– Отвернитесь, я пойду одеваться, – сказала она упавшим голосом, неуверенно поднимаясь из ванны. Кожаный валик с тихим плеском соскользнул и закачался на опустевшей воде.
Беатрикс взбежала по лесенке в холодную душистую спальню. Алли возлежал на полу с умильно воркующей Хеной и едва успел встать при появлении королевы…
Подскочившая Беатрикс со сдавленным нечленораздельным воплем ярости врезала ему такую пощечину, что он едва устоял на ногах.
– Сукино отродье! Вонючий недоносок! Трепло поганое! – Она брызгала слюной ему в лицо, шипя со свистом эти ругательства. Он не успел вставить и полслова, как получил пощечину по другой щеке. – Я с тебя шкуру сниму! Я раздавлю твою паршивую башку, и выпущу все дерьмо из твоих прокисших яиц! Я… Вот тебе! – Третий удар был направлен в причинное место, и фаворит, вскрикнув, скорчился у ее ног. Она раза два остервенело пнула его, норовя попасть побольнее, и, избывая остатки ярости, топнула мокрой пяткой по ковру. Потом стала поспешно снимать остывающую простыню.
Резко поворачиваясь и дергаясь под руками обтирающей ее Хены, она в двух словах объяснила суть дела и не переставала браниться, пока камеристка одевала ее во что почернее и потеплее. Алли медленно поднялся, опираясь о стену. Уже одетая Беатрикс посмотрела на него потемневшим взором, источавшим злобу и страх, и хрипло сказала:
– Если что, я тебя первого продам. А так получишь пятьдесят плетей, чтоб думал в другой раз, скотина!
Выйдя во двор и увидев санки Аргареда, она решительно остановилась и приказала заложить свой собственный крытый возок, да еще снарядиться двум верховым эскорта. Аргаред с досадой смотрел, как метались верткие конюхи, выводя лошадей и распутывая упряжь. Они это делали без болтовни и ругани, не как те, у него в доме.
Посвистывали полозья – толстые, широко расставленные, выгнутые впереди и сзади брусья. Покачивался подвешенный на жильных тяжах кузов, поскрипывая обивкой. Пахло отсыревшей, настывшей кожей.
В полутьме лицо королевы виделось неясным восковым пятном. Ей было зябко. Она молчала, утонув подбородком в распушенном чернобуром меху. Аргаред надменно выпрямился, глядя в мутное окошко. У него уже ныла спина, но было делом чести не откинуться назад. Еще его томила мысль, что Беатрикс может спросить о подробностях. Он все знал, но желал бы охранить беспомощного короля от позора в глазах Беатрикс, слишком уж зорких, несмотря на близорукий мягкий прищур.
Сейчас ее полускрытое мехом лицо дышало печалью. Он помнил его другим.
… В тот день было празднество, чадное, суматошное и пышное, с невпопад рассаженными гостями и обилием пития. Король и королева обменивались краткими одинаковыми улыбками. Танцы сменялись, не давая роздыха. Королева плясала то с одним, то с другим. Наверное, выпила лишний кубок – вязко скользила по черному блестящему полу, слушаясь не музыки, а кавалера, да еще беззастенчиво тянулась порозовевшим ушком к его шепчущим губам, готовая слушать любую лесть. Что ей там еще могут наговорить про ее разгоревшиеся глаза, большой рот и почти голую грудь. В этой тусклой раззолоченной толпе он не увидел детей – так и не отвык звать детьми короля и свою дочь. Пошел их искать – и нашел в широкой старинной галерее, отделанной белым резным камнем и серебристым, высушенным на воздухе деревом.
Лээлин пела «Сухие листья». Тихо-тихо позванивал под ее пальцами маленький посеребренный оллаир – соединение арфы и флейты, – тонкие струны розовато мерцали в отблесках света. Закончив куплет, она склоняла голову, чтобы подуть в изогнутый рог оллаира, и тогда волосы ее взблескивали в темноте, как струны. Мэарик, его величество, слушал ее в тоске. Лицо его наполовину скрывала тень, взгляд застыл, упираясь в близкую пустоту. Закончив песню долго затихающей нотой, она так и осталась склоненной над инструментом.
– Лээлин, я так несчастен. Я так несчастен. Я теряю себя, я больше не я. Я ничего не могу понять, я ничего не могу сделать. Она мучает меня, Лээлин, она меня терзает, я не понимаю за что… Никто не любит ее больше меня. Я готов отдать всю мою кровь по капле, мои глаза, мой разум, мою душу – если б знал, что она от этого заплачет или хотя бы загрустит… Я бы хотел ее не знать, никогда не знать, никогда не видеть, так я измучился. У меня разрывается сердце, когда я знаю, что надо быть с ней, говорить с ней, держать ее за руку, смотреть ей в глаза, ласкать ее, но отказаться от этого я бы ни за что не смог. Я так устал от этого, боги мои. Я уже ничего не понимаю. Лээлин, помоги мне, я не знаю, что это со мной? Что бы я для нее ни делал, что бы я ей ни говорил, все кажется глупым! Я ведь так ее люблю. И мне так с ней тяжело. Почему?
С тихим звоном соскользнул с колен оллаир. Их вдруг потянуло друг к другу в этих серых ласковых сумерках. Они даже не целовались по-настоящему, нет, они просто вслепую искали друг друга губами, оба готовые расплакаться в приступе щемящей нежности и жалости. Аргаред в смятении притих за колонной…
И тут в одной из многочисленных дверей бесшумно возникла Беатрикс. Темное золото искрилось на ней, словно напитавшись огнем душной залы. Она остановилась, привстала на цыпочки, близоруко сощурилась, вглядываясь в серебристые потемки, – запыхавшаяся, ослепленная рыжим коптящим пламенем бальных светилен. Разглядела.
Глаза ее расширились. Нарумяненное лицо застыло. Потом зловещая кривая улыбка возникла на ее намазанных кармином губах.
Лээлин и Мэарик, словно почуяв недоброе, одновременно обернулись и вскрикнули.
А она стояла и смотрела на них – молча. И похолодевший Аргаред даже на расстоянии ощутил, какой лютой ненавистью переполнен ее взгляд. Потом она развернулась, пo-рыбьи тускло блеснув парчой, и удалилась. Скрипнули где-то в отдалении половицы. Вот тут и причудилось Аргареду, как в незнаемой сумеречной дали, куда с земли нет дороги, приотворились черные бревенчатые ворота и выскользнула оттуда быстрая туманная тень – Горе.
В тот день королева Беатрикс умчалась прямо в Азор и больше не появлялась в столице. Теперь она ехала туда впервые после того злосчастного бала, последствия которого были столь тягостны.
Когда снег уже начал предвечерне синеть, въехали в город. Полозья зашуршали по улочке, зажатой меж чернеющих домов. Впрочем, за мутными пузырями двух окон ничего не было видно. Аргаред и Беатрикс с начала пути не сказали друг другу ни слова. Она боялась, что ее может выдать фальшь в голосе, ему говорить было не о чем – в душе его плескалась тревога за короля, своего бывшего воспитанника и несостоявшегося зятя. Лээлин была нареченной короля с младенчества. Но он привез из чужой земли эту вот, заносчивую, балованную, скрытную, с недобрым жаром в глазах. А за плечами у нее – Горе. Нет-нет да и оглянется она на него.
Приехали. Над головами в сизом небе лепилось углами несуразное строение. Топорщились над обомшелыми карнизами деревца.
Улочку запрудили сани. Фыркали, обдавая теплом, лошади. Позвякивала сбруя. Переговаривалась челядь.
Аргаред открыл перед королевой низкую забухшую дверь. Запахло дурной пищей, какой-то гнилью, волглой холстиной. В мрачных сенях в свете косых сальных свечей тускло поблескивало шитье на одеяниях магнатов.
Ряды угрюмых глаз обратились на вошедшую королеву. Она смутно различила в углу потерянное лицо своего любовника, Эккегарда Варграна, поспешила отвести глаза, чтоб не смущать его и не смущаться самой.
Тут были все. Шептались, ежились, стараясь не коснуться обросших пылью стен. Скрипел под ногами щелястый, ничем не покрытый пол. Во всем этом шепчущемся столпотворении была какая-то тоскливая растерянность.
– Где он? – спросила Беатрикс шепотом, поддавшись общему настроению. Ей указали на прилепившуюся к стене почти отвесную лестничку. Подняв юбки выше приличного, она ступила на первую ступеньку, и лестница отозвалась глубоким стонущим треском.
Она поднялась по этой лестнице на второй этаж. Длинная тень поволоклась за ней по извилистому коридору. Из-за растрескавшихся низких колонн немо глядели ей вслед оробевшие хозяева. Дверь в спальню не притворили. Внутри было зелено от множества охранительных свечей. Только узкий проход вел к кровати. Прижав локти к бокам, стиснув ладони на животе, напряженно поводя голыми плечами – Хена не нашла другого платья, – Беатрикс приближалась сквозь мутный воздух и волны зеленого свечения к приподнятому на подушках королю. У изножья кто-то склонился в отчаянии… Лээлин! Беатрикс крепче стиснула локтями бока. Сурово сведя брови, выждала, пока ее заметят, а потом, отразившись в помертвевших зеленоватых глазах Лээлин, твердо вошла в неверный круг мерцания свечей возле изголовья, слегка задев девушку пушистым рукавом.
Краем уха Беатрикс уловила шепот и шум какой-то возни – Лээлин безмолвно сопротивлялась попыткам себя уговорить, и увести, она боролась за право остаться со своим королем. Беатрикс повернулась, уводя лицо в тень, и молча смотрела, как уводят Лээлин. Дверь за девушкой закрылась. Теперь перед ней одной умирал белолицый остроносый мальчик. А она… Живая, с голыми, как и в день их первой встречи, плечами, рослая и тонкая, сочный рот тесно сжат, шея стройна, а изгиб век так томно тяжел – вот она! Она смотрела на короля и чувствовала себя тенью среди теней, среди безликих полчищ, населяющих этот грешный мир… И что же надо сделать, чтобы из тени стать плотью?
Она очнулась на краю постели умирающего короля, которого покорила, разлюбила и убила, до сих пор ясно не понимая за что. Может быть, за то, чтобы в этом мире теней обрести собственное лицо…
Распахнутые глаза короля были уже слепы.
Она говорила какие-то покаянные и ласковые слова, чувствовала пожатие его пальцев, угасающе слабое, и не заметила, как истаяло дыхание, как остыли руки, и, только увидев неживой серый отлив его лица, услышала внутри себя: «Он мертв».
Вошли Аргаред, Варгран, Крон, кто-то еще. Чужая королева, уткнувшись лбом в край перины, хрипло рыдала, бормоча невнятицу. Иногда она поднимала голову, и окружающим было видно, что ни одна слеза не блестит на ее щеках. И все опускали взоры перед злым и одновременно жалобным оскалом ее рта, перед черным заломом бровей, перед неистовством горя, такого, что выжгло слезы. Все, пятясь, потупились и боком вышли, ошеломленные, взбаламученные, потерянные, и не было сил слушать клокочущие хрипы ее рыданий.
«Ну вот, поплакала, – она села на ступеньки ложа и привалилась к его краю, – удачно поплакала – самой полегчало и другим понравилось… Странные штуки иногда сердце выкидывает… Да что, ведь понравился он мне тогда…» Тогда он был ребячливым и смешливым маленьким рыцарем. И мог бы стать беспечным и чтимым королем. Была бы у него благонравная и мудрая жена, его вечно прекрасная дама, и ласковые дети. Тогда он спешил из Марена к Лээлин и выехал с другом своим Эккегардом, не дожидаясь конца сборов, легкий, радостный. Белые стены города тонули в высоком закате, лиловая тень залила следы на дороге, а впереди поднималась грозовая ночь, мигая дальними красноватыми зарницами. В лицо всадникам вдруг задул теплый и мглистый ветер, разом зашумели черные деревья. Кони мотнули вздыбленными гривами и понеслись по белеющей дороге. А потом мир заполнила белесая шумная пелена дождя, и вспыхивали молнии, и тогда жестяными зубцами врезались в ослепительно белые кипарисовые леса на холмах, силуэты разрушенных башен, дальний замок. Не разбирая дороги, всадники бросились к нему. Гроза не ослабевала. Скорее, скорее, скорее! Их впустили, словно ждали. В благовонном сиянии, в сиреневом дыму шло пиршество, и первой от стола навстречу ошалевшим и оглушенным путникам поднялась, поводя голыми плечами и чуть наклонив увенчанную золотым венцом голову, тонкая и улыбчивая красотка. Встала и оперлась на локоть ревниво подоспевшего белолицего и медновласого вельможи с глазами столь синими, что даже от изобилия золота они не меркли.
А свободную руку она подала королю, гибко потянувшись ему навстречу, и он увидел ее лицо с глазами яркими, как пламя, и темными, как вино, с блестящими губами, на которых играла любезная и одновременно бесстыдная улыбка, со светлыми сияющими локонами вдоль золотистых щек… И он поцеловал ее сладкие от грушевого сока пальцы, а потом засмеялся – и смеялся над дождем, над своей насквозь промокшей одеждой, и она отозвалась тихим воркующим смехом…
Мертвого короля покрыли белым полотном – тем, что нашлось в доме. Беатрикс сидела на приступке-кровати, по-мужичьи свесив руки меж раскинутых под юбкой колен. Ей было невыносимо скучно. Кто-то вошел, потянуло холодом и нечистотами, видимо, рядом была отхожая улочка. Она бросила осоловевший взгляд на вошедшего. Вначале ей показалось, что это подросток или паж – маленькое, укутанное в мех существо. Нет, это был взрослый, правда, ростом немногим выше ее, сидящей на низкой приступке. Лицо у него было костистое, чахлое, подбородок узкий, лоб кверху сжимался. Взгляд его припирал к стене, словно каленая рогатина. Он встал на одно колено, склонил голову и, глядя в пол, сказал:
– Я имею чрезвычайное тайное доношение вашему величеству.
Беатрикс подняла брови:
– Ты бы хоть назвался для начала.
– Прошу прощения… Я Гирш Ниссагль, хозяин этого дома.
– Ну и что же ты хочешь мне сообщить? И почему прямо мне, почему не начальнику стражи, почему не Аргареду? – Тут Беатрикс подумала, что нечего было вообще ввязываться в разговор. Следует просто выгнать недомерка, потому что ей положено сейчас убиваться от горя, а не слушать доносы.
– Каюсь, я услышал ваш разговор с высоким магнатом Аргаредом. И мое маленькое сердце возмутилось, ваше величество. Оно возмутилось тем, что от вас утаили правду.
– Вот как, – протянула королева, невольно поморщившись от досады, которую вызывала в ней необходимость притворяться опечаленной, но уже не испытывая желания оборвать доносчика, – что же… Садись, выкладывай свою правду. Я тебя слушаю.
Глаза недомерка блеснули, мстительно сузились. «Да он же их ненавидит!» – догадалась королева, и тут же между их сердцами протянулась ниточка немого доверия, которое соединяет помимо пола, богатства и статуса, сцепляя двоих навсегда.
Он, видимо, почувствовал то же самое – угловатое, испещренное глубокими тенями лицо его стало чуть светлее.
– Прошу вас только не серчать на мою правду, ваше величество, она нехороша, – предупредил Ниссагль, вежливо и умело изобразив смущение, и Беатрикс разгадала эту близкую ей игру, едва не улыбнулась, ниточка меж ними стала крепче, сердца их сблизились, и, словно подчиняясь этому движению, она чуть подалась вперед.
Ниссагль поведал ей обо всем ровно с того момента, на котором закончил рассказ Энвикко Алли. Его манера изложения отличалась как от напыщенной речи Этарет, так и от бахвальства Алли, он говорил толково и вкрадчиво, и это не раздражало ни чувств, ни мыслей.
– Судя по тому, каков ты и как говоришь, – начала Беатрикс, выдержав надлежащую паузу после окончания рассказа, – я не думаю, что тебя сподвигла явиться ко мне исключительно верность престолу. И я бы хотела знать о твоих личных соображениях, чтобы тебя вознаградить.
Если бы Ниссагль был обычным выскочкой, он бы затряс сейчас головой, замычал, залопотал бы уверения в своем бескорыстии. Но он хорошо чувствовал людей, умело читая под их личинами. Потому он сейчас улыбнулся с лукавой искренностью.
– Правду сказать, ваше величество, у меня было полно личных соображений. Во-первых, мне пришло в голову, что донос разом избавит меня от долгов, я ведь задолжал Эрсон кучу денег. Потом я подумал, что могу еще и получить за это приличную награду. И кроме всего прочего, я, не прибегая к душегубству, совершенно открыто и законно отомстил дому Эрсон за одно дело двухвековой давности, когда на моего предка донесла тогдашняя хозяйка дома Эрсон.
– Что за дело? – поинтересовалась Беатрикс, чувствуя, что сказанная при мертвом короле правда все теснее притягивает к ней этого ночного доносчика.
– Дело в том, что двести лет назад Дом Ниссагль был одним из самых многочисленных и славных.
– Вы были Высокими Этарет? – искренне удивилась Беатрикс.
– Чистыми. Но одним из старейших родов, и нашим гербом была сова. Только мы были больно падки до удовольствий. Мой предок Одль задолжал в публичном доме. Хозяйка возьми и донеси на него из природной зловредности. Нас лишили дворянства, согнали со всех земель в эту крысиную хоромину, которая зовется уже, конечно, не Дом Ниссагль, а просто домом Ниссаглей, словно мы какие-то аптекари. Правда, мой предок мечтал, что нам вернут отнятое, и завещал беречь кровь. То есть мы пробавлялись родственными браками. Только стала не кровь, а сыворотка, и я – последний мужчина в семье, если, конечно, такого урода можно назвать мужчиной! Где лучистые глаза, где стройный стан, где мягкие кудри цвета дубовой коры? Матушка моя долго скребла по сусекам, прежде чем слепить меня, но наскребла лишь кучку дерьма! И больше никого не осталось. Наш круг настолько тесен, что уже больше нельзя вступать в брак – и Бог, и природа противятся этому.
Он замолк. В полутьме пронзительно и безнадежно проступил запах нищеты. Беатрикс передернуло. Она ощутила себя на дне колодца, из которого ей мучительно захотелось воспарить, чтобы за спиной строгими складками бугрилась мантия, а над головой раздвигалось просторное синее небо…
– Я думаю, что за свои услуги ты вполне достоин восстановления дворянства. – Она улыбнулась сжатыми губами. Он вспыхнул, но тут же выражение удовольствия на его лице сменила мрачная улыбка.
– Ваше величество, в Эманде дворянами не становятся, только рождаются.
– Что? Я не знала. – Неожиданная промашка заставила ее покраснеть. Она действительно не знала, ей этого никто не говорил. Это странное правило целиком и полностью соответствовало ненавистному ей характеру Этарет.
– Ладно, о награде мы еще поговорим. Думаю, никто не будет скупиться, и я первая. – Ей вдруг захотелось с насмешливой злостью описать молчаливому коротышке свое место при дворе этих высокоумных чародеев Этарет, свою ничтожную власть, которой хватало лишь на то, чтобы ее не отгоняли от трупа… Впрочем, в смерти короля – зародыш ее будущего, ибо скорбная вдовица милее гордого магната. Даже мелькнула безумная мысль сказать коротышке всю правду. Нет, она королева, она должна говорить совсем другое.
– Гирш Ниссагль, за свою службу мне ты станешь моим дворянином, дворянином ее величества. Верь, я о тебе не забуду. – Она стянула с пальца нелюбимое изумрудное кольцо в мутной от старости белой оправе какой-то знаменитый талисман, подарок мертвого мужа. Властно взяла холодную сухую руку Ниссагля, положила ее на свою ладонь, надела кольцо на короткий узловатый палец с морщинистыми суставами. И, чуть превысив созданный ею в эту минуту этикет, коснулась слабым, словно бы сомневающимся поцелуем его лба. Даже растрогалась от своей выдумки, так что глаза ее налились теплом.
Онемев от восторга, Ниссагль прижался к ее руке не только губами всем лицом и потом, тихо отступив, вышел.
Голова у него кружилась. Он пытался и не мог понять, что произошло. Знал только одно, что верит, верит безоговорочно этой чужой, совершенно безвластной женщине, мужиковато расставившей колени под бархатной юбкой. Сердце, душу, разум захлестнула злорадная надежда, и невнятные грезы, словно тени, проносились перед его внутренним взором. Ему чудилось, что какой-то темный мощный поток возносит его выше всех.
Он посмотрел вниз с лестницы на собравшиеся Дома магнатов. Гул их голосов не долетал до него – так шумела в ушах кровь. В глаза ему вдруг бросилось светлое пятно – лицо Лээлин Аргаред, и в нем вдруг возникла безотчетная уверенность, что однажды он прикажет ей раздеться, швырнет ее поперек постели и изнасилует, упиваясь ее покорностью и слезами отвращения.
Она его не видела таким при жизни и не очень хорошо запомнила, как его таким сделали, хоть все время была рядом.
Его уложили не в часовне, а в одном из залов Цитадели. Зал был высок и узок, серебряные инкрустации балок меркли в густой полутьме. По углам домовины поставили четыре свечи вышиной с человека, чтобы они горели три дня. Это были обычные желтые свечи, они мягко золотили сероватые от долгой сушки доски гроба. Гроб этот был особый, из древнего редкого дуба, росшего далеко отсюда, на Закатном Краю Извечного леса Этар, что дал имя высокородным Этарет. Такой гроб не украшали. Его должны были вложить в другой, который сейчас торопливо доделывали дворцовые мастера.
Мэарик был облачен в длинное платье из толстой белой шерсти, сплошь расшитое перламутром и блеклым жемчугом, отороченное голубым песцом. Под ногами у него свернулась убитая черная собачка. На лбу его был венец из серебра с алмазами, и камни переливались печальным прозрачным огнем. Плечи покрывало затейливое чешуйчатое оплечье с оскаленными мордами волкоподобных зверей. Их сине-зеленые каменные глаза испускали колкие холодные лучики и как будто следили за всем, что происходит вокруг, бдительно охраняя господина. Сложенные на груди пальцы короля были до ногтей унизаны кольцами, а под пальцами тускло отсвечивал синеватый зазубренный кинжал с кованым эфесом в виде ветви с листьями.
Юное лицо казалось выточенным из мела. Этарет. Несомненный Этарет.
И черная Беатрикс, третий день не менявшая платья, таила жесткую усмешку на пухлых губах. Не очень кстати она вспомнила, как он пересказывал ей этаретские легенды о Могучих и Властных, о Зеленом Огне, что подчинялся мановению руки, о белоствольных Вечных Елях, сквозь ветви которых видны всегда только звезды… «Это как со дна колодца?» спросила она однажды, надеясь сбить его с приподнятого смешного тона.
Тогда ей верилось, что он все тот же маленький смешливый рыцарь, каким показался ей в первую встречу, и когда Беатрикс окончательно поняла, что это не так, она стремительно и грубо сошлась с Энвикко Алли, гордясь тем, что она – женщина, бесстыдница, сучка до мозга костей. И из какого бы там Извечного леса ни явился светлолицый воитель в чешуйчатом оплечье, что бы он там ни плел о чистоте своей крови – ничего это не будет стоить, если она опущенной рукой начнет подбирать юбку с отставленной длинной ноги, медленно оближет усмешливый рот и тягуче отклонится на черный подлокотник, томно смежив веки и нарочито вздрагивая ноздрями.
Так она соблазнила Эккегарда Варграна, прямо в королевской опочивальне, куда завлекла его, прикинувшись, что ей дурно.
Король в это время слушал внизу в зале нескончаемые баллады о Пути по Этару. Там, перед огромным камином парадного зала, гремел Этарон.
А в задымленной опочивальне (осенний ветер задувал дым в трубы, и воздух был волнующе горек) среди копошения теней и вздохов никнущего пламени с ее губ летели вперемежку хохот и сквернословия, пока раскрасневшийся, одурманенный Варгран с прилипшими ко лбу волосами по-ландскнехтски рвал с нее платье.
Эккегард Варгран измучился за эти три дня. Сомнения копошились в углах сознания, как тени тогда в королевской опочивальне… Он рад был бы сжаться в комок, лишь бы выдавить из себя это воспоминание, для которого даже не было слов, чтобы составить пристойный и сдержанный рассказ. Все, что случилось тем вечером и не раз повторялось между ним и королевой, могло быть описано либо бранными словами шлюх, либо языком суда и закона.
Вконец истерзанный этой постыдной тайной и смутно догадываясь, что он тоже как-то причастен к убийству короля, он затеял долгий, полный околичностей разговор с отцом, имея намерение во всем признаться и ничего не назвать своими именами. Отец выслушал молча и, как показалось Эккегарду, не вник в суть дела, однако часом позже попросил его уломать королеву, чтобы отошла наконец от мертвеца и удалилась на покой.
В Цитадели скопилось мертвое, почти осадное напряжение. От верных людей то и дело доходили вести, что по Хаару блуждают и ширятся слухи о том, как на деле было с королем, и слухи эти до странности правдоподобны. «Несомненно, – говорили эти люди, горестно качая головами, – кто-то помогает слухам расходиться, да еще подправляет их, если напридумано лишнее». Помимо прочего шептались в харчевнях, что, мол, окаянные вельможи совсем потеряли совесть, наврали королеве, так теперь она, бедняжка, так и не знает, кем был убит ее муженек… А с горя долго ли повесить десяток-другой невинных бедняков? Ведь королевское горе одним плачем не избудется. Впрочем, болтали и другое: некий человек, мол, дошел-таки до королевы с правдой, и бодрствует она возле покойного, чтобы честь честью уважить старый порядок и чтобы народ не изверился, упаси Создатель, вовсе в короле. Она поступает хорошо, но правду подушкой-то не придушишь…
Теперь Варгран шел выполнить просьбу отца – увести упрямицу, чтоб не сидела третью ночь, давая пищу кривотолкам.
Из-под дверей пробивался слабый свет, порой прорезаемый тенью – она была там, бессонно кружила у гроба.
Одно покрывало охватывало ее подбородок, строго сужая щеки, возле ушей оно было собрано в складки; другое спускалось на спину, платье же было траурным только по цвету, а так едва прикрывало грудь. Золотистое лицо было опущено, только напряженно и недобро косили глаза.
Варгран подошел к ней, еще острее, чем вчера, в доме у Ниссаглей, ощущая ту мучительную, неуловимую для мысли связь между нею, собой и мертвым королем. Что-то здесь не так, подумал он, только бы скорее пришло прозрение, только бы не томиться этим секретом, застрявшим где-то вне разума.
Она, стараясь не щуриться, смотрела на него. У Варграна был тот тип лица, что называют благородным, – крупные, правильные черты, серые глаза в меру велики, блестящие черные волосы, довольно редкие среди Этарет, мягкими завитками спадали на лоб. Воплощение балладного благородства, противоположность крутолобому, горбоносому, вспыльчивому и – ах! – до жалости безвольному Алли.
Но и Эккегард все чаще терял самообладание в ее присутствии Беатрикс умела и любила доводить его до совершенного неистовства – в любви ли, в беседе ли.
– Доброй ночи, Эккегард, – сказала она надтреснутым голосом, то ли выпроваживая его, то ли здороваясь. Эккегард возмутился и тут же допустил ошибку, обратясь к ней по имени:
– Беатрикс, я прошу тебя, ляг и отдохни. Никакой нет надобности в этих бдениях. Народ прослышал и теперь волнуется, того гляди, совсем расшумится. Прошу тебя… – Он вдруг осекся, ему пришла в голову странная мысль: по идее королева не должна была знать правду, все следили, чтобы истинная причина смерти короля осталась ей неизвестной. Еще бы, такой стыд перед вертихвосткой-иноземкой, которая уж наверняка не замкнется себе в Занте-Мерджит, а умчится на Юг и поднимет звон на все Святые земли. Но его не отпускало предчувствие, что она знает обо всем, причем знает больше, чем кто бы то ни было, и что именно в ее руке узел этой беспокоящей его связи: «он, она, король». Она еще раз обошла гроб. Склонив плечи, запечатлела на лбу покойника целомудренный поцелуй. Отступила. Точно так же она целовала бы камень, любимого ручного горностая, нелюбимого любовника, – он вдруг понял: есть у нее такой, он его чует, как всех в этой паутине, только вот имя…
– Я не уйду отсюда, Эккегард.
– Но ты устала, прошу тебя, тебе нужно отдохнуть. Здесь не место кокетству. Иди же спать.
– Только с тобой, мой сладкий, – сдерзила женщина.
Он залился краской и не сразу нашелся с ответом. Строго мерцали высокие «гробовые» свечи. Уста королевы были злорадно сомкнуты. Он решил защищаться, решил покончить разом не только с несуразными бдениями, но и с тяготящей его связью.
– Я давно хотел тебе сказать, – он запнулся, – я давно хотел тебе сказать, что надо покончить с этим срамом, которому мы так и не придумали оправдания. На языке благородных это зовется измена и разврат. Знай, Беатрикс: мне страшно, а не сладко, что я причастен к этому. Я чувствую себя так, словно кровь короля и на моих руках.
– Ты благороден? – Глаза женщины засветились. – Так почему же ты не назовешь то, что было между нами, благородным на всех наречиях словом «любовь»?
– Прости, королева, что должен говорить с тобой так, как не говорил раньше, – и он сделал шаг назад, – но ты и я – разной крови. Века и Воля Сил разделили Этарет и людей, и, несмотря на сходство друг с другом, не может быть между ними истинной любви. От века и навеки! – Он вколотил последний гвоздь и величаво сомкнул уста. Однако вколотил не до конца. В лице Беатрикс проглянуло ехидство.
– Ай! Ну да, конечно, не может, – сказала она, придвигаясь, – куда мне понять высокую душу Этарет! Конечно, какая там любовь! Швеи ведь так и не смогли починить то платье, которое ты с меня содрал во время нашего первого свидания. Осмелюсь напомнить высокому магнату Эккегарду Варграну, что его величество в тот момент, как и подобает истинному Этарет, наслаждался балладами. Да уж, какая там любовь! Скотина ландскнехт и потаскушка с площади Барг – вот кто мы были тогда. И говорили на одном языке – помнишь: «Сучка на жеребце!..»
Тут Варгран опомнился:
– Не сметь! Не говори такого при покойнике! Выйдем и продолжим разговор!
– В спальне на кровати, мой сладкий Эккегард! И только там!
– Замолчи!
И такая была в его голосе ярость, что королева попятилась.
– Иэй! Такое чувство, ты боишься, будто он воскреснет, Эккегард! Но нет – он уж не встанет! Уж я-то постаралась, чтобы он лежал тихохонько! Ведь это – моя работа, Лесной витязь. Это по моему слову его зарезали в борделе у Эрсон. Это по моей воле весь Хаар стоит на ушах от слухов. Ну и что, помогли ему тысячелетняя слава, зеленые свечки, этот дурацкий ножик? Не-а! Колдуй не колдуй, а он все равно подох, потому что я этого захотела! Потому что мне надоело быть портновским чучелом и распоркой для кэннена! И мне надоело слушать те бредни, которые вбивал ему в голову Аргаред! Да-да, ты прав, мой сладкий: между женщиной и Этарет любви не будет. И вот почему: нормальная женщина просто свихнется с таким болваном, который все время будет ей говорить, что она должна быть ему по гроб и дальше благодарна за то, что он оказал ей честь, взяв в жены, ах, нет! – сделав своей любовницей! Поскольку он, видите ли, не человек, а, знаете ли, лучше! Так вот, она или свихнется, или пойдет гулять с солдатней, что я иногда и делала, когда чувствовала, что с моей бедной головой что-то не так! И этот же самый болван изволит изменять своему другу и сюзерену с его супругой и так порвать на ней платье, что платье это приходится сжечь! И все никак не может честно сказать, что он самый обычный мужик! Не хуже и не лучше других. И его полюбила баба, тоже не хуже и не лучше других, вот разве что Господь нахлобучил на нее чертову корону, которая на самом деле не что иное, как шутовской колпак. Вот разве что отец у нее – император Святых земель! А теперь последнее, мой сладкий, – она уже почти выла, – я это все тебе рассказала, потому что люблю тебя. Люблю, и все тут! И не хочу с тобой расставаться, понял? И ты станешь моим королем, как тут у вас говорят – отныне и навеки! Ты им станешь. Потому что ты – человек. Человечишка! И не виляй! Я сказала!
У него тряслась челюсть, дрожали руки, и он не в силах был их поднять, чтобы хотя бы закрыть лицо. Надо было ей как-то ответить, но все слова куда-то исчезли, остались немота, желтый свет, Беатрикс – и спасения не было!! Он зажмурился, стиснул зубы и повалился на колени, схватившись за волосы, словно пытался удержать готовую сорваться с плеч голову. Лицо у него было искаженное, белое, мокрое – как после жесточайшей пытки.
Поделиться книгой: