Моисей. Тайна 11-й заповеди Исхода

Прошло всего три дня после того, как море расступилось перед евреями и поглотило войско фараона. Где были в тот миг все египетские боги во главе с солнцеликим Ра? Почему не помогли они египтянам, которые понастроили множество храмов в их честь и всячески им поклонялись?

Малоумные маловеры не задавались такими вопросами, потому что они были слишком сложны для них. Куда проще распространять слухи…

– Мы должны вернуться в Египет и отдаться под покровительство фараона! Только в этом наше спасение!

– Зачем нам Земля Обетованная, если и в Египте мы жили неплохо?! У нас было все, что нужно. Мы жили в своих домах, и жизнь наша была не такой тяжелой, как сейчас!

– Моисей ведет нас на гибель! У него свои счеты с фараоном, но при чем тут мы?!

– Вернемся же в Египет!

– Вернемся!

– Вернемся!!! Какой бы ни была наша участь в Египте, она все равно лучше смерти от жажды в безводной пустыне!

– Животные наши падут без воды – и куда мы без них?! Сами потащим все наше добро?! А что мы будем есть?!

Так говорили люди, и скоро речи их переросли в ропот, а там и до бунта недалеко.

– Вы так и остались рабами, если не цените величайший из даров – свободу! – отвечали неразумным разумные. – Моисей дал нам свободу, и разве так надо благодарить его?

– Пусть лучше он даст нам воду! – следовал ответ. – Свободой невозможно напиться.

Моисей, обращаясь к народу, сказал так:

– О, народ Израиля! Разве кого-то согнал я с места насильно?! Разве кто-то ушел со мной под принуждением?! Разве не несу я те же тяготы, что и вы?! Разве моя доля лучше вашей?! Сколько глотков оставшейся у нас воды досталось вам, столько же выпил и я, ни глотком больше! Разве меня надлежит упрекать вам?! Разве это я порезал мехи с водой и разбил кувшины?! Фараон Мернептах, да будет проклято его имя за все те беды, которые он учинил нам, готов на все, лишь бы вернуть нас обратно, ибо жаль ему терять таких рабов, как мы. Его слуги, тайно проникшие в наши ряды, чинят нам вред и ни при чем тут солнцеликий бог Ра и прочие боги египтян, которых не существует. Есть один Бог, и Он избрал нас и взял нас под свое покровительство, так будем же достойными избранниками!

– Почему же тогда мы скитаемся по пустыне, если Бог нам покровительствует?! – спросили несколько голосов. – Почему мы терпим невзгоды и лишения, в то время когда другие народы блаженствуют?!

– Потому что нет в нас истинной веры и подлинной верности! – с горечью отвечал Моисей. – Чуть что, мы забываем обо всем, кроме собственной выгоды, и начинаем роптать! Разве так положено вести себя достойным?! Мы должны терпеть и восхвалять Господа за то, что он закаляет испытаниями дух наш! Великие чудеса явил нам Господь, разве этого мало для того, чтобы поверить в его могущество?!

– Дай нам воду! – кричали люди, и под эти крики Моисей продолжал свой путь, удивляясь тому, как отяжелел посох в его руке, как будто напитался злобой.

Под эти крики, доносящиеся с разных концов стана, Моисей держал совет со своими приближенными в шатре.

– Воды у нас не осталось, – сказал Аарон. – Уже роздали всю, и неизвестно, как нам быть дальше.

– Завтра мы придем в место, которое называется Мерра, – сказал Элицур, сын Шедеура, начальник колена Рувимова. – Слышал я от торговцев, что там должно быть вдоволь воды. Нам бы потерпеть один день…

– Кто готов терпеть, тот потерпит, – сказал Нахшон, сын Аминадава, глава колена Иегудина. – Кто верен, тот верен всегда, независимо от обстоятельств.

– Если бы все были подобны тебе, Нахшон, – ответил на это Моисей, – то мы бы уже были в Земле Обетованной, поскольку незачем было бы Господу испытывать нас. Но пока что большинство народа нашего некрепко в своей вере и склонно смотреть назад, а не вперед. Только и слышно: «а вот у нас было в Египте» и подобное тому. Оглядываясь назад, не начнешь новую жизнь… Но в чем-то люди правы, когда винят меня и вас, старейшины и начальники, потому что мы должны оберегать народ свой от вреда, причиняемого слугами фараона. Ропщут люди от невзгод или же, напротив, дух их укрепляется – это их дело. Наше же дело – избавиться от шакалов, затаившихся среди нас. Не египетские идолы лишили нас запасов воды, а коварные слуги фараона. Прошу вас – присмотритесь получше к людям, поспрашивайте их, вдруг кто-то что-то знает или о чем-то догадывается.

– Спрашивали и присматривались, – ответил за всех Элишама, сын Аммихуда, начальник колена Эфраимова. – И если бы нашли негодяев, то поступили бы с ними так же, как они поступили с мехами, в которых была вода!

– В египетском войске принято связывать предателей и живьем зарывать в песок так, чтобы только голова оставалась наверху! – сказал военачальник Савей, потрясая в воздухе сжатым кулаком.

Моисею показалось, что гнев Савея преувеличен. Да и зачем трясти кулаком, находясь среди своих? Непрост Савей, ох как непрост, и не только в жене-египтянке тут дело…

– Если вынужден убивать, то убивай без жестокости, – сухо сказал Моисей. – В египетском войске еще и кожу живьем сдирать принято, а ассирийцы привязывают живых людей к лошадям и пускают лошадей вскачь. Мы должны перенимать у других народов хорошее, а не плохое. И знайте, что там, где можно обойтись без того, чтобы убить, лучше не убивать. Достаточно будет, если мы прогоним тех, кто чинит нам вред!

На широком лице Ахира, сын Энана, начальника колена Иудина, появилась улыбка. Моисей, заметив ее, нахмурился и продолжил:

– Вы сейчас думаете: «Моисей в гневе убил надсмотрщика-египтянина, а нам говорит, что лучше не убивать». Вы думаете, что я неискренен с вами? Знайте же, что это не так – я говорю то, что думаю! Знали бы вы, сколько думал я о том убитом мною египтянине, о его семье, о его детях, которые росли без отца… А что я изменил этим убийством, кроме своей собственной участи? Разве после этого египтяне стали меньше угнетать нас? Разве хоть насколько-то стала легче наша жизнь? Разве тот, кого избивал убитый мною египтянин, проявил признательность за избавление?

– Его зовут Датан, сын Манасии, а жену его зовут Суламифь, – сказал Нафанаил, сын Цуара, начальник колена Иссахарова. – Он помнит то, что ты сделал для него, Моисей, и говорит, что обязан тебе своей жизнью, иначе бы проклятый египтянин мог бы забить его насмерть.

– Ты все сделал и делаешь правильно, Моисей, – сказал Ахир, сын Энана, – а если ты думаешь, что я смеялся над тобой, то ошибаешься. – Я вспомнил свою бабку, которая говорила те же самые слова, что и ты. Поймает, бывало, курицу и уже готовится свернуть ей шею, но задумается и отпустит, говоря при этом: «Достаточно для нас сегодня и бобовой похлебки, ведь если можно обойтись без того, чтобы убить, то лучше не убивать». Но тех, кто пытается вернуть наш народ под руку фараона, я бы убил на месте!

Людей кое-как удалось успокоить, говоря: «Завтра мы придем туда, где достаточно воды». Взяла свое и усталость, лучшее лекарство от недовольства. Когда глаза начали слипаться, люди сказали себе: «Отложим до завтра» и заснули, а утром, когда восходящее солнце прогоняет ночную тьму, все всегда представляется в более привлекательном свете. «Недолго осталось терпеть нам! Сегодня мы придем к воде!» – кричали верные, и те, в ком недоставало верности, повторяли за ними: «Недолго осталось терпеть нам!»

Моисей и Аарон не спали до рассвета – то молились, то разговаривали.

– Гибель войска фараона воодушевила людей настолько, что я думал: никогда уже не стать нам рабами снова, – говорил Моисей, морщась от неприятного ощущения в пересохшем рту, которое усиливалось при разговоре. – Но стоило только ненадолго остаться без воды, как…

– Не в воде дело, брат мой, – перебил Аарон. – Дело в другом, в том, что чудесное спасение вдохновило людей, а ущерб, нанесенный запасам воды, вверг их в страх. Народ наш натерпелся многого, Моисей, а ты ведь знаешь, что далеко не каждого лишения делают стойким. Вместо того, чтобы сказать себе «ради нашей свободы перенесем и это», люди начинают сомневаться и думают так: «если наш вождь допустил нам такой сильный ущерб, то настолько ли он силен и стоит ли нам следовать за ним?» Люди еще не окрепли духом и…

– И если так пойдет дальше, то они никогда не окрепнут! – перебил на этот раз Моисей. – Еще что-то подобное, и люди пойдут обратно в Египет! Ты же видел, как горели их глаза!

– Видел, – кивнул Аарон. – Но они очень скоро пожалеют о своем опрометчивом решении.

– Что с того? – пожал плечами Моисей. – Что толку жалеть, когда кувшин разбит? Если мы вернемся, то больше не сможем уйти из Египта… Бог отвернется от нас.

– Будем надеяться, что больше ничего подобного не случится, – вздохнул Аарон. – Начальники колен и те, кто командует воинами, уже приняли меры. Теперь наш стан охраняется не хуже, чем дворец фараона.

– Ты помнишь, как мы беспрепятственно прошли к фараону, когда явились к нему в первый раз? – хмыкнул Моисей. – В первую очередь нам надо принять меры к поимке того, кто вредит нам. Только как это сделать? Я поручил Элиуду наблюдение за теми пятью, о ком мы с тобой говорили. Сказал, чтобы он обращал внимание на все, что только может вызвать подозрения – не приходят ли к кому странные гости, не отлучается ли кто-то по ночам и так далее… Элиуд не может одновременно следить за всеми, но он не ограничивается одним лишь наблюдением. Он собирает сведения, слушает, что говорят люди, а все, что узнал, рассказывает мне. Я бы предпочел иметь несколько помощников, но мне не хочется огласки, не хочется сеять взаимные подозрения среди нас, поэтому приходится обходиться тем, что есть, то есть Элиудом. Кроме того, я сам наблюдаю, сравниваю, обращаю внимание на любые мелочи, связанные с теми, кого мы подозреваем. Даже рыба, плывущая в воде, ненадолго оставляет след за собой. Не может быть так, чтобы человек делал что-то, не оставляя следа. Тем более, что портили мехи и били кувшины несколько человек, один бы не справился…

– Я делаю то же самое – наблюдаю и пытаюсь понять, – вздохнул Аарон. – И пытаюсь узнать что-то от людей, но пока ничего существенного не узнал. Прямо же не спросишь, приходится обиняками, чтобы не насторожился враг и не обиделись верные. А Элиуду удалось узнать что-то существенное?

– Только одно, что может навести на какие-то мысли – в ту ночь, когда мы остались без воды, лекарь Нафан дважды, около полуночи и незадолго до рассвета, выходил из своего шатра. В первый раз Элиуд пошел за ним, но очень скоро потерял его из виду, а во второй раз не рискнул пойти, потому что подумал – уж не заметил ли Нафан в первый раз слежку? Он остался ждать возле шатра. Нафан отсутствовал довольно долго, дольше, чем в первый раз, и вернулся уже когда рассвело и протрубили трубы, возвещавшие начало нового дня. Примечательно, что оба раза он уходил по собственному почину, поскольку никто не приходил за ним, как обычно приходят за лекарями.

– Женщина? – предположил Аарон.

– У женщин остаются столько, сколько нужно, а потом возвращаются к себе и отдыхают, – возразил Моисей. – Зачем приходить, уходить и возвращаться в течение одной и той же ночи. Да и не похож наш Нафан на того, кто способен испытывать столь сильную потребность в женской ласке… Насколько мне известно, всем жизненным удовольствиям он предпочитает вкусную еду.

– Или же просто искусно притворяется чревоугодником, – Аарон недоверчиво покачал головой. – Но то, что узнал Элиуд, настораживает. Нафан мог выйти в первый раз, чтобы дать распоряжения своим помощникам, а во второй – чтобы заплатить им за то, что они сделали…

Придя в Мерра, евреи нашли там несколько источников. То были источники, бившие из скалы, откуда вода стекала в сделанные ею за многие века углубления в камне. Воды было достаточно, но первые же, зачерпнувшие из источника, поморщились и выплюнули воду, сказав:

– Она горчит хуже морской воды!

Бывает так, что от долгого нахождения под солнцем без питья люди лишаются рассудка. Моисей, Аарон и Шелумиил, сын Цуришаддая, начальник колена Симеонова, зачерпнули каждый из разного источника и убедились в том, что вода действительно горчит и горчит сильно.

Изнывавшие от жажды люди пробовали пить горькую воду, пересиливая себя, но толку от этого было мало – их рвало прямо тут же, у источников.

– Мы погибли! – пронеслось среди народа. – Бог Ра сделал эту воду горькой, чтобы мы не смогли ее пить и погибли бы!

Сердце Моисея переполнилось скорбью. Неужели все было напрасно? Неужели Исходу суждено закончиться в самом начале и закончиться столь бесславно, столь позорно?

Скорбь очень скоро превратилась в боль, от которой померкло в глазах, а уши заложило. Моисей не видел происходящего вокруг него и не слышал звуков. Он падал в бездонную непроглядную тьму и не мог ничем воспрепятствовать этому падению, словно был связан по рукам и ногам.

«Сломай ветку и брось в воду!» – вдруг услышал он Голос и сразу же понял, Кто говорит с ним.

Зрение и слух тут же вернулись, боль внутри исчезла, словно ее и не было. Моисей стоял там, где стоял, возле источника, а вокруг волновались люди. Осия, сын Нуна, и еще два десятка воинов встали между людьми и Моисеем, обнажив длинные кинжалы. Моисей не видел их лиц, потому что стояли они к нему спинами, но чувствовал, как напряжены они.

Справа от Моисея, возле источника рос куст растения, которое называли вахх и которое если куда и годилось, то только для костра. Моисей протянул руку, отломал ветку, покрытую мелкими листочками, сорвал один, зачем-то сунул в рот, пожевал и выплюнул – редко когда доводилось пробовать подобную кислятину. Не понимая, зачем он это делает, но понимая, что так надо, Моисей бросил ветку в источник. Ему показалось, что вода на мгновение помутнела и пошла мелкими пузырьками.

Осия, обернувшись через плечо, с недоумением следил за действиями Моисея. Моисей склонился к источнику, зачерпнул воду и попробовал ее снова. Он не стал бы утверждать, что никогда в жизни не пил воды вкуснее, потому что это было бы неправдой, но вода была сносной, такой, которую можно пить без отвращения, и она превосходно утоляла жажду.

Моисей зачерпнул воду еще раз и сказал Осии:

– Попробуй и ты из этого источника.

Осия с готовностью попробовал воду и, еще не успев утолить жажду, обернулся к народу и громко закричал:

– Господь наш явил нам еще одно чудо! Он научил Моисея, как сделать эту воду пригодной для питья! Подходите же, пейте и радуйтесь! И пусть устыдятся те, кто не верил!

Во что не верил или кому не верил, Осия уточнять не стал, потому что и так все было ясно.

До утра у источников царило оживление – люди пили, поили животных, набирали воду в новые, наскоро сделанные мехи и говорили друг другу:

– Ничего не грозит нам, пока нас ведет Моисей! Недалеко уже до Земли Обетованной.

Предложи кто-нибудь сейчас вернуться в Египет, его бы растерзали на месте. Скажи кто, через сколько лет сможет народ Израиля войти в Землю Обетованную, над ним бы посмеялись, как смеются над безумцами – от души, но беззлобно.

Глава 11

Савей, сын Ионы, начальник над воинами

Ничто так не радует сердце мужчины, как расположение любимой жены, если она и в самом деле любима. И ничто так не огорчит и не ранит сердце мужчины, как нерасположение любимой жены.

Взяв в жены Изис, Савей торжествовал и упивался своим везением. Как же! Ему, еврею, пусть и не из последних, но и не из первых, и все же еврею, удалось жениться на красавице из аристократического семейства, мужчины которого традиционно входили в число первых слуг фараона. Где те, кто стоит подле трона и где простой тысячник-еврей, пусть даже храбрый, пусть даже красивый, пусть даже и любящий Изис больше отца и матери. Да, это было так, хоть Савей в том никому не признавался – любовь к родителям не имела ничего общего с любовью к Изис, оба этих чувства даже сравнивать не было смысла, все равно что сравнивать маленький ручеек с великой рекой Нил в пору ее разлива. Это было плохо, и Савей понимал, что это плохо, но ничего не мог с собой поделать. «Я плохой сын, – говорил он себе, – но зато муж из меня будет хороший».

Отец Изис и слышать не хотел о том, чтобы его дочь стала женой какого-то еврея. «Не со всяким из наместников фараона согласился бы я породниться, – говорил он, – и не любому из советников владыки нашего отдал бы я свою дочь! Зачем мне зять-еврей, да еще и начальствующий над тысячей воинов, пусть даже и отборных? Не бывать этому!»

Изис, влюбленная в Савея не меньше, чем он в нее, умела добиваться своего и хорошо понимала, что ни мольбы, ни просьбы, ни уговоры не смягчат сердца ее отца. Он был военачальником фараона из числа самых высокопоставленных, признавал только силу и мог уступить лишь тогда, когда больше никак нельзя было поступить. Поэтому Изис пришла к отцу с острым нубийским кинжалом в руках, с таким, что острее острого и, наткнувшись на препятствие, гнется, но не ломается, приставила острие его под левую грудь свою и сказала: «Выбирай, что тебе лучше – отдать меня за того, кто мне приятен, или отдать меня Анубису». Какой отец согласится по доброй воле лишиться дочери? Поняв, что Изис не шутит, отец согласился отдать ее Савею и тут же поклялся в этом всеми клятвами, которые потребовала от него дочь. Правда, положенного пиршества устраивать не стал, просто отправил Изис со всем ее имуществом в дом к Савею, и все.

«Подожди! – смеялась Изис, гладя Савея по щеке. – Как только я рожу отцу внука или внучку, он сразу же забудет о своей неприязни к тебе и позовет тебя на пир, где посадит по правую руку от себя и будет угощать самыми вкусными яствами и будет собственноручно наполнять твою чашу!»

Увы, детей у них не было, несмотря на то, что любили они друг друга горячо, а совокуплялись столь страстно, что земля дрожала. Изис, казавшаяся с виду воплощением неприступной невинности, обнаружила столь великую искусность в делах любовных, что Савей только диву давался. Наслаждение, которое дарила ему Изис, было столь велико, что все другие женщины не могли сравниваться с нею. Изис не только многим дарила, но и многого требовала, причем, получая желаемое, не переставала восхищаться Савеем и превозносить его до небес. Очень скоро Савей усвоил три вещи: первое – нет на свете лучшей женщины, чем его жена; второе – что нет на свете лучшего мужчины, чем он, и третье – так хорошо, как друг с другом, им ни с кем не будет. На людях Савей был крепок, словно камень, дома же он превращался в мягкую глину, из которой красивые пальцы Изис лепили все, что ей вздумается.

Вскоре после того, как отец Изис умер, она приняла веру Савея и объявила об этом во всеуслышание. Братья тут же отреклись от нее, прислав письмо, начинавшееся со слов: «Лучше бы уж тебя забрал Анубис…» Другая бы рыдала и печалилась, получив такое от родных братьев, а Изис прочитала письмо Савею, затем бросила свиток папируса в огонь и поманила мужа к себе. Папирус горел, а они занимались любовью, и им было хорошо друг с другом. Не произнеся ни одного слова, Изис дала понять Савею, что до братьев ей нет никакого дела, потому что у нее есть любимый муж и никто больше ей не нужен. Она многое умела объяснить без слов – взглядом, улыбкой, жестом или как-то еще. Савей научился определять настроение жены по самым неуловимым признакам. По тому, насколько Изис выпячивала нижнюю губу или по излому ее брови, он мог судить о том, что она думает.

Когда пришло время уходить из Египта, Изис пыталась улыбаться, но уголки ее губ то и дело загибались вниз, превращая улыбку в гримасу гнева.

– Народ наш уходит, и мы не можем остаться, – сказал жене Савей.

Изис покачала головой, но покачала странно – вроде бы кивнула, соглашаясь, и в то же время вроде бы выразила несогласие.

– Ты не хочешь уходить? – спросил Савей.

– Народ наш уходит, и мы не можем остаться, – повторила за ним Изис. – Обидно только, что это случилось именно сейчас, когда мне почти удалось помириться с братьями. Первым делом после примирения я собиралась попросить их замолвить за тебя слово перед начальником над всем фараоновым войском…

– Это уже ни к чему! – оборвал жену Савей, хотя ему и не хотелось быть грубым с ней. – Мы уходим!

– Мы уходим! – повторила Изис и заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Савей попытался ее утешать, но она затряслась, словно в припадке падучей болезни, и он понял, что лучше бы ему оставить жену в покое.

С того дня Изис стала неласкова с мужем. На людях держалась, как подобает, но наедине дичилась – не отвечала на вопросы, старалась увернуться от объятий, а если и допускала до себя, то так, словно подавала милостыню назойливому попрошайке – сама на ласки не отвечала, просто лежала под мужем, подчиняясь его воле. А после смотрела с такой тоской, что хотелось достать кинжал и вонзить его себе прямо в сердце.

– В Земле Обетованной нас ждет счастливая жизнь! – говорил Савей. – Там нам будет лучше!

Он верил в то, что говорил, или почти верил, но с каждым днем вера его ослабевала, а недовольство Изис усиливалось. Она ни единым словом не упрекнула мужа, она не жаловалась на те неудобства, что доставляла ей кочевая жизнь, она не плакала больше, но она постоянно давала понять мужу, как ей плохо, давала понять, что хотела бы остаться в Египте, давала понять, что не верит в счастливую жизнь в земле Ханаанской. Савею начало казаться, что его жену подменили, настолько новая Изис отличалась от прежней. С одной стороны – та же самая женщина, вплоть до шрама над левой бровью (рана, полученная во время игры в детстве) и родинкой под левой грудью. С другой – суровая и неприступная особа, с колючим, полным ярости взглядом.

Когда войско фараона погибло в морских водах, Ирис немного смягчилась и сказала Савею:

– Во время засухи еда дорожает. Разве не так?

– Так, – ответил Савей, не понимая, к чему клонит жена, но радуясь тому, что она заговорила с ним первая и смотрит не столь уж сурово, можно даже сказать – смотрит приязненно.

– Золото ценится благодаря тому, что его мало, а песок ничего не стоит, потому что его много, – продолжила Изис и, видя, что муж по-прежнему не понимает смысла ее речей, сказала прямо: – Сейчас, когда большая часть войска погибла, каждый воин в цене, каждый военачальник может рассчитывать на многое. Уцелел ли фараон Мернептах, не столь уж и важно, потому что если не будет его, то будет другой фараон. Египет не может остаться без владыки. И любой фараон, старый или новый, с радостью примет тебя и возвысит, как подобает возвышать тех, кто становится опорой правления в трудное время!

– Как ты можешь говорить мне такое?! – ужаснулся Савей. – После того, что случилось, как ты можешь склонять меня к измене моему Богу и моему народу?! Было время, когда я служил фараону, но это время уже прошло. Теперь я служу моему народу…

– Ты служишь ловкому пройдохе Моисею! – огрызнулась Изис, снова чернея лицом. – Поучился бы у него умению использовать все, что происходит, ради своего блага! Сейчас такой благоприятный момент для возвращения на службу к фараону, а ты не спешишь им воспользоваться! Известно ли тебе, муж мой, что говорят жрецы Исиды? Они говорят, что счастливый случай, хотя бы раз в жизни, улыбается каждому, только не каждый способен им воспользоваться! Не будь ослом, который покорно несет все, что на него навьючил хозяин, Савей! Образумься! Опомнись! Здесь, в пустыне, среди соплеменников, ты всего лишь один из многих, а фараон возвысит тебя неимоверно, поскольку мало у него осталось тех, кто способен начальствовать над воинами!

– Я не предам своего Бога и свой народ! – со всей решительностью, на которую он был способен, ответил Савей.

– Ты – мой муж, – внезапно уступила Изис, – и решать тебе. Когда-то я ради тебя отказалась и от семьи своей, и от своих богов, но то была добровольная жертва, и я не требую воздаяния. Мне достаточно быть твоей тенью, просто я хотела блага для тебя, муж мой…

В эту ночь, как и в предыдущие ночи, Савей лег на ложе рядом с Изис и приготовился заснуть, но нежная прохладная рука скользнула по его груди, опустилась ниже, а ухо обдало горячим дыханием.

– Я так соскучилась! – призывно простонала Изис. – Возьми же меня…

Эта ночь стала лучшей из всех их ночей. Савей смущался поначалу, потому что ему казалось, что он чем-то виноват перед женой, но Изис избавила его от смущения и подарила ему такое восхитительное наслаждение, какого он не испытывал никогда прежде. «Что за жена у меня?! – восхищался Савей, сжимая стонущую Изис в своих объятиях. – Вот, кажется, что было мне с ней так хорошо, как никогда не бывало и не будет, а в следующий раз она дает мне еще больше радости, чем прежде. Поистине она – как море, которое невозможно вычерпать!»

Савей потерял счет тому, сколько раз входил за эту ночь к Изис, да и незачем было считать, потому что не в счете было дело, а в том, что прежняя Изис, радостная и радующая, вдруг вернулась к нему, а он уже думал, что она исчезла навсегда. Они так и не заснули до рассвета. Обессилев окончательно, Савей положил голову на гладкие шелковистые колени Изис, а она ласково ворошила рукой его густые курчавые волосы и восхищалась тем, что среди них нет ни одного седого, все черны, как покрывало ночи.

– Мой предок, Тутор, основатель нашего рода, умер, когда ему было сто два года, и в волосах его не было седины, – вспомнила она к месту. – Так, во всяком случае, рассказывала мне мать. А еще она рассказывала, как Тутор из простых писцов стал одним из приближенных фараона… забыла я, кто тогда правил, но это неважно. Во время похода на Куш (тогда тоже ходили на Куш войной) фараон диктовал повеления, а несколько писцов, среди которых был и мой предок, их записывали. Как известно, слова фараона всегда записывает несколько писцов, а не один. Потом они сличают свои записи и исправляют, если кто-то ошибся случайно и исказил смысл сказанного фараоном. Дело было возле шатра фараона. Вдруг налетел порыв сильного ветра и опрокинул все чернильницы. Тогда мой предок схватил нож, которым подрезают папирус, полоснул себя по руке и продолжил писать своей кровью, чтобы фараону не пришлось ждать, пока приготовят новые чернила! Фараон заметил это и сказал: «Вот достойнейший из писцов, достойнее которого нет, ибо исполняет он свой долг не жалея для этого ничего, даже крови своей». В тот же день Тутор стал главным над писцами, и это была всего лишь первая из ступеней, на которую он взошел благодаря своей смекалке и умению пользоваться случаем…

Слова Изис втекали в уши Савея приторно-сладкой патокой и отпечатывались в его душе, расшатывая те опоры, которые были там. Повосхищавшись немного достоинствами своего далекого предка, Изис начала рассказывать о другом своем предке, прапрадеде, потом перешла к деду, а от него – к отцу… Герои всех ее рассказов получали от фараона различные блага благодаря все тому же умению пользоваться случаем. Савей слушал с интересом и радостью, вызванной тем, что у них с Изис все стало совсем, как прежде. Или почти совсем, как прежде, но и это уже замечательно.

Мать Изис умела добиваться от своего мужа всего, чего ей хотелось. «Надо уметь переубеждать мужчин, – смеясь, говорила она дочери. – Подобно тому, как золотое или серебряное кольцо надо расплавить, чтобы сделать из него серьги или, скажем, кулон, так и сердце мужчины надо размягчить наслаждением, а потом уже переубеждать».

Изис хорошо запоминала все, что говорила мать, потому что мать была умна и понапрасну слов на ветер не бросала. Поучала к месту, советовала по делу, делилась тем, чем следовало делиться.

Вчера вечером Савей был суров и даже грозен (от этой его суровости у Изис сразу же сладко заныло внизу живота, а лоно начало истекать влагой). Сегодня же он смотрит на нее взглядом, исполненным любви, преданности и готовности выполнить любое ее желание. Занеси она сейчас над ним кинжал – он не подумает защищаться и даже не шелохнется, а улыбнется еще шире и скажет: «Убей меня, если хочешь убить! Даже смерть от твоей руки – наслаждение для меня!».

Убивать мужа Изис не собиралась – она, несмотря ни на что, любила его. Но вот направить его на истинный путь, путь, ведущий ко многим благам, она собиралась. Не получилось сделать сразу, так получится постепенно. Время перетирает в песок камни, а не только упрямство. Изис было жаль терять драгоценное время, ведь чем больше пройдет времени, тем больше военачальников соберется возле фараона, и тот, кто мог получить многое, будет вынужден довольствоваться немногим, но все равно еще долго будет у фараона великая нужда в военачальниках. Особенно в военачальниках из числа евреев, ведь еврей, вернувшийся на службу к фараону, втрое ценнее любого египтянина, ибо он проявил неверность, но образумился. Недаром же говорится, что нет вернее того, кто раскаялся и был прощен. Хотя бы потому, что на еще одно прощение ему уже не стоит надеяться…