Большая собака

Но и борзость спускать нельзя.

- Eleven thousand, - спокойно произнес Тяжелов.

Спидоафр издал возмущенное бульканье на смеси английского, русского и портового. Что-то про ущемление прав меньшинств.

- Федор Мартинович, ваш ход.

Сакс флегматично сообщил Тандерболту:

- I’m a lawyer. Eleven thousand. That’s enough.

Усики главного юриста воинственно приподнялись, словно у какого-нибудь аристократа, у герцога или, прости Господи, еще у барона какого-нибудь с богемными вкусами в момент решающей дискуссии о достоинствах имрессионизма.

Бульканье немедленно прервалось. Гражданину РФ дали бумаги и показали, где подписать. Он подписал. Его выкатили.

Можно было объявить финиш, распустить умных, оставить Волка и объяснить ему кое-что. «Хорошо сегодня прошло. Быстро», - с удовлетворением отметил Иван Иванович. Прошлый раз валандались двое суток: таджЫк оказался тайным молдаванином, а штатный спидоносец нагло помер, не предупредив учредителей заранее... А сейчас? Благодать, полная гармония.

Но тут всю гармонию испортил Волк.

Он поднялся из кресла и заговорил зычно, бурно, отчасти матерно. Суть его речи Тяжелов с непривычки уловил далеко не сразу.

-...с этим угробищем... мать твою... задротом заразным... абортофилом... мы, сука... одиннадцать, бл...дь, тысяч!.. еще с пидора́ми какая-то... всюду пидоры!.. неужели нельзя без пидоро́в?.. не хватает педофила вонючего... упыри... или сразу штаны снять и задницу расставить гостеприимно... что за жизнь, это что, с-сука, за жизнь такая... мои честно заработанные... одиннадцать же тысяч - и прямо на хрен!.. разводилово...

Как раз напротив Волка, через стол, сидел Федор Мартинович Сакс. Он слушал волчью речь со всем вниманием, тщательно, будто живой магнитофон, записывающий каждый звук для истории. Даже усы его застыли в немом смирении. Но Волку страшно не нравилось выражение глаз Сакса. Юрист как будто нечто подсчитывал, запустив металлически-холодную программу статистических подсчетов прямо в живое словесное тело речи. Чем дальше, тем больше не нравилось оратору пощелкивание костяшек на невидимых счетах, спрятанных где-то там, в черепной коробке Сакса. Сердясь на него, молодой штурман русского бизнеса постепенно перестал обращать внимание на всех прочих, упер кулаки в стол и стал медленно приближать свое лицо к лицу юриста. Дистанция между их носами постепенно сокращалась... сокращалась... сокращалась... цветы красноречия становились все более радикальными... по-латински прямому и по-русски мощному носу Волка оставалось всего два-три сантиметра до тарана, и рыхлый, пористый, крючковатый нос Сакса уже затрепетал в чаянии страшного удара, ледяной стихии, врывающейся в трюмы, и неминуемого поворота оверкиль. Вдруг две черные щеточки Федора Мартиновича разом опустились вниз и совершенно утратили доблестное сходство с баронскими усами, разом уподобившись усам киргизского батыра. От неожиданности Волк онемел. Словоизвержение его прервалось на полуслове. Так и застыл он в тщетном предвкушении победного тарана, а галстук его по пояс вошел в чашку с кофе и радостно плескался там.

Тяжелов с солидной опытностью обратился к Саксу:

- Ну, Мартыныч, по усам твоим чую: натекло?

Юрист, небывалым усилием размыкая контакт с гипнотическим взглядом Волка, ответил:

- В самый раз, Иван Иванович...

Все то время, пока Волка штормило, Сакс флегматично подсчитывал в уме: «Эта статья «за разжигание»... эта - «за возбуждение»... эта - «за недостаточную убежденность»... это - «за неуместные колебания»... эта - «за сомнения, выраженные публично»... а эта - опять «за разжигание». Старая добрая знакомая, самая древняя статья во всей обойме». На пятой минуте Федор Мартинович хладнокровно констатировал: «А вот теперь в сумме натекло на «за попытки пересмотра». Пункт «б»: с отягчающими - до восьми лет».

- Что... «натекло»? - хмуро осведомился Волк. Распрямившись и встав за спинкой офисного кресла, он принял гордую позу пастыря, вещающего в вертепе.

Сакс промедлил с ответом не более чем на секунду.

- Драгоценный Андрей Андреевич! Традиции нашей корпоративной этики предполагают неизменно уважительное отношение к региональному бизнесу. В духе мультикультурности и развития полиполярного диалога, мы всегда с большим вниманием выслушиваем суждения наших партнеров, не интегрированных в деловую этику центра. Для нас весьма ценно то своеобразие, которое вносит в предпринимательскую активность любой локальный тренд бизнес-культуры. Даже если первые шаги партнера в рамках давно освоенной нами сферы манифестируют некое расхождение с устоявшимися нормами коммуницирования, не сводимое к конвенционно принятым параметрам, мы считаем своим долгом проявить понимание в отношении избранного им ракурса восприятия общественной реальности и дать полную информацию о перспективах подобного рода действий. В данном случае имеется в виду достижение определенного уровня неконтролируемости предполагаемых последствий при выходе информации за пределы узкого круга лиц.

Тяжелов не без удовольствия мысленно перевел: «Тупое провинциальное мурло! Себя и нас подставляешь».

- Е... - смутился Волк. - Это ж я мягко...

Патрикеевна живенько повернула к нему острое птичье лицо:

- Переборщ, Дрюшенька. Ты зацени: где мы, чо мы... Люди тут... Ты давай, это самое... на фига? Глянь вокруг, как здесь воще... Ну? Ты же умный же...

Тяжелов опять занялся мысленным переводом: «Милый, ты погляди на эти рожи, тут одна жлобина московская на другой жлобине московской сидит и третьей погоняет. Нормальных-то людей нет, и мурло это тупое столичное, которому ты жизнь разъяснял, оно все равно не поймет и не оценит. А другие упыри, они что, слушать тебя станут? Не мечи ты бисер перед свиньями...»

- Что, и про пидоров совсем нельзя? - вежливо осведомился Волк. Не понимает... но хоть начал понимать, что не понимает.

Сакс под столом передал Тяжелову записочку.

Ивану Ивановичу нравилось звонкое слово «пидор». Минимум звуков, максимум отношения. Но ни одна живая душа даже под дулом пистолета не заставила бы Тяжелова, его, это слово, не то что произнести, а даже громко подумать. Только-только подумаешь такое слово, и на лице сейчас же высветится статья «за экстремизм». Огромными фосфоресцирующими буквами.

- Андрей Андреевич, если в ближайшую неделю к вам не явится следователь от одной из надзирающих организаций, вы будете должны нам всем, здесь сидящим, по гроб жизни. Тихонечко, Андрей Андреевич. Сидите тихонечко.

Не дожидаясь ответа, Тяжелов воззрел в тот комканый листочек бумаги, который сунул ему Сакс. Там значилось: «Только из-за крайней надобности. И при первой возможности».

Тяжелов понимающе улыбнулся Федору Мартиновичу. А про себя сделал зарубку на память: «Не станем торопиться. Хоть один у нас живой человек будет».

И тут Волк неожиданно ударил себя в грудь и поклонился всем присутствующим в пояс, на половине поклона ловко отведя лоб от спинки офисного кресла.

- Простите меня, люди добрые!

- Э! - растерянно крякнул Варнак. - Вы... что?

Волк поискал взглядом икону и, не найдя, перекрестился на потолок. «Ну да, формально в том направлении до неба ближе...» - отметил Тяжелов.

- Не вините меня, простого русского парня! Грешен! Перед всеми, открыто говорю! Чистую правду! Все как есть!

Он ахнул еще один поклон. Макушка его оказалась скрыта столом от взоров собеседников, и, кажется, на протяжении пары секунд разговор немо продолжала крепкая корма Андрея Андреевича.

- Вы... у нас тут... не... - пытался объяснить корпоративную этику Варнак.

Нимало не обращая на него внимания, провинциал воскликнул:

- Проверял вас, добрые люди! Хотел доподлинно узнать: нет ли среди вас разжигателей? Теперь вижу: все хорошие русские люди собрались! Ну, простите меня, необразованного! Простите, неопытного! Простите и жизни меня научи́те в вашем в великом в столичном городе! Кто я такой? Раб Божий, обшит кожей, ума палата, а ключ потерян... Не обессудьте, хотел как лучше! Учи́те меня, учи́те!

Квалифицирующие признаки всех статей, черной стаей круживших только что над Волком, растаяли в один миг.

«А беглый-то ушел! - всплыли неведомо откуда архаичные словеса в голове у Тяжелова. - Ловок!»

В третьем поклоне Волк сложился перочинным ножиком. Тяжелов отчетливо услышал, как коленка стукнула Андрея Андреевича по скуле.

«Юрод! Но какой хитрый...»

- Иван Иванович, вы позволите просветить?

Тяжелов кивнул Варнаку.

- Андрей Андреевич, вы с самого начала неправильно нас поняли. Вы христианин? Очень хорошо. Разве у нас кто-нибудь запрещает быть христианином? Да ни в коем случае. У нас в стране - свобода совести, а в корпорации - абсолютная, ничем не ограниченная толерантность... Вы ведь честно оформили визу на христианское вероисповедание в реестре официальных христиан?

- Честнее некуда! - отозвался Волк.

- И честно перерегистрируетесь каждые четыре месяца?

- Ни разу не забыл в течение пятнадцати лет.

«Силен, брат!» - Сам Тяжелов потихоньку ездил в одну дальнюю деревенскую церковку и очень старался не попасться в зубы корпоративной безопасности, органам конфессионального надзора или, еще того хуже, активистам из Общества реального гуманизма. Ни в коем случае. Отгуманят до полной потери статуса... А каждый раз стоять в километровых очередях, добиваясь продления визы, ему не хватало духа. Это же такая тоска! Да еще в его возрасте... Крестик он, разумеется, не носил. Только на Рождество и под Пасху Тяжелов надевал его... и не снимал, обливаясь потом от ужаса, по три часа в сутки.

...Варнак продолжал:

- И честно платите государству пошлину за принадлежность к традиционному вероисповеданию?

- Не жалея денег! Даже таких.

- И честно прошли проверку на склонность к мракобесию?

- Не жалея нервов! Даже столько.

- Что ж, - в голосе Варнака появилось большое моральное удовлетворение, - тогда у нас осталась всего одна маленькая проблемка. Это даже не проблемка, а... кило убытка!

Непрошибаемый топ-менеджер позволил своему голосу пять молекул истеричности. Или у нас не идет конвергенция полов? И взрослому серьезному мужчине запрещено хоть ненадолго раскрепощать внутреннюю женщину?

Тяжелов очень хорошо понимал Варнака. Парень из провинции только что порушил ему отличный шанс приподняться. И как порушил? Да сам того не зная, на ровном месте!

Волк хмуро смотрел на Варнака.

- Ну о какой еще подляне... э-э-э... о каком еще шаге в сторону подлинной цивилизованности я не знаю?

Варнак честно, печально, солидно, почти не показывая превосходства «центрового» над деревенщиной, объяснил:

- Эх, Андрей Андреевич! Если в Совете директоров есть хотя бы один представитель религии, которая официально признана традиционной, то обязательно надо выделить место для представителя религии, которая традиционной еще не признана.

«И это как раз то место, которое обещано, при хорошем раскладе, самому Варнаку», - отметил Иван Иванович.

- Е... - зафиксировал поступление новой информации речевой аппарат Волка.

Сакс пожал плечами:

- Может, вы какой-нибудь нетрадиционный христианин? Церковь бушлатников и трубкозубов? Церковь постмормонов? Священный союз христопродавцев? Церковь антипедерасистов? Собрание искателей трех трансгуманных сокровищ?

- Да нет, обычный православный.

Варнак обратился к Тяжелову с укоризною:

- Иван Иванович, вы знаете, я готов к любым неожиданностям, если меня заранее о них предупредят. Но я ведь ничего не знал! Я не понимал истинных размеров затруднения! Это же такая тонкая работа! Я бы смог ее решить за неделю! Но за несколько часов? О! Я...

Варнак ждал, что его прервут. Тяжелов не торопился. Он давно понял: если подчиненный хочет, чтобы начальник почувствовал себя виноватым, то начальнику полезно заставить подчиненного чувствовать себя идиотом. Варнак, прокрутив свои «я не знал, я не понимал, я бы смог, я бы в любом случае не смог и я всегда готов» раза три, начал сбиваться. Когда он заходил на пятый виток, окружающие уже смотрели на него с ярко выраженным офисным сочувствием. На седьмом витке Варнак сдулся и замолчал с несчастным видом.

«Парень в хорошей форме», - удовлетворенно отметил Тяжелов. Сам он в молодые годы затыкался витке на пятом-шестом.

- Юра, вы по делу что можете предложить?

- Ну... - Варнак, собираясь с мыслями, вынул из кармана платочек, мелко промокнул им лоб, вытер щеки, подбородок, шею. - У меня есть одна правильная знакомая в Общине святых вегетарианцев последних дней. С ней можно бы как следует поговорить, обещать, сколько надо, - девушка лоу-мидл... Она, конечно, активистка-антиглобалистка, но при правильном подходе к делу пойдет и в активистки-глобалистки... вы понимаете, о чем я говорю?

Сакс посмотрел на Тяжелова уныло. Волк - с иронией. Волчья баба - с сомнением. Надо же, кто она такая? - никто, элементарная частица, фитюлька от часов, а ведь тоже соображает...

- Юра... - устало заговорил Тяжелов. - Юра! Вы же серьезный человек.

- «Одна правильная знакомая»... Ну да. Конечно же... - передразнил Волк, подняв брови.

Варнак поник. Совсем поник Варнак.

«Понимает».

- Короче говоря, Юра, в таких делах требуется надежность.

В ответ Иван Иванович услышал печальный вздох раскаяния.

У Тяжелова оставался всего один маршрут. Наверх. Он вынул платочек, промокнул вспотевший лоб... вынул еще один платочек... с оторопью посмотрел на оба и спрятал их во внутренний карман. Глянул на Сакса. Тот кивнул с приличествующим случаю сочувствием. Глянул на Варнака. Тот, отворотясь к окну, пробормотал слово «патриарх».

Иван Иванович понял, что опять держит в руках два платочка, но когда успел вынуть их по второму разу - неясно. При всеобщем молчании Тяжелов набрал номер. Не успев сказать ни слова, он обрел из телефонных глубин откровение: «Вас ждут через двадцать минут».

И гудки.

- Так. Так... Федор Мартинович, на регистрацию список отправите, когда я велю, и в том составе, который, надеюсь, сейчас окончательно прояснится. Сейчас вы свободны. Андрей Андреевич и Елизавета Патрикеевна...

- Потаповна! - взвилась Лиса.

«Час от часу не легче».

-...и Елизавета Потаповна - до завтра. Юра, пойдете со мной.

Варнак побелел. Иван Иванович мысленно похвалил его: правильный цвет принял парень, руководство любит едва живых.

Сакс откланялся. Варнак принял успокоительное. Патрикеевна, рассыпая искры ярости, подошла к Ивану Ивановичу.

- Вы знаете, кто мой отец?

«Потап», - чуть было не ответил ей Тяжелов.

- Лисонька, не надо. Ты ж мне сама... насчет людей...

Лиса сердито посмотрела на Волка, смягчилась и продолжила иначе:

- Мой отец будет рад с вами познакомиться. Ну очень рад будет!

Иван Иванович пробурчал невразумительное согласие. Потом - хоть пятьсот Потапов. И тысяча Патрикеев. Но потом.

Волк сделал своей спутнице знак, мол, подожди, сейчас тут у меня... на минуточку. В ответ он получил знак, мол, минуточку - ладно, а потом давай это самое уже отсюда... Рыжая хвостатая вышла.

- Иван Иванович, простите, пять минут? Конфиденциально.

- Три. Юра... будь у себя, я зайду.