Нас там нет

Лариса Бау

НАС ТАМ НЕТ

Дорогие терпеливые и сочувствующие будущие читатели!

Эта жизнь, про которую вы тут начитаетесь, изначально произошла в Ташкенте в середине прошлого века.

Ташкент — это такой большой восточный город. Там дыни, виноград, персики, там плов варят, там жарко летом, снег зимой, а речки всегда полны ледяной воды, потому что они текут со снежных гор.

Раньше туда простирался Советский Союз, теперь там другая, в общем, неведомая мне страна.

Я родилась в 1953 году, Сталин уже умер, но народ еще не оправился от ужаса. Постепенно мир наполнялся осторожной свободой, и я росла как раз среди этих людей, слегка вздохнувших после тирании и большой войны. Так что судьба была милостива ко мне, и я благодарна ей именно за эти «минуты роковые». Могло быть куда хуже.

Мы были разнонациональные дети, вытряхнутые в это место из разных исторических мешков. На то время у нас была lingua franca[1] — русский язык. Было братство бедности. В школе нас учили быть одинаковыми, послушными и стремящимися. Во дворе мы сами учились озорству и свободе. Дома пытались ко всему этому прибавить нежности и защиты. «Ах, золотые времена, детство, невинности счастья, несмотря ни на что». Да ни фига, вранье это. Всякое бывало, страх, и неотвратимая тревога, и печаль проникали в нашу ежедневность в преддверии взрослого осиротения.

Тогдашний Ташкент — это Вавилон, исчезнувший быстро и даже обидно. То есть дыни и виноград остались, а дорожки, посыпанные красным песком среди вечернего благоухания роз, исчезли. И мы исчезли оттуда.

Вот сидим теперь в разных местах Земли, вспоминаем, плачем, смеемся. И после нас уже некому будет вспоминать.

Для тех, кто придет после, это будет историческая фантастика. Ну и пусть.

Любое чудо — на три дня. Любой пейзаж — до поворота. Но ощущение полета важней, чем прочая фигня. Людмила Булыгина

В 1957 году очередной вождь, будучи в расцвете сил, простил нас за грехи предыдущего вождя и переселил из подвала в квартиру в большом четырехэтажном кирпичном доме.

Процесс вселения напоминал Французскую революцию: галдели, толкались, размахивали документами.

Я сидела на детском стульчике во дворе, бабушка сказала: сиди тут, а то задавят. Задавление от общих чувств — периодически необходимое явление для человечества. Как я потом поняла, иметь общие с человечеством чувства бывает и безопасно, но тогда я об этом не знала, хотела обратно в свой любимый подвал под стол.

Наконец революция совершилась, меня позвали. Старики ликовали. Дедушка никогда не жил в таких хоромах. Бабушка до революции жила в тааааких хоромах, тааком дворце, что вспоминать об этом было опасно и неприлично.

Как недоверчивая псина, я начала обнюхивать углы. Осторожная радость раскручивалась внутри. Громко визжать мне не позволяли, но повизгивать по такому большому поводу — это пожалуйста.

Внесли вещи: любимый стол, тайно разрисованный снизу, никелированный скелет кровати, сундук — огромный болотного цвета деревянный ящик, в котором у военных полагалось держать артиллерийские снаряды. Внутри — сокровища: пара одеял, книжки, утюг… На нем — я, он долго был мне кроватью. Потом в него складывалось приданое, которое бабушка собирала для меня по крохам — там простынку, тут полотенчико…

Через пару дней после переезда бабушка начала выгуливать меня во дворе. Я, как мелкая боязливая собачка, от бабушки не отходила, устраивалась со своим раскладным стульчиком возле нее, сидящей на скамейке, сидела-рисовала. Но постепенно стала оглядываться все смелее, принюхиваться, присматриваться. Бабушка тоже не отставала: надо было запастись взаимоверными соседями на новом месте.

Сосед — он важнее родственника вдалеке. И на случай эвакуации, и пожара, и ночного ареста, и очередь занять, и ребенка подкинуть на пару часов. А если луковицу или трешку до понедельника — кто, если не соседи?

Опять-таки не коммуналка, в суп не плюнут. И сталин умер, вроде не доносят уже, одна польза от соседей. Одна душевность.

Вот бабушка и зыркала во все стороны: чтоб культурные, непьющие. Таких много оказалось заселенцев — ссылочные, не доехавшие до своих столиц профессора, ученые, музыканты и вообще. Растерянные от огромных потолков, больших комнат, с парой узлов, в довоенной одежде — они были заметны сразу. И нас примечали — мы сами из таких.

Присматривалась бабушка и с целью найти своей странноватой хмурой внучке компанию: чтоб не обидели, не удивлялись сильно. Я невеселая девочка была, недружливая, нелегкая. Могла молчать по несколько дней.

Вон бабушка идет-переваливается, с одной руки — толстая девочка, с другой — мальчик, только ходить начал.

— Здравствуйте, здравствуйте, мы в двадцать первой квартире.

— Здравствуйте, меня Ида зовут, а вот Берта и Яша — мои внуки. А вы не евреи будете?

— Нет, но нам неважно.

— Ну вот и хорошо, Берта, познакомься с девочкой.

Берта подошла поближе.

— Тебя как зовут? Что молчишь? Она вообще говорить умеет у вас? А что у тебя в руках? Дай посмотреть! Ба, она не дает! Дай посмотреть! А ну дай!

Так меня первый раз побили в новом дворе, но зато познакомились навсегда.

— Здравствуйте, я Римма, у вас дверь открыта, принимаете? Да, мне Ида сказала, что вы пенсионеры с внучкой. Приходите на пельмени.

Заходите, Лилечка, вон девочка пришла с тобой дружить. Вот видишь, а ты боялась, что никого не будет.

Если что надо привинтить, прибить там — муж завсегда. Вы не смотрите, что Миша худенький, он у нас чемпион по боксу! А если рожать — то я в помощь. В роддоме работаю. Детородничаю, как муж говорит. Ха, понимаю, родили вон уже. Мамка-то есть у нее? Или совсем сирота приемная?

— Есть, наша дочка в Москве, кандидат наук.

— Ну вы садитесь, Миша, подвинь ящики. Лилька, а ну руки вынь из салата! Лилька уже знакома с Бертой.

Мы, девочки, ушли в другую комнату.

— Не давай ей Буратину свою!

— Где твои игрушки? Я Мальвину принесла. Ты не думай, я добрая, на, хочешь подержать?

— Хочу.

— А что молчишь? Ты всегда такая?

— Да.

— Ну ладно, я тебя в обиду не дам. Ты тока скажи, сразу в лоб!

— Кагор — о, я помню, да, сладкое вино! Еще до войны в Херсоне продавали в розлив.

— Чудная начинка у вас!

— Еще добавлю, да не стесняйтесь, я наготовила — куда девать. Ну, будьте здоровы! Ларисонька, деточка, садись, не стой в углу!

Лариса — это я.

Лилька разложила лоскутки — навалом у ней, красный вон, шелковый, мягкий, скользит… скучать буду по нему, как бы забрать, тихо-незаметно… украсть то есть… да верну я потом, верну!

Самым поразительным местом в квартире был туалет — большой, прохладный. Толстая, еще не ржавая труба тянулась с полу до потолка, урча, проносила в ад загадочные… Ну не знаю, как сказать. Были они тогда загадочными, ну что вы хотите от маленького ребенка?

Туалет был заботливо охомячен: бабушка повесила на дверь календарь с розами, поставила по татарскому обычаю кувшин с водой (зачем-зачем, ну не пить же?). И начала вышивать мешок, или как она называла его, «сашé» для, простите, подтирок.

В те времена в этой отдельно взятой стране туалетную бумагу еще не изобрели. Поэтому дедушка, аккуратист и педант, разделывал газетку старинным серебряным ножом для разрезания книг. Складывал ее, пилил осторожно, священнодействовал, сердился, если торопили. Потом все складывалось в саше, старательно вышитое цветами и птицами. (Бабушка была настоящая барышня в детстве, наученная вышивать, играть на фортепьянах, петь, пользоваться кружевным платочком вовремя и незаметно.)

Эти ровно нарезанные бумажки были мои любимые игрушки. Кораблики, домики, трубочки, кисточки — все можно было сложить и скрутить. Дедушка удивлялся странному расходу бумаги, но находил неприличным спрашивать.

В те времена слова «коммунизм», «целина», «вперед», «партия» и прочие говорились громко и отовсюду. А слова «лагерь», «вышка», «без права переписки» только начали входить в обиход. Они так же быстро вышли из обихода, но дело было сделано: квартиру мы получили. А это куда важнее, утешалась бабушка.

Меня в то время учили читать под угрозой страшной порки. Старики сами отбили всю охоту, читая вслух хорошие книжки. Кто ж потом захочет сам эту муру читать: «Мама мыла раму»?

Как-то мне пришла в голову мысль читать заголовки в газетах, а от нарезанной газеты можно получить дополнительное удовольствие — составлять правильно куски. Какие слова неслись из туалета!

«Вперед, к победе коммунизма!»

«Дадим Родине высокий урожай хлопчатника!»

— Слава богу, уже не те времена, не посадят ведь ребенка за то, что в туалете читает политическое, — успокаивала бабушку жена дедушкиного бывшего сокамерника.

— Даже хорошо, вырастет политически грамотная девочка, — утешал сам сокамерник.

— Придет время, отличит Гоголя от Гегеля… — смеялся дедушка.

Ну вы знаете, как там дальше, в этом анекдоте.

Гегель и психическая внучка

Как-то раз я обнаружила, что дома валяется Гегель.

На самой нижней полке этажерки, замызганный серой мокрой тряпкой от небрежного мытья полов.

Истрепанная пожелтевшая книжка с дореволюционным правописанием, твердыми знаками в конце слов и неприличной буквой «ять».

Дедушка удивился: откуда она взялась? Неужели я ее за собой таскал? Со студенческих лет не открывал.

Ну я снесла ее себе в кучку, предвкушая дождливый вечерок. Эх, начитаюсь.

— Ну читай, читай, — посмеялся дедушка. — Абсолютный дух — как раз для тебя.

Что он имел в виду? Детское твердое убеждение в существовании волшебниц и принцесс? Обладала ли абсолютным духом соседка Миллерша, про которую бабушка говорила «глубокорелигиозная высокодуховная женщина»? Или другой сосед, про которого она же говорила: не слушай его, он абсолютный дурак!

Меня воспитывали в строгости и последовательности серьезных действий: книжку надо читать с предисловия.

Предисловие было на редкость скучное и незнакомое, никаких намеков на то, что коммунистическая партия одобряет и рекомендует этого несомненного пламенного революционера мысли всему советскому народу. То есть приятной вдохновляющей пользы не ожидайте. Беллетристика, как опытные читальщики сказали бы.

Тогда я уже осознавала, что, раз уж я родилась в мир людей человеком, мне придется среди них жить, и понимать их миропорядок и как-то даже участвовать в нем. У меня было большое подозрение, что порядок этот жесток, сложен, невнятен душе. Хотелось сформулировать их законы, для этого Гегель, казалось, очень даже подходил. Из предисловия было ясно, что человеком он был мрачным и недовольным, держался в стороне, не женился даже, что его унесла холера, да и без холеры он жил, как я, — в подозрении и одинокой печали.

Я надеялась, что он внятно объяснит все, что надо: дедушка сказал, что книжка для меня. И надо же как-то занять себя, когда со мной не хотят играть.

Запаслась семечками, включила свое ослиное упрямство и углубилась в книжку.

Очень бы хотелось сейчас, когда я это все пишу, привести цитаты, освежить память. Но нет у меня больше этой книжки. Может, ее наш попугай склевал? Был у меня такой подлец, царство ему небесное, улетит под потолок, где нечитаемое хранилось, хрумкает там, только шелуха летит. Столько книг объел, может, и Гегеля своротил, а может, потом, миграции-эмиграции… истлел где…

Сейчас у меня дома Гегелей нету, у сына есть, но уже на английском, долбать-переводить неохота. Спасение ленивцев — Интернет, там и почерпну.

«Философия хочет распознать содержание, реальность божественной идеи и оправдать порицаемую реальность». Вот оно, порицаемая реальность: то руки мыть, то конфет не дадут больше. И я хочу распознать содержание, я уже тогда на своей шкуре испытала, что божественная или какая-нибудь вообще хорошая идея и реальность несовместимы до степени абсолютного духа.

«…мировой дух должен освободить себя от всякого чужеродного существа, понять себя как абсолютный дух, создать все настоящее из себя самого и сохранять его же в своей власти в полнейшей неподвижности». Вот оно, как надо жить каждый день, в борьбе, добиваться своего. Насчет неподвижности он, конечно, перебрал, скучно будет. Я воевала с бабушкой: не хочет мой дух ни зубы чистить, ни лицо с мылом мыть! И в страшную горячую баню в пятницу не пойдет! И рыбий жир не сглотнет!

Бабушка гремела: «Отнять у нее эту книжку, и так мозги набекрень, никто во дворе играть с ней не хочет!»

В студенческие годы я снова столкнулась с Гегелем. Тогда он был уже законченный поганец и недоумок. Если бы Энгельс не спер его идеи, не упростил бы их до вульгарности, фиг бы его вообще упоминали коммунизменные учителя.

В общем, зануда, оживляемый анекдотом «Гоголя от Гегеля».

Не так давно, гуляя по пляжу в далекой от гегельянства стране, я услышала, как хозяин звал собаку: «Хегел, хегел, ко мне…» Ну Гегель, вечно живой!

Публичные массовые искусства и мероприятия вызывали у меня страх, тоску и недоумение. Они требовали от разума снисхождения в смысле логики поступков.

Конечно, если часто меня водить в поющие и танцующие заведения, наряжать и баловать пирожными, можно разжалобить на приличное поведение и даже некоторое участие в аплодисментах.

Но все равно ум и сердце занимали тихие, камерные, как принято говорить, искусства, если не поэзии, то размышлений.

Чтение художественной литературы огорчало меня до слез.

Вот такие же, как я, дураки, простодушные зайцы и мишки. Буратина-неуч. Витязь в тигровой шкуре — обоих жалко. «Калевала», от которой страшно так, что лучше не закрывать глаза даже в темноте. «Крысолов». Танцы сиротки в чужих туфлях с часами в руках, а то всё отнимут. Шайтан на ишаке. Талер слезами отмывать!

Ведь столько страшного надо претерпеть, что можно не дожить до счастья. Или настроение будет так отравлено, что никакого принца уже не нужно. Куда лучше читать сложенную по правилам игру, написанную этим уродским зломордным дядечкой с чудесным неторопливым именем: Георг Вильгельм Фридрих Гегель.

У меня появилась уверенность, что все уже придумано этим одинокого сердца человеком, на любой вопрос есть ответ, надо только его вовремя найти.

Он подчеркивал необходимость обеспечения всякой новой жизни старыми правилами. «Любому человеку, чтобы не погибнуть, нужно понять, что мир существует самостоятельно и в основном закончен». Если слово «закончен» понимать как кислый кефир на ночь, баню, поход к зубному — то, может, проказ злых волшебников по ночам действительно не существует.

Но слово «в основном» настораживает необходимостью участия, пока не умер от ужаса.