился в полынью. Он пытался выбраться, но тонкий лед ломался под его лапами. Поначалу я подбадривал его криками; но он все не мог выбраться, и я видел, что он теряет
Медлить было нельзя. Я сбросил сапоги, пробежал несколько шагов по льду, затем лег на живот и пополз, громко подбадривая пса, — и, как и он, провалился под лед.
К счастью, в этом месте оказалось мелко — я мог встать. Мне удалось вытащить Стенли на твердый лед и выбраться самому.
Но обратная дорога до машины — каких-то полкилометра — растянулась для меня на целую жизнь; я понимал, что нам грозит обморожение.
Другой, еще более драматичный, случай произошел с нами весной, когда я, взяв с собой обоих псов, пошел посмотреть на разлившийся Баттенкилл. Вода вышла из берегов не меньше чем на дюжину футов. Стенли, как обычно, захотел поплавать за мячом — и я, не понимая, как быстра и опасна может быть разлившаяся река, бросил мячик в воду.
Стенли кинулся за ним. Почти сразу лапы его запутались в ветвях прибрежных кустов; мощное течение сбило его с ног и потащило на середину реки, туда, где мчался бурный поток.
Я бросился следом. Сразу погрузился по грудь: жгучий ледяной холод пробрал меня до костей. Ноги мои заскользили по мокрой грязи, и я упал, запутавшись в том же переплетении корней и ветвей.
Стенли был рядом: испуганный, он отчаянно боролся с течением. Я схватил его и тут обнаружил, что не могу двинуться с места. Ноги мои быстро немели и теряли чувствительность, а течение — даже здесь, у самого берега — неслось с пугающей силой и скоростью. Стенли пока держался на воде, но я чувствовал, что силы его на исходе. Не выпуская его из рук, я попытался высвободить застрявшую ногу. Но ничего не получалось.
Онемение распространялось уже по всему телу. Еще несколько минут — и передо мной предстанет страшный выбор: отпустить Стенли или замерзнуть. И даже если я позволю ему утонуть, вполне возможно, что это меня не спасет. Что скажет Пола? А друзья? Неужели я никогда больше не увижу родных из-за какого-то золотистого лабрадора? И все же бросить Стенли я не мог.
Я забился в ловушке, отчаянно цепляясь за перепуганного Стенли, и вдруг раздался громкий всплеск, что-то огромное и тяжелое рухнуло мне на голову, и в плечи больно впились собачьи когти. Джулиус, смотревший на нас с берега, прыгнул в воду — первый и единственный раз в жизни — и «приводнился» прямо на меня!
Джулиус спас нас обоих: этот болезненный толчок помог мне освободиться из ловушки. Я оттащил Стенли подальше от бурного течения; там он высвободился из моих рук и добрался до берега самостоятельно. И Джулиус, развернувшись, преспокойно, словно бобер, всю жизнь проживший у воды, поплыл к берегу. «Ах ты мошенник, — подумал я, — да ведь ты все это время умел плавать!»
Другой случай окончился не столь удачно. Прогуливаясь зимним утром по нашему обычному маршруту, я начал подниматься на крутой склон и вдруг упал. Должно быть, поскользнулся, сказал я себе, поднялся на ноги, попытался идти — и снова рухнул. Сам не знаю, почему мне не сразу удалось понять, что произошло: отказала левая нога. Она не двигалась, я ее не чувствовал и не мог на нее опереться.
Свои ноги я всегда принимал как должное. Когда вдруг, на пятидесятилетием рубеже, одна из них меня предала — это было по-настоящему страшно.
Теплый нос Джулиуса встревоженно ткнулся мне в лицо. Я погладил пса — и вдруг почувствовал, что готов разрыдаться. Что со мной случилось? Я не представлял своей жизни без пеших прогулок: ходьба была для меня и спортом, и отдыхом, и способом привести в порядок мысли.
И вдруг мой Джулиус завыл. Никогда еще я не слышал такого пронзительного, скорбного собачьего плача. Он выл, подняв морду к небу, еще не понимая, что произошло, но сразу почувствовав: случилось нечто очень серьезное. Встревоженный Стенли подбежал и облизал мне лицо.
Я перекатился на четвереньки и с трудом поднялся, цепляясь обеими руками за ограду. Кое-как мне удалось добраться до дома. Джулиус не отставал от меня ни на шаг.
Сейчас я ношу на ноге две ортопедические скобы, на ступне и на лодыжке. У меня повреждено ахиллово сухожилие и — по словам ортопеда, из-за какой-то давней незамеченной травмы — невосстановимо деформированы кости голени. Наступать на ногу больно. Но я по-прежнему хожу, и не только по асфальту, но и по лесным и горным тропам. А когда мне случается упасть, над тропой разносится скорбный плач Джулиуса. Он все понимает, этот пес.
Но по большей части наша жизнь на горе была мирной и спокойной. Зимой, в холода, мы целыми днями сидели у большого кирпичного очага. Летними ночами в горах прохладно, и не раз, просыпаясь утром, я обнаруживал у себя в кровати двоих мирно спящих лабрадоров.
Поделиться книгой: