В универмаге можно было решить проблему с экипировкой, как пытался решить ее еще один герой Уэллса – Невидимка Гриффин в лондонском магазине. Потому что никакие материальные объекты, кроме самого хрононавта, не могли перемещаться по времени.
Кононов был крайне поражен сообщением Сулимова о том, что никакой машины времени в виде уэллсовского аппарата из никеля, слоновой кости и горного хрусталя или любого другого аппарата не существует. Машина времени представляла из себя не механизм, а набор сложнейших информационных модулей, загруженных в сознание Кононова при помощи уникальной компьютерной программы, способной создать единую сеть с человеческим мозгом. И модули, и программа были разработаны Мерцаловым.
Поверить в такое было очень трудно – ведь эпоха гениев-одиночек в науке давным-давно прошла. И тем не менее, по словам дона Корлеоне, Мерцалов без чьей-либо помощи изобрел то, что было пока не под силу целым научно-исследовательским коллективам – созвездиям интеллектуальных светил, чьи ай-кью намного превосходили уровень среднего человека. Оказывается, в мире еще не перевелись настоящие чудеса...
Кононов отправился в Тверь в сопровождении уже не одного, а двух молодых бугаев из седьмого отдела – один расположился впереди, рядом с шофером, а другой устроился на заднем сиденье, вместе с Кононовым; всю дорогу до Твери он то и дело косился на своего подопечного, словно опасаясь, что тот на полном ходу выскочит из машины. Кононов не обращал внимания на сопровождающих – у него щемило сердце при виде знакомых деревень, через которые пролегало шоссе. Когда авто въехало в Тверь, он буквально прилип к окну и не менял позу до самого универмага.
Универмаг и в две тысячи восьмом остался универмагом, а не ночным клубом или казино – только вид имел гораздо более неказистый, чем в те времена, когда Кононов возил со склада в торговые секции вместительные тележки, нагруженные коробками с чехословацкой обувью, тканями калининской швейной фабрики, московскими игрушками, болгарской парфюмерией и ученическими тетрадями из Кувшиново. Конвоируемый бугаями, Кононов пересек немноголюдный зал и, обойдя лестницу, ведущую на второй этаж, открыл дверь, за которой, как и в годы его юности, располагались служебные помещения. Щелкнул выключателем и вошел в туалет. Сопровождающие остались в коридоре. Кононов не счел нужным попрощаться с ними, и его не интересовали их дальнейшие действия – а с Сулимовым и Ивановым он попрощался еще в столице; они выпили в качестве «посошка на дорожку» по рюмке коньяка. Закрыв дверь на задвижку, он опустил крышку элегантного, кремового цвета унитаза, уселся на нее («Старт в прошлое – с унитаза! Какая прелесть!» —
промелькнуло в голове) и начал готовиться к броску в прошлое – эта внутренняя настройка была уже многократно отработана в подземелье седьмого отдела. Все посторонние мысли он безжалостно отсекал, желая только одного: раз уж деваться некуда – пусть все закончится как можно быстрее.
И – свершилось...
Кононов вздохнул и слез с подоконника. До прихода уборщиц нужно было подыскать себе одежду и обувь.
...Электрические настенные часы над лестницей показывали двадцать минут седьмого, когда он закончил экипировку, пройдясь по секциям обоих этажей. Уборщицы приходили на семь, грузчики – на восемь, чтобы завезти прибывший накануне товар в отделы, а для покупателей универмаг открывался в девять. Ничего лишнего Кононов не брал, только самое необходимое, да и за эти вещи намерен был потом расплатиться; он знал, что недостачу взыщут с продавцов. Начинать новую жизнь с воровства было неприятно, но по-другому не получалось...
Он спустился по лестнице на первый этаж, облаченный в недорогую, с короткими рукавами, полосатую черно-синюю рубашку и синие джинсы той самой ленинградской фабрики имени Володарского; отечественный покупатель не знал еще, что такое кроссовки, поэтому Кононову пришлось ограничиться бледно-коричневыми летними туфлями с дырочками, на упругой «микропористой» подошве. На плече его висела небольшая черная спортивная сумка, где лежали дешевый перочинный нож с одним лезвием, отвертка, несколько шнурков для ботинок и полиэтиленовый пакет. Всякими предметами первой необходимости типа зубной щетки, электробритвы, расчески, наручных часов и прочего Кононов намеревался обзавестись попозже. За деньги. Как нормальный советский гражданин, а не ворюга. А с деньгами, обещал Сулимов, проблем не будет.
Не доходя до широких стеклянных дверей универмага, за которыми виднелся кусок Кооперативного переулка с редкими прохожими, Кононов остановился возле будки с надписью «Срочный ремонт часов». Он помнил эту будку, помнил и толстого лысого часовщика дядю Гришу... нет, дядя Гриша был в восемьдесят шестом и раньше, когда он, Кононов, вместе с одноклассником Сережкой Коминым назначал здесь свидания девчонкам из параллельного седьмого-»б»; а вот работал ли дядя Гриша в семьдесят первом, Кононов не знал – трехлетние малыши не ходят по универмагам.
Достав из сумки отвертку, он приступил к выполнению разработанного Сулимовым плана.
На фанерной двери часовой мастерской, как и предполагалось, висел игрушечного вида замок; такими замками запирались в те годы почтовые ящики. Но если бы даже там оказался не навесной, а врезной замок, у Кононова было достаточно времени для того, чтобы справиться с ним – тут не требовался опыт матерого взломщика.
«Хорошо встречаешься с прошлым, Андрюха, – усмехнувшись про себя, подумал Кононов, орудуя отверткой. – Сначала серия мелких краж, теперь – взлом. И где – прямо под боком у ментов».
Здание Новопромышленного районного отделения милиции находилось буквально в двух десятках метров от универмага; Кононову вместе с друзьями-приятелями довелось побывать там после грандиозной драки на дискотеке в горсаду – тогда милиция хватала всех без разбора, и тех, кто дрался, и тех, кто стоял в стороне. Он, Кононов, был как раз из числа тех, кто стоял в стороне, но посидеть в камере все-таки пришлось, а потом его забрали домой родители...
Он вывернул последний шуруп и придержал рукой готовое свалиться на пол нехитрое запорное оборудование – накладную железную полоску и скобу с защелкнутым замком. Открыл дверь и забрался внутрь. Передняя стенка тесной будки была частично застеклена, впритык к ней располагалась широкая рабочая панель с настольной лампой. Под панель был задвинут табурет, на боковых настенных полках лежали требующие ремонта часы и всякие инструменты и детали, необходимые в часовом деле. Кононов положил замок с причиндалами на полку, извлек из сумки шнурки и, связав их концами друг с другом, обмотал вокруг дверной ручки на внутренней стороне двери и закольцевал через одну из досок нижней полки. Теперь никто извне не смог бы открыть дверь. Правда, уборщицам – можно было ставить сто против одного – и в голову не пришло бы дергать ее, потому что мытье пола в будке не входило в круг их обязанностей (а этим кругом были торговые залы обоих этажей и служебные помещения), но подстраховаться было не лишним. О каком выполнении задания могла идти речь, если его застукают здесь, в универмаге, как застукали того же Невидимку Гриффина, и сбегают за милицией – благо далеко бегать не надо. Лицо без документов, без прописки, без работы, в краденой одежде... Рассказы о путешествиях по времени вряд ли убедят блюстителей правопорядка, предпочитающих опираться на реальные материи – и тогда... И тогда оставалось бы из камеры Новопромышленного райотделения перебраться еще дальше в прошлое – чтобы вновь попасться и там?
Нет, дверь должна выстоять, даже если ее будут дергать изо всех сил!
Кононов стянул шнурки как можно туже, завязал тройным узлом, потолкал дверь – она не поддавалась – и, отодвинув табурет, забрался под рабочую панель. Сел на пол, положил рядом сумку и обхватил руками колени. Сквозь стекло увидеть его было невозможно – и он намеревался просидеть здесь до начала девятого, а потом приступить к осуществлению следующего пункта плана.
То и дело он невольно ощупывал языком дырку в зубе – совсем недавно там стояла пломба, но пломба исчезла при темпоральном переходе, потому что была инородным образованием. «Слава Богу, что нет у меня никаких других инородных образований – вставных глаз, челюстей и прочих протезов», – подумал Кононов, пытаясь устроиться поудобнее на жестком полу.
Он сидел в безлюдном универмаге светлым утром пятого июля тысяча девятьсот семьдесят первого года от Рождества Христова (во всяком случае, машина времени должна была переместить его именно в пятое июля) и вновь думал о том, о чем уже не раз думал в подземелье седьмого отдела таинственного одиннадцатого Управления при подготовке к хронопрыжку. Нет, он отнюдь не был проплывавшей мимо рыбешкой, ненароком угодившей в сети, расставленные рыбаком доном Корлеоне-Сулимовым. Его кандидатуру выбрали вполне намеренно. Родители еще не появившегося на свет в этом времени Мерцалова были его земляками-тверичами, и для выполнения своей миссии ему сегодня или завтра нужно было посетить тот самый пионерский лагерь «Луч», в котором он провел немало славных деньков во время летних каникул – и в семьдесят седьмом, и в семьдесят восьмом, и в семьдесят девятом...
Да, вполне возможно, засекреченное одиннадцатое Управление располагало подробнейшими сведениями обо всех гражданах, населявших «великий и могучий» Советский Союз. Верилось в это с трудом, как и в гениев-одиночек, но умудренный – вернее, наученный жизнью – Кононов уже давно знал, что действительность порой бывает более удивительной, чем самые изощренные умственные выверты писателей-фантастов. И не было ли его неожиданное увольнение с работы делом рук того же Управления? «Так надо», – мягко сказали боссу, глядя добрыми усталыми глазами. И боссу было некуда деваться. Кононов вспомнил виноватое лицо директора «Веги». Да, скорее всего, схема использовалась именно такая – чтобы загнать его, Кононова, в угол...
Секунды превращались в минуты, теперешнее настоящее становилось прошлым, и Кононов подумал, что будущее тоже является для него прошлым... От этих парадоксов ум буквально заходил за разум – и лучше было о них не вспоминать. Отныне он принадлежал только этому времени...
Несмотря на необычность ситуации и не покидающее его волнение, он умудрился задремать, и ему снились какие-то бесформенные тени, и во сне он знал, что видит странных обитателей глубин времени; он сам был таким же обитателем, он не чувствовал собственного тела и скользил в струях времени неизвестно куда. Тени медленно приближались, окружали его, он слышал их невнятные голоса и еще какие-то звуки, похожие на шлепки.
Он дернулся и очнулся, и резко поднял голову, ударившись макушкой о рабочую панель. Тихонько выругался и тут же прикусил язык. За тонкими стенками часовой мастерской, в просторном торговом зале, громко переговаривались и пересмеивались уборщицы, стучали ведра и сочно шлепали по полу мокрые тряпки.
Через несколько минут швабра зашуршала совсем рядом с будкой, и Кононов напрягся и непроизвольно задержал дыхание, не сводя глаз с обмотанных вокруг дверной ручки шнурков. Шуршание переместилось в сторону, отдалилось, позволив ему немного расслабиться: как и предполагалось, уборщица не обратила внимания на отсутствие замка на двери часовой мастерской, а если даже и обратила, то не придала этому никакого значения – не ее это было дело...
Кононову казалось, что ранние универмаговские пташки трудятся бесконечно долго, ему не терпелось действовать, побыстрее проскочить этот щекочущий нервы эпизод, но приходилось тихонько сидеть и ждать. Выдержать это «великое сидение» было тяжело, но никакой другой вариант здесь не подходил. Чтобы скоротать время, он начал размышлять о том, чем будет заниматься в этом мире; такие мысли приходили ему в голову уже не в первый раз, но пока ничего определенного не придумывалось. Да, можно было, как советовал дон Корлеоне, несколько лет колесить по всему Советскому Союзу – за границу его, разумеется, никто не пустит, – знакомиться с разными достопримечательностями, отдыхать у Черного моря, где ему еще не доводилось отдыхать. Такой туризм в совокупности с немалыми деньгами стал бы хорошей платой за услугу, оказанную им седьмому отделу – и будущему в целом, – и Сулимов говорил именно о такой плате.
Конечно же, заманчиво побывать там, где никогда не бывал и до конца дней своих не побывал бы – например, в Грузии, на Дальнем Востоке, в Самарканде, Пятигорске, Кишиневе, на Байкале... Но не вечно же ночевать в поездах и гостиницах! Не проживешь всю жизнь перекати-полем, нужно пускать корни. Перспективы пока были неясные, но Кононов успокаивал себя тем, что эта проблема не требует немедленного решения и все в конце концов наладится. «Все у нас получится», – как говорили в каком-то предвыборном рекламном ролике.
В восемь ноль три вконец измаявшийся Кононов поднялся на ноги и осторожно, пригибаясь к рабочей панели, заглянул сквозь стекло в торговый зал. Уборщицы уже покинули обработанную территорию, их сменили продавцы – молодые девчата и женщины постарше – в форменных синих халатах; они возились в своих секциях, и никто из них не смотрел в сторону часовой мастерской. Размотав шнурки, Кононов чуть приоткрыл дверь – руки слегка дрожали, он чувствовал себя Штирлицем, подобравшимся к телефону прямой связи с Борманом. Но и с этой стороны все было в порядке – высокая черноволосая продавщица секции «Подарки», стоя к нему спиной, тщательно расставляла на полке расписные розовощекие матрешки. Стараясь не дышать, Кононов выскользнул из будки, прижимая к боку сумку, прикрыл дверь и ртутной каплей перекатился за угол. Перевел дух и уже неторопливо направился бродить между секциями, старательно делая вид, что кого-то высматривает. Грузчики таскали туда-сюда свои тележки, продавцы тоже занимались своими делами и никто не обращал на Кононова никакого внимания. В тысяча девятьсот семьдесят первом году наглых воров было гораздо меньше, чем в две тысячи восьмом, и телевидение еще не обучало всех желающих и не желающих самым разнообразным способам совершения преступлений... Если ходит мужчина с приличной внешностью по торговому залу – значит нужно ему тут ходить.
Остановившись у секции «Канцтовары», Кононов приступил к выполнению очередного пункта плана, разработанного тридцать семь лет... тому вперед.
– Извините, вы бухгалтершу тут не видели? – обратился он к пухленькой продавщице, сосредоточенно пересчитывавшей карандаши.
Продавщица досадливо дернула плечом, сделала пометку на бумажке и подняла голову. Кононов увидел ее круглое моложавое лицо с недовольно сдвинутыми бровями – и почувствовал, как по спине у него, под ворованной рубашкой, пронеслась орда крупных мурашек. Он узнал эту женщину. Он не раз покупал у нее всякие тетрадки-линейки-шариковые ручки – когда учился в школе. Лет через шесть-семь.
Да, он действительно был в прошлом. Потому что сейчас эта женщина выглядела гораздо моложе.
Он был в прошлом...
– Вы чё, мужчина! – возмущенно сказала продавщица с непередаваемой, уже почти забытой им калининской интонацией. – Какая бугалтэрша? (Она так и сказала: «бугалтэрша»). Бугалтэрия с девяти, а вы бродите тут ни свет ни заря.
– Вот блин! – прилежно исполнил свою роль Кононов. – А мне сказали на восемь прийти.
– Кто вам такое сказал, мужчина? Они в восемь только глаза дома продирают, это мы уже крутимся тут как белки в колесе. Идите туда и ждите, или погуляйте пока, а к девяти придете.
– Понял, – торопливо отозвался Кононов. – Спасибо. Пойду на улице подожду.
Он поправил сумку на плече и целеустремленно зашагал к служебному входу-выходу, услышав напоследок за спиной недоуменное: «При чем здесь блин?»
Такого выражения в семьдесят первом еще не было.
Очутившись в служебном коридоре, находящемся с противоположной стороны от того коридора, где он был ранним утром, Кононов миновал запертые двери «бугалтэрии», красного уголка и еще каких-то помещений и наконец выбрался на желанную волю. Он стоял на крыльце с тыльной стороны универмага и уговаривал себя не делать резких движений, не мчаться прочь во весь опор, а удалиться походкой ленивой и расслабленной, какая бывает только у людей, чтущих уголовный кодекс, что звался в семьдесят первом «УК РСФСР». Первая задача была решена. Предстояло решать следующие задачи.
5
Он шел под утренним солнцем по родному городу, вглядываясь в лица прохожих, и словно какой-то миксер в его душе непрерывно взбивал коктейль из самых различных чувств: там была радость от встречи с вновь обретенной «малой родиной» и от возвращения в годы собственного детства; там была слабая горечь от осознания невозможности возвращения в свое – пусть и тяжелое – время; там была растерянность от неопределенности будущего; он не переставал удивляться необычности ситуации, в которой оказался по чужой воле, он был слегка подавлен и в то же время целеустремлен, он чего-то боялся и на что-то надеялся... Стучали по рельсам трамваи, суровым взглядом провожал его еще целехонький Карл Маркс, точнее, бюст классика, пристроившийся у ограды городского сада; перед Путевым дворцом российских царей пока еще горел Вечный огонь (потом его перенесут в другое место), и две античные богини на фронтоне дворца нежно, вполне по-свойски обнимали герб Союза Советских Социалистических Республик... Переулок, ведущий к старому волжскому мосту, был как всегда забит автомобилями, и две пушки времен Великой Отечественной непоколебимо стояли у входа в суворовское училище, но над деревьями за Тьмакой не возвышалась еще мрачноватая громада нового универмага, окрещенного в народе «Бастилией»...
Он шел по Советской, и никак не мог понять, чего же здесь не хватает, а когда понял – чуть не рассмеялся. Не было рекламы – всех этих рекламных щитов, панно, лайт-боксов, троллов, баннеров-шманнеров, вертушек, растяжек и разных прочих бигбордов, – которая заполонит улицы градов и весей и намозолит глаза через четверть века. Разве что скромные призывы хранить деньги в сберегательной кассе, при пожаре звонить по телефону «01» и летать самолетами Аэрофлота; разве что дымящие трубы и колосящиеся поля, а на их фоне безадресное «Решения ХХIV съезда КПСС – в жизнь!»; разве что красный крейсер «Аврора» и неувядающий вечный, тоже красный Владимир Ильич, указывающий рукой куда-то за горизонт, где всем всегда и навсегда будет очень хорошо; разве что бесхитростное «Слава КПСС!» – без указания номеров телефонов и факсов, без «мыла», без разъяснений насчет того, как эту самую «славу» поиметь – оптом, кубометрами, со скидками, по предоплате, самовывозом?.. «Решения – в жизнь». А до того, до ХХIV-го съезда КПСС, было, конечно же, – «Достойно встретим!». И опять же – где встретим? когда? почем билет? Кого пригласят и будут ли на халяву кормить на презентации?.. Слабоваты были советские люди на предмет рекламы.
Для того, чтобы уточнить, в расчетный ли день он угодил, Кононов не стал приставать к прохожим (хотя ничего страшного в этом бы не было: ну, в запое, видать, мужик, счет дням потерял – дело житейское, привычное – с кем такого не случалось?). Он просто, отойдя от универмага, свернул из Кооперативного переулка на улицу «Правды» (которую затем переименуют в Новоторжскую) и остановился у застекленного газетного стенда рядом с паспортным столом.
Да, команда Сулимова не ошиблась в расчетах – свежие номера «Калининской правды» и «Комсомолки» извещали о том, что на дворе пятое июля одна тысяча девятьсот семьдесят первого года. Среда. («А день – какой был день тогда? Ах, да – среда...» – вспомнилось Кононову и он с радостью подумал, что теперь обязательно прорвется в театр на Таганке и своими глазами увидит легендарного актера и барда; прошлое оборачивалось привлекательной стороной... А сколько еще было тех, кого не довелось увидеть и услышать тогда, в «первой жизни»...).
Стоя рядом с сутулым пенсионером – авоська, бутылка кефира, батон по шестнадцать копеек и плавленый сырок, – Кононов прошелся взглядом по газетным заголовкам. Они показались ему такими забавными, что он не удержался и громко фыркнул. Покосился на пенсионера – и наткнулся на недоуменно-сердитый взгляд.
«Эх, батя, а ведь не доживешь ты до смутных времен, – подумал он. – А может, оно и к лучшему... для тебя. Хоть умрешь спокойно». Впрочем, собственные шансы он тоже расценивал не очень высоко.
Внезапно он остро почувствовал всю свою необычность, все свое разительное отличие от этих людей, идущих по тротуарам, толпящихся у входа в паспортный стол. Они могли только строить предположения о будущем, он же абсолютно точно знал, каким оно будет. А уж о том, что начнется в стране через каких-то четырнадцать лет, никто из них не мог даже и предполагать...
Кононов еще раз полюбовался заголовками.
«Ударная вахта»... «В Президиуме Верховного Совета СССР»... «Отъезд делегации КПСС»... «Отпор силам контрреволюции»... «Нет – капитулянтской сделке»... «Навстречу форуму»... «США: вопреки воле народа»...
В «Калининской правде» было примерно то же самое: «Приезд в Москву» ... «Праздник крепнущей дружбы»... «Сохранить и упрочить мир»... «Работать – только по программе-максимум»... И прочее, и прочее, и прочее...
Да, доводилось ему читать подобное в школьные годы...
Нужно было направляться к следующему пункту заранее намеченного маршрута, однако ноги сами понесли Кононова в совершенно другую сторону. Торопливо шагая, он вышел на улицу Урицкого, с которой еще не сняли трамвайные рельсы, и, разглядывая знакомые места, устремился к дому, в котором прожил полжизни. Влетел в знакомый до мелочей двор – и задохнулся от прихлынувшей к сердцу пронзительной сладкой горечи.
Это был его двор. И двухэтажный дом, выглядывающий из-за лип, дубов и тополей, был его домом. И куст сирени... И солнечные часы... И заросли лопухов у сарая...
Он стоял, не сводя глаз с двух окон на первом этаже... потом сделал несколько медленных шагов назад и вновь очутился на улице, чувствуя, как кружится голова. Он никогда не считал себя сентиментальным, но сейчас ему хотелось плакать.
Вернуться назад – невозможно?
Возможно...
Вопреки естественному ходу событий, он преодолел течение – и вернулся. Ему вспомнились запавшие когда-то, в юности, в душу строчки Марины Цветаевой:
И щемящее, горькое окончание, откликнувшееся в иных временах, в будущем:
Все-таки он вернулся в ту Россию. И пусть он, действительно, был уже не тем, а иным, но он – вернулся...
Сулимов был послан ему судьбой и принес воздаяние за не сложившуюся жизнь. Нельзя попасть в две тысячи восьмой? Ну, так что ж? Ему хорошо здесь, в собственном прошлом, и очень замечательно, что он вынужден остаться здесь, в собственном прошлом...
Правда, эйфория вскоре прошла, но на душе у Кононова все равно было гораздо легче, чем несколько часов назад, ранним утром, в коридоре универмага.
...Центральная часть города осталась далеко позади, а он все шел по направлению к рабочему району фабрики «Пролетарка» параллельно текущей неподалеку за домами Волге и параллельно трамвайным рельсам, по которым то и дело проносились, обдавая его теплым ветерком, прыткие красно-желтые чехословацкие «татры». Конечно, на трамвае он давно бы уже добрался до нужного ему места, но денег у него не было, а ехать «зайцем» он не хотел: и неудобно – в сорок-то лет! – и на контролера запросто нарваться можно. Лучше уж пешком; хоть и долго, зато – без лишних проблем.
Солнце поднималось все выше, ощутимо припекая, и неплохо было бы чего-нибудь съесть... Кононов тешил себя мыслью о том, что скоро сможет быть «и сыт, и пьян, и нос в табаке». Выпивкой, правда, он баловаться не собирался, но плотный завтрак предвкушал – пусть даже и в самой заурядной столовой.
Очередной красный Ильич в красной кепке, подцепленный вместе с «Авророй» на углу улицы Лизы Чайкиной, указывал точнехонько на расположенное в сосновой роще Первомайское кладбище.
«Верной дорогой идете, товарищи!» – усмехнулся про себя Кононов и повернул в указанном вождем революции направлении.
Не сбавляя шага, он миновал устроившихся на табуретках и складных стульчиках вдоль тротуара женщин с букетами цветов – ему пока некому было нести эти букеты. Пока... Могила отца, а потом и могила мамы появятся на этом кладбище еще не скоро. Возможно, даже позже, чем его собственная могила... Ему, Андрею Кононову, сейчас сорок, а его отцу – всего тридцать три. И оставалось еще двадцать два года до того рокового тысяча девятьсот девяносто третьего...
Сосны закрыли солнце, пахло хвоей, где-то в вышине стучал дятел. Городской шум отодвинулся и растворился, и песчаная дорога, усыпанная растопыренными шишками, вела к черным прутьям ограды и приоткрытым кладбищенским воротам.
В это обычное утро обычного рабочего дня на кладбище никого не было. Кононов в полной тишине пробирался между оград, памятников, надгробных плит и крестов и чувствовал себя очень и очень неуютно – если не сказать больше... Десятки глаз смотрели на него с фотографий и портретов, в глазах этих затаилась нездешняя печаль, и чудился во взглядах укор ему, живому: мы под землей, мы не можем встать, а ты вот ходишь, ты дышишь, и сердце твое пока еще стучит...
Кононов совершенно взмок, пока нашел то, что искал. А когда нашел – сразу же забыл обо всех своих страхах и разных печальных мыслях, навеянных этим городом мертвых. Перед ним, за высокой витой оградой, возвышалась в тени старой сосны черная мраморная плита. Ни фотографии, ни портрета, только надпись потускневшими золотыми буквами: «Матюнин Петр Григорьевич». И даты, между которыми вместилась вся жизнь: «1898 – 1964». Могила густо поросла ирисами и «анютиными глазками», но не выглядела неухоженной. Внутри ограды, в углу, были врыты в землю круглый железный столик и скамейка, и под скамейкой лежал веник.
Оглядевшись по сторонам, прислушавшись и ничего не услышав, Кононов разогнул и вытащил заменявшую замок проволоку и, открыв калитку, ступил на территорию, где покоился прах неведомого ему Матюнина. Поставил сумку на столик и достал из нее позаимствованный в универмаге перочинный нож. Еще раз огляделся и прислушался – тихо-тихо шумели сосны, – зашел с тыльной стороны надгробия и, присев на корточки и упираясь спиной в ограду, принялся рыть ножом землю у самой плиты. Хотелось верить, что Сулимов ничего не напутал и, тем более, не обманул.
Маленькое лезвие не очень подходило для такой работы, пот заливал Кононову лицо, капал с кончика носа – не от физического напряжения, а, скорее, от волнения, но он был упорен в своих намерениях. Он копал и копал, отгребая землю свободной рукой, – и наконец докопался! Зашуршал под ножом полиэтилен, Кононов утроил свои усилия и вскоре извлек из земли пакет, крест-накрест перевязанный веревкой. Веревка не сгнила – значит пакет находился тут не так давно. « Ура! – возликовал Кононов, силясь перепилить веревку своим тупым ножом. – Да здравствует дон Корлеоне и седьмой отдел!»
Пакетов оказалось целых три, они были вложены один в другой. Кононов заглянул внутрь и слегка дрожащими пальцами вытащил пачку красноватых, с белым полем купюр, стянутых резинкой для волос. Ильич присутствовал и там – воистину, он был вездесущ! – в виде чеканного профиля, не такой революционно – (или кроваво-?)-красный, как на уличной «рекламе», но все-таки красноватый, в тон купюре. Напротив медальона с профилем разрушителя старого мира колосился герб СССР с придавившими весь земной шар серпом и молотом и нависшей над оторопевшей планетой пятиконечной звездой, а между вождем и гербом лесенкой скакали надписи: «Билет Государственного Банка СССР. Десять рублей».
Десять рублей образца тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Это были весьма солидные деньги. Весьма.
Истекающий потом Кононов прикинул, сколько может быть в пачке таких «ильичей» – судя по толщине, никак не меньше сотни, – потом вытряхнул на землю все содержимое полиэтиленового сейфа. Пересчитал пачки. Всей спиной привалился к ограде и вытер ладонью лоб. Пятнадцать пачек. Пятнадцать пачек по тысяче. Пятнадцать тысяч рублей. Вполне достаточно, чтобы считать себя новым Корейко... Таких денег у Кононова никогда не было – ни в старые, ни в новые времена.
Умиротворенно шуршали сосны, солнечные лучи игриво постреливали сквозь кроны, безмятежно синело небо, такое чистое, словно его отмыли стиральным порошком из телерекламы... хотя о том, что такое телереклама, граждане Страны Советов тоже еще не знали.
Кононов встрепенулся, подхватился, ринулся к столику, извлек из сумки новенький, добытый в универмаге пакет. Торопливо побросал туда перехваченные резинками пачки, пакет засунул в сумку, но тут же вновь достал, вытащил из-под резинки несколько купюр, перегнул пополам и спрятал в карман джинсов. Потом сгреб ногой землю обратно под плиту, утрамбовал подошвой, подобрал чужие пакеты и тоже спрятал в сумку, решив выбросить их в первую же попавшуюся урну. Вновь вытер потный лоб и, подхватив сумку, резвым шагом пустился в обратный путь к кладбищенским воротам, уже не обращая внимания на фотографии, памятники и кресты. По словам Сулимова, следственные органы должны были изъять эти деньги отсюда только в октябре, но мало ли что... Лучше уж не рисковать: забрал – и ходу!
Сумка на плече уже не болталась из стороны в сторону, ощущалась в ней этакая приятная тяжесть, и только теперь Кононов прочувствовал вкус расхожего высказывания о том, что деньги нужны не для того, чтобы их копить, а для того, чтобы не думать о них и быть свободным. Эти пятнадцать тысяч – при средней зарплате населения не более ста пятидесяти рублей в месяц, а то и меньше – позволят ему обзавестись паспортом и несколько лет жить без проблем, как лилии, как птицы небесные...
А ведь это еще не все, далеко не все. В памяти машины времени, как в органайзере, хранились сведения о других тайниках в разных городах страны, тайниках, которых еще не было, но которые должны были появиться в ближайшем будущем. Кононов не знал, откуда Сулимов раздобыл всю эту информацию – дон Корлеоне не ссылался на источники, – но собственное мнение на сей счет у него имелось, и оно с большой долей вероятности могло быть правильным. Седьмой отдел, судя по всему, имел доступ к архивам правоохранительных органов и сведения о тайниках добывал из уголовных дел.
Поживилась где-то денежками шайка-лейка какого-нибудь Васьки Косого или даже и не шайка-лейка, а какая-нибудь вполне солидная бригада расхитителей социалистической собственности – и кто-то кое-что припрятал у могилы любимого дядюшки. На время, пока не утихнет шум. Или на черный день. А потом доблестные работники милиции накрывают шайку-лейку, преступники колются – и деньги с кладбища изымаются. Все запротоколировано: и местонахождение тайника, и суммы...
Кононов вспомнил, как в бытность свою грузчиком универмага неоднократно наблюдал процедуру доставки главных бухгалтером денег в банк, расположенный в двух кварталах от магазина, на площади Ленина. Бухгалтерша шла по людной улице со своей маленькой дамской сумочкой, а за ней катил железную тележку грузчик дядя Саша – и на тележке этой лежали у всех на виду брезентовые мешки с деньгами, завязанные веревочками. Подходи и бери! Но никому из прохожих и в голову не могло прийти, что в этих выставленных на всеобщее обозрение небольших мешках – деньги. И весьма немалые деньги – дневная выручка универмага... Но он-то, принятый на временную работу грузчиком студент истфака Кононов, это знал! И другие грузчики знали. И кто-то из них мог поделиться этими любопытными сведениями еще с кем-нибудь, например, с дружбаном Васькой Косым – а потом получить свою долю за наводку.
Может быть, эти пятнадцать тысяч и перекочевали к могиле Петра Григорьевича Матюнина именно из универмага.
В октябре их должны были обнаружить и вернуть государству – но теперь не обнаружат и не вернут. Вмешательство в прошлое? Несомненно. Только ни государство, ни прошлое даже не почешутся от такого вмешательства. Так говорил Сулимов, и так же думал сам Кононов.
Конечно, могло тут иметь место и некоторое моральное неудобство, но неудобства этого Кононов не ощущал. Да, раздобытые им деньги были ворованными, но ворованными не у какого-то бедолаги, а у государства. А государство советское, по известному высказыванию, было очень богатое: пятьдесят с лишним лет его разворовывали, а разворовать до конца никак не могли. Каких-то пятнадцать тысяч, вытянутых из кармана советской державы, были такой мелочью, которую она, держава, заметить просто не могла.
Эти деньги были частью вознаграждения за безвозвратное погружение его, Андрея Кононова, в прошлое. Командировочными за пожизненную командировку.
Другое дело – вернуть деньги за умыкнутое в универмаге продавцам. Совершенно конкретным людям. Людям, а не безликому и бесполому государству. Это Кононов собирался сделать в самое ближайшее время. Только сначала нужно поесть, купить светлую (непременно!) рубашку, галстук и пиджак и сфотографироваться на паспорт – в другой одежде фотографироваться не положено. Потом заказать этот паспорт у мастера по подделке документов – и такой адресок любезно предоставил Сулимов – и отправиться, наконец, выполнять задание, ради которого и было затеяно все это путешествие в один конец. По этакому анизотропному шоссе.
Ближайшая столовая, насколько Кононов помнил, находилась кварталах в трех-четырех от кладбища, напротив старого (пока еще единственного) здания полиграфкомбината. Туда он и направился, продолжая вживаться в образ этакого нувориша, богача-скороспелки, и строя разные увлекательные планы относительно использования своего солидного «капитала».
В столовой пахло пережаренным луком и еще чем-то не весьма аппетитным, в пыльные окна, завешенные поблекшим от солнца тюлем, с жужжанием бились мухи. Народу там было немного, человек десять-двенадцать, сплошь потрепанного вида мужики неопределенного возраста, и не макаронами они лакомились, и не овощными салатами, и не яичницей, а распивали дешевое плодово-ягодное вино местного, калининского разлива с простым и гордым народным названием «гнилушка». Завтракать в такой компании Кононову не хотелось, но выбирать было не из чего – до проникновения в эти земли зарубежных макдональдсов оставалось еще очень много лет. Имелись, конечно, в Калинине и рестораны, но, во-первых, они открывались позже, а во-вторых – какой же обычный советский гражданин пойдет поутру в ресторан?
Набрав на поднос всякой еды, Кононов расплатился, разменяв первого «ильича», и устроился за столиком в углу, подальше от пробавляющихся вонючим плодово-ягодным вином, громко матерящихся мужиков. Он уже почти управился с салатом, когда один из участников утреннего возлияния встал, с грохотом отодвинув стул, и нетвердой походкой направился к выходу, и Кононов невольно обратил внимание на его визави по столику, до того закрытого спиной удалившегося клиента. Это был длинноволосый парень в светлой безрукавке, и, в отличие от других, перед ним не стоял стакан с «гнилушкой». Парень сидел неподвижно и очень прямо, убрав руки под столик, и смотрел в одну точку, словно пребывал то ли в трансе, то ли в коме, то ли в еще каком-то неестественном для человеческого организма состоянии. Парень сильно напоминал кого-то, и, порывшись в памяти, Кононов вспомнил, что очень похожего субъекта видел при последнем визите в свою квартиру, в не наступившем еще две тысячи восьмом году. Впрочем, лицо того обкурившегося или обколовшегося Кононов представлял себе уже довольно смутно, и внимание его привлекло, пожалуй, не портретное сходство, а сходство позы и состояния.
«Это ж надо, – подумал он. – Наверное, есть типы, общие для любых времен. Пребывающие в почти перманентном ступоре вследствие злоупотребления...»
И принялся за шницель с гарниром из слипшихся макарон, сдобренных вызывающей изжогу подливой.
Но что-то в душе возникло, какая-то шероховатость – и не собиралась исчезать.
6
Кононов сидел на верхней палубе речного «трамвая», привольно раскинув руки на спинке скамейки и подставив лицо под жаркое послеполуденное солнце. В мерное тарахтение двигателя то и дело врывались пронзительные крики чаек. Сидя вот так, с закрытыми глазами, ощущая порывы приятного волжского ветерка, без всякого труда можно было представить, что ему не сорок, а тринадцать лет, и катер везет его вместе с другими пацанами и, конечно же, девчонками, в пионерский лагерь «Луч», на вторую смену. Под скамейкой стоит старый, мамин еще, коричневый чемодан с одеждой, красным галстуком «из скромного ситца», пакетом с печеньем и конфетами и запрятанной на самое дно, в носок, купленной украдкой пачкой сигарет. А в другой носок завернута колода карт – весьма существенный атрибут пионерлагерного быта. Далеко позади, за Старым мостом и Новым мостом, привезенным после войны из Ленинграда, с Невы, остался речной вокзал, осталась мама – она со своими старшеклассниками отправляется в поход по Верхневолжью. А папа уехал к своей родне, в Удмуртию, – у них там какие-то сложные отношения...
Кононов открыл глаза. Да, это был, кажется, тот самый речной «трамвай» его детства, только не сновала по палубе, не скакала по трапу вверх и вниз неугомонная пионерская пацанва, не летели в серо-сине-зеленую волжскую воду конфетные фантики и бутылки из-под лимонада – немногочисленные пассажиры, направлявшиеся в Отмичи, Кокошки и еще куда-то дальше, были людьми взрослыми и вели себя солидно. Вдоль одного берега тянулся бесконечный забор вагонзавода, другой был усеян крупноблочными пятиэтажками, доходящими чуть ли не до военного аэродрома Мигалово, окруженного густым сосновым лесом. Где-то в одной из этих пятиэтажек играла в куколки трехлетняя Таня Шияненко, с которой он танцевал на палубе этого – или очень похожего на этот – катера, возвращаясь из пионерского лагеря. Тогда по высокому берегу мчались, провожая их, деревенские мальчишки на велосипедах, и тянулись из-под колес пыльные шлейфы, и звучала над палубой музыка из динамиков, и они все вместе подпевали жизнерадостному певцу, чей голос летел над покачивающимися на воде бакенами, над длинными медлительными баржами и резвыми моторками.
Третий куплет он уже подзабыл, но две последние строчки из памяти никуда не делись: «Я верю, ты станешь красивей Парижа, Калинин, Калинин – мой город родной...»
Кононов вновь закрыл глаза – и рокот движка превратился в ту нехитрую музыку, музыку его детства...
Поделиться книгой: