«Прием белья от населения». Прочел, явился, но, увы, Сюда пришло по объявлению Все население Москвы. 2 Стоял я в заведенье прачечном. Часы бессмысленно текли. И наконец в бреду горячечном Меня оттуда унесли. 3 В тихий-тихий час вечерний, В час, когда во всех вигвамах По велению Могэса, Духа доброго Могэса, Миллионы лун блестящих Зажигаются неслышно, Шила старая Нокомис, Шила сто волшебных меток Для набедренных повязок, Шила сто тотемных знаков Для плащей из мягкой ткани. Сто ночей она трудилась. Белой ниткой, черной ниткой Метки узкие пришила. Кличет старая Нокомис, Кличет внука Гайавату: «Сто набедренных повязок, Сто плащей из мягкой ткани Отнеси, о Гайавата!» ……………………… К озаренной светом кассе, Дорогой квадратной кассе Сердцем рвался Гайавата, В длинной очереди стоя. И смущали злые духи, Искушали злые духи, Обольщали злые духи Терпеливого героя: «Уходи, о Гайавата! Ведь не всякое терпенье — Добродетель для мужчины!» Дева в белом одеянье Сто плащей из мягкой ткани, Сто набедренных повязок Приняла у Гайаваты И задумчиво сказала: «Сто рублей, о Гайавата». И заплакал Гайавата. 1956 «Грустит дымящийся окурок…»
Грустит дымящийся окурок, Познал он пепельницы плен И полон мыслей самых хмурых: «Всё в жизни прах, всё в мире тлен!» 1956 ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ
Птичье щебетание. Тиканье капели. Всходит утро раннее Первого апреля. В этот день улыбчивый Жить без шуток плохо. Если ты обидчивый, Вспыльчивый, забывчивый, Хмурый, неуживчивый, Берегись подвоха! 1956 СТАТУЯ ПОД ПОКРЫВАЛОМ
Подражание древним
Скульптор в волненье. Сейчас покрывало со статуи сбросят. Площадь народом полна. Люди открытия ждут. Что ж волноваться? Твой труд утвержден и одобрен. Он сквозь инстанции все благополучно прошел. 1956 КОЛЕЧКО
Потеряла девушка перстенек И ушла, печальная, с крылечка. А спустя тысячелетье паренек Откопал ее любимое колечко. Он и рад бы то колечко возвратить, Да не в силах… Время любит пошутить. 1956 СЛОЙ ПОЖАРА
Археологи, ликуя, Открывают этот слой: Храм, дворец и мастерскую Между пеплом и золой, Луки формы необычной, Сабель ржавые клинки И сохранности отличной Человечьи костяки. Слой набега, слой пожара — Он таит предсмертный крик, Ужас вражьего удара И безумие владык. Долгожданный суд потомков Слишком поздно настает. Перед нами средь обломков Жизни прерванный полет. 1956 ТОПОЛЬ
Как зелен, тополь молодой, Убор твоих ветвей. И я любуюсь чистотой И стройностью твоей. Но горек твой весенний сок, Горька твоя кора, И горек каждый твой листок С отливом серебра. Ты вынес холод зимних дней И бурю не одну, И даже горечью своей Приветствуешь весну. 1956 ХОДУЛИ
Несут меня ходули. Кричат ребята: «Слазь!» Боюсь, не упаду ли С ходулей Прямо в грязь. И сразу позабудут, Как важно я ходил. Но долго помнить будут, Куда я угодил. 1956 ГРАЧИ
О чем на закате в грачиной слободке Орут и горланят крикливые глотки? Грачи восклицают: — Ребята, беда! Задумало солнце уйти навсегда! Вот-вот горизонта коснется И к нам нипочем не вернется! Сгущается мрак, и во веки веков Нам больше нигде не найти червяков, И больше не будет в желудках грачиных Питательных, жирных и вкусных личинок! — Беде не поможешь, кричи не кричи, — Журят крикунов пожилые грачи. Возможно, что мы беспокоимся зря. За ночью обычно приходит заря! 1956 «Октябрь. На первый снег зимы…»
Октябрь. На первый снег зимы Летел последний лист осенний. Включив приемник, ждали мы Не новостей, а откровений. 1956 ВЕСЕННЯЯ СКАЗКА
Дружно Ударились Рыбы Об лед — И на реке Начался Ледоход. 1957 НА СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЕ С. МАРШАКА
Я взял размер четырнадцатистрочный И так хочу, чтоб каждая строка, Неся поэту мой привет заочный, Порадовала сердце Маршака. Поэзии посланник полномочный, Чья поступь так уверенно легка, Ваш мудрый стих, забавный, сильный, точный, Переживет века наверняка. Он крепко сбит и хорошо построен, Он не умрет, я за него спокоен. Но всей душой хочу, чтоб сам поэт, Взяв у стиха и силу и здоровье, Прожил на свете, окружен любовью, Еще хотя бы семь десятков лет. 1957 ПАЛАТКА
С. П. Толстову
Унылый брезентовый сверток Со связкой веревок истертых. Туда убралась без остатка Веселая наша палатка. Сложили ее деловито, В машину суем как попало. А сколько же в ней пережито И сколько в ней песен звучало! Грустя по степям и пустыням, Лежать ей на складе придется. Но мы ее снова раскинем, Как в песнях об этом поется. Все будет знакомым и новым, Как голос забытого друга, Под верным брезентовым кровом Палатки, натянутой туго. 1957 ГЛИНЯНЫЕ БОГИ
Из глины сделаны божки. Им от людей влетело. Обломок тела без башки Или башка без тела. Видать, в один прекрасный день, Не допросившись чуда, Их били все, кому не лень, Как бьют со зла посуду. 1957 ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ
Вот перекати-поле — Колючий пыльный шар. Он лихо скачет в поле, Хоть с виду сух и стар. Но этот бесшабашный Бродяга и чудак Бежит от пашни к пашне Совсем не просто так. Ведь в поле опустелом С утра и дотемна Он занят важным делом — Он сеет семена. 1957 ОПУШКА
Как будто все, что есть в бору, Собралось на опушке: Здесь и лучи, и тень в жару, И пение кукушки. Грибы находишь поутру, Несешь малину в кружке. Но не сидится мне на пне И не лежится на спине Средь света и простора. А что таится в тишине, А что творится в глубине, А что томится в полусне Таинственного бора? 1957 В САМОЛЕТЕ
Самозабвенно моторы пропели В черной, пронизанной звездами мгле. Высь прорезая, трудился пропеллер. Мирно фонарик мерцал на крыле. И, утомленные, в полудремоте, В кресла упав, мы летели вперед. Я вспоминал о ковре-самолете. Взято из сказок словцо «самолет». Чудилось мне: на свидание с милой Я тороплюсь на крылатом коне. С ревом свои «лошадиные силы» Гулкий мотор напрягал в вышине. В свете небесных прозрачнейших красок Утро входило в заоблачный мир. Будничный век совершившихся сказок. Сонный, влюбленный чудак-пассажир. 1957 МИР
Нет, слово МИР останется едва ли, Когда войны не будут люди знать. Ведь то, что раньше миром называли, Все станут просто жизнью называть. И только дети, знатоки былого, Играющие весело в войну, Набегавшись, припомнят это слово, С которым умирали в старину. 1957 ПРОПАВШИЕ ПТИЦЫ
Из Мориса Карема
Считало утро певчих птиц. Недосчиталось двух синиц. Пяти щеглов, шести скворцов. Ну, где ж они, в конце концов? Взлетели птицы в час ночной, Чтоб покружиться под Луной, Да так кружились, что Земли, Летя обратно, не нашли. Пускай падучая звезда Их на хвосте примчит сюда. Ведь так прекрасен ранний час, Когда поют они для нас! 1957 ДИКИЙ ГОЛУБЬ
СТИХИ 1958–1967 гг.
ПОРТРЕТ
Павлу Нилину
Блокада. Ночь. Забитое окно. Мигающих коптилок тусклый свет. Из мрака возникает полотно. Художник пишет женщины портрет. Она сидела, голову склоня, И думала в голодном полусне: «Вот я умру… А что-то от меня Останется на этом полотне». А он писал в мигании огня И думал: «На войне как на войне. Пусть я умру! Но что-то от меня Останется на этом полотне». 1958 ВЫШКИ
Когда вокруг тебя пустыня, Когда еще далек привал, В тебе рождается гордыня: Вот, дескать, где я побывал! И вдруг, как мудрую усмешку Людей, что до тебя прошли, То вышку, то простую вешку, Смутясь, увидишь ты вдали. 1958 ДИКИЙ ГОЛУБЬ
Близкое порою нас не тронет, А чужое кажется родным. Не поймешь, хохочет или стонет Дикий голубь голосом грудным. Чуть примолк и начинает снова И зовет меня в степную даль. И душа по-прежнему готова Все принять — и радость и печаль. Как предтеча музыки и речи, Речи, что не выльется в слова, Рвется голос страсти человечьей Из груди иного существа. Вот и сам певец. Степенный, кроткий. Кроток-кроток, а не приручен. Ходит он пружинистой походкой, В сложенные крылья облачен. Лучшая одежда — это крылья; Хорошо сидит, прочна, легка, Не боится ни дождя, ни пыли И уносит нас под облака. Вот сейчас расправит крылья голубь, И они послушно понесут Радужною грудью скрытый голос, Голосом наполненный сосуд. 1958, 1962 ПЕСОК
Боролось море со скалой Десятки тысяч лет. Скала исчезла с глаз долой, Скалы пропал и след. Пропасть пропал, да не вполне. Песок остался жив. Песок, отрезав путь волне, Загородил залив. И не могла понять волна, Ломая берега, Что нажила себе она Могучего врага. И не могла узнать скала, Утратив облик свой, Что и она свое взяла И что не кончен бой. 1958 ЧЕРЕПКИ
Виктору Бокову
Нет ничего прочней, Чем битая посуда. Что происходит с ней? С ней происходит чудо. Хрупка и коротка И стоит слишком мало Жизнь чашки и горшка И звонкого бокала. Зато у черепков, Осколков и обломков В запасе даль веков, Признание потомков. 1958 ПЯТАЯ НОГА
Один портной на свете жил, И, если верить слуху, Собаке ногу он пришил К передней части брюха. Собаку пятая нога Как будто подкосила, Собаке пятая нога Движенья тормозила. Портной подумал: «Я не прав! Но пусть увидит всякий, Что, ногу лишнюю убрав, Я жизнь верну собаке!» Увы, нога уже была Живою частью тела. Собака боли не снесла, Собака околела. Как видно, пятая нога, Пришитая искусно, Бывает тоже дорога, И это очень грустно! 1958 ЛЮБИТ — HE ЛЮБИТ
На ромашке гадать, Лепестки обрывать Я не стану. Прошли времена… Может, к сердцу прижать, Может, к черту послать, И не любит, и любит она. Все ответы цветка совершенно верны. Вот так нрав у моей у любимой жены! 1958 СПЯЩАЯ ЦАРЕВНА
Висела на стене картина. И для хозяина она Привычней стала, чем гардина, Чем люстра и сама стена. И те друзья, что навещали Из года в год его жилье, Ее совсем не замечали, Совсем не видели ее. Она, как спящая царевна В плену у злого колдовства, Забыта жизнью повседневной, Ждала чего-то, чуть жива. И может, ей хотелось крикнуть Хоть раз, обиды не тая: «Да как ты мог ко мне привыкнуть? Вглядись, ведь я — любовь твоя!» 1958 МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ — ИРАКЛИЮ АНДРОНИКОВУ
Я недостоин, может быть, Твоей любви. Не мне судить. Но ты пожертвовал мне годы Своих трудов, своей свободы И, верность истине храня, Так много сделал для меня. И вот, исполненный смущенья, В твой юбилей на торжество Явился я просить прощенья И снисхожденья твоего. Прости меня, что как попало Я жил, рассеян, бестолков, Что писем и черновиков Тебе оставил слишком мало. А Н.Ф.И.? Ты разгадал Мою таинственную повесть, Как я любил, за что страдал, А все меня смущает совесть, Что тайну эту, видит Бог, Я сам раскрыть тебе не мог. Ты проложил свой смелый след, Где для орлов дороги нет И дремлет гром над глубиною. Мне больно, что тому виною Был, к сожаленью, я один, И ты прополз над бездной ада Лишь потому, что я как надо Не подписал своих картин. Прости, что на твоем Кавказе Мои писательские связи Я столь бездумно утаил. А ты? Ты годы посвятил Тому, чтоб доказать научно Родство живое братских душ. А кто такой «великий муж»? Я б написал собственноручно Чаадаев это иль Барклай, Да поленился. Ай-ай-ай! Прости меня! 1958 ВРЕДНАЯ ПИЩА
Если будешь пить чуть свет Молоко с ватрушкой, Будешь ты и в двести лет Бодрою старушкой. — Убери скорее прочь Молоко с ватрушкой! Не хочу, — сказала дочь, — Делаться старушкой! 1958 ЖИТЬ-ЖИТЬ-ЛЮБИТЬ
«Жить-жить-любить! Жить-жить-любить!» — Звучит из черного куста. «Жить-жить-любить! Жить-жить-любить!» — Как эта песенка чиста. А где ж певец? «Жить-жить-любить!» Подходим ближе. Вот те раз! А он свое «жить-жить-любить!» Свистит и не боится нас. Чего бояться? Жить-любить! Любовь — и больше ничего! Но погляди — «жить-жить-любить!» — Кружит подружка близ него. Пускай кружит! «Жить-жить-любить!» — Он так искусством увлечен — «Жить-жить-любить! Жить-жить-любить!» — Что и ее не видит он! 1959 ЧУТЬ-ЧУТЬ
Чем дальше едешь по Сибири, Тем удивительней — в пути, В открывшемся огромном мире Свое, заветное найти. Родной язык, родные песни, Людей знакомые черты И на неведомом разъезде Родные травы и цветы. И влажный зной. И ветер свежий, И те же звезды в высоте, Березки те же, сосны те же, Ну, может быть, чуть-чуть не те. Чуть-чуть не так, чуть-чуть иначе За весь тысячеверстный путь. И вдруг поймешь, как много значит Вот это самое «чуть-чуть». 1959 «Как много стало молодежи!..»
Как много стало молодежи! Нет, это сам я старше стал. Ведь многих, будь я помоложе, Я б молодыми не считал. Нет, я поэт ненастоящий, Я все на свете упустил. О молодости уходящей И то в свой срок не погрустил. А как грустят по ней поэты Лет в двадцать или в двадцать пять! Теперь не про меня все это. Теперь мне нечего терять! Как много стало молодежи! День ото дня, день ото дня Мир делается все моложе И все новее для меня. 1959, 1970 СКАЗКА
Корнею Чуковскому
Недаром дети любят сказку. Ведь сказка тем и хороша, Что в ней счастливую развязку Уже предчувствует душа. И на любые испытанья Согласны храбрые сердца В нетерпеливом ожиданье Благополучного конца. 1959 СТРЕНОЖЕННЫЕ КОНИ
В нелепо-радостной погоне Прыжками, будто кенгуру, Бегут стреноженные кони И вьются гривы на ветру. Покажем, мол, что мы не клячи, Что наше место — на бегах. На четырех, мол, всякий скачет, А поскачи на трех ногах! 1959 БЛАГОПОЛУЧИЕ
Сошла земляника. Черника поспела. В лесу чистота и уют. А птицы чирикают только по делу, Но песен, увы, не поют. 1960 НОЧНЫЕ ГОЛОСА
Горит костер, и дремлет плоскодонка. И слышится всю ночь из-за реки, Как жалобно, взволнованно и тонко Свое болото хвалят кулики. 1960 «Когда линяют раки…»
Когда линяют раки, Они боятся драки: А вдруг в один присест Одетый голых съест? 1960 ТИШИНА
Глядится в воду сумрак бора. Торжественно встает луна. И слышу я сквозь шум мотора: «Смотри, какая тишина!» 1960 «А что касается зеркал…»
А что касается зеркал, Не в них я верности искал. Не нам, а этой вот минуте Они верны. И все равно Они не отражают сути Того, что в них отражено. 1960 ЕЛЬ
Деревья все зазеленели. Почти все птицы прилетели. Все обновиться норовит. А у колючей темной ели Все тот же хмурый зимний вид. Вся теплота, вся сила света Ей, недоверчивой, нужна. И, мягкой хвоей приодета, Свою весну в расцвете лета Смущенно празднует она. 1961 ФАНТАСТАМ
Одуматься фантастам не пора ли? Грядущее фантасты обобрали. Теперь они за прошлое взялись. История, фантастов берегись! 1961 АТОМНАЯ СТАНЦИЯ
Широкой просеки пустырь. Не дрогнут синих сосен иглы. Тиха, бела, как монастырь, Обитель атома возникла, В ее таинственных стенах, В ее молчании заклятом Святою жизнью, как монах, Живет затворник — грозный атом. Здесь, адской силой наделен, Но адской воле не послушен, Земным трудом спасает он Свою космическую душу. Он гонит ток в село и в цех, И на железную дорогу, Свой страшный первородный грех Замаливая понемногу. 1961 В РАЗЛУКЕ
Ну, как я без тебя живу? Грущу во сне и наяву. А как наш город? С каждым днем Красивых женщин больше в нем. 1961 ЭХО
— Дом пустой? — Нет, эхом полон дом! — Девочка смеется. — А потом? И ответ веселый, но зловещий: — А потом его съедают вещи! 1961 ЛЫЖНЫЙ СЛЕД
И снова лыжная стезя, Как рельсы, врезанные в снег. Отталкиваясь и скользя, Бегу, не отстаю от всех. Пусть мой последний лыжный след Растаял столько лет назад, Но память детства шепчет: «Нет, Он здесь. Дела идут на лад». Мне детство вдруг возвращено. Оно, ликуя, движет мной, Как будто вовсе не оно Осталось где-то за войной. 1961 ГОРЕСТНАЯ ЗАМЕТА
Стареем мы… Любая чепуха Для нас важней хорошего стиха. 1962
