Помоги проекту - поделись книгой:
— Показания, — шепчет он, — показаньица… Вот та-а-акие плюшки у грунта.
Кажется, мы набрели на косяк. Капитан волнуется:
— Раньше налим всегда так выглядел.
Люди, измученные ожиданием, собираются на мостике. Здесь и технолог, и радионавигатор, и даже доктор. Ждут. Тралмейстер хлопочет на палубе. Корма ныряет в космах тумана. Скоро в темном провале слипа показывается трал. Ни одного хвоста! Рыба, видимо, приподнята над грунтом и взять ее невозможно. Опять ничего. Уже в который раз. И кажется, ничего больше не будет. Никогда.
Мы снова спускаем трал. А что еще делать?
Капитан стоит у открытого окна. Длинное сухое лицо с выгоревшими бровями, зубы плотно сжаты, брови сдвинуты к переносице — совершенно страдальческое лицо. Он похож сейчас на крестьянина, замученного недоимками.
— Какая глубина?
— Сто семьдесят.
— Выйдете на двести и ложитесь на ост. Я пойду проглочу чаю.
Через четверть часа он снова появляется в рубке.
— Сколько у нас на курсе?
— Девяносто.
— Возьми десять вправо.
Капитан сидит в окружении самописцев и полыхающих зеленым огнем экранов, попыхивает сигаретой и как заклинание повторяет все те же, осточертевшие мне команды: «Десять влево. Пять вправо. Еще вправо возьми. Доворачивай, доворачивай. Так держать».
А тут еще туман, густой, сырой, теплый — прямо баня. В радиусе трех миль полсотни кораблей. Локаторы молотят круглые сутки. Они раскалились, хоть блины на них пеки.
— В таком молоке с ума можно сойти, — говорит штурман. Он трет усталые глаза, веки его воспалены. — Насмотришься в эти дырки (жест в сторону приборов), будешь как слепой котенок.
Он снова приникает к тубусу локатора и вдруг начинает ругаться:
— Куда он прет? Тоже мне джигит!
Штурман хватает микрофон.
— «Витебск», это вы пересекаете наш курс в трех кабельтовых? Вы же нас утопите! Возьмите вправо и разойдемся левыми бортами.
Пока мы расходимся с «Витебском», на курсе оказывается еще одно судно. Этого мы не можем дозваться: иностранец. Он быстро приближается, входит в мертвую зону локатора, и мы теряем его из виду. Звенит машинный телеграф. Сбавляем ход. Иностранец выныривает из тумана.
— Право руля!
Я перекладываю руль. Чужой траулер проскальзывает у нас с левого борта. Мы успеваем только заметить надпись на черном борту «Santa Amalia», высокую, в ржавых потеках рубку, ряды красно-белых бочек на корме и смуглые лица моряков. Они прямо висят на борту.
— У-у, — цедит штурман сквозь зубы, — испортил песню, дурак. Сломал все траление.
В рубке появляется радист.
— Надо подписать заявку, капитан. «Уржум» сейчас уходит…
Капитан пробегает бумагу глазами.
— Зачем столько чеснока? Двадцать девять долларов — это дорого. Да и луку надо меньше. А свеклы почему-то всего мешок.
— Так решил шеф-повар.
— А борщ он из чего собирается варить, ваш шеф?
Капитан стоит посреди рубки, задумавшись, рассеянно поглаживая компас. В сумерках черты его лица обостряются, он выглядит сейчас плоскогрудым, еще более высоким и худым, чем обычно, и совсем старым.
Радист уходит.
— Пора уже, — капитан поворачивается к штурману. — Давай потрясем мешок.
Поднимаем. Трясем. Радоваться нечему — полтонны. Немного скумбрии, немного камбалы, остальное — скаты и акулы.
Наступает утро. Лица у всех серые. Досада, горечь табака во рту и такая усталость, словно мы ворочали каменья.
Тралмейстер смотрит на полупустой мешок.
— Э, — говорит он с ленивой злостью, — разве это рыбалка. Так, чешуя…
И я уже не верю, что в океане есть рыба. Но все начинается сначала: трал летит за борт.
Вот уже какую ночь подряд я вижу чей-то СРТ. Он пересекает в тумане наш курс, и мы никак не можем его докричаться. А еще думается, то ли во сне, то ли наяву, сразу после пробуждения: хорошо, если бы ловилась треска, крупная и ровная, и были бы у нас филейные машины, и мы ежедневно выпускали бы по пять тонн филе.
Впервые я увидел его за день до отхода. В ожидании катера он задумчиво бродил по причалу, поглядывая на рейд, где стояла «Монголия».
На нем был новенький китель со всеми знаками отличия и форменная фуражка, налезавшая на глаза. Небольшого роста, худенький, он держался с подчеркнутым достоинством. Или старался так держаться. Но все равно что-то мальчишеское было в его хрупкой фигуре, в выражении серо-голубых глаз, в робкой стыдливой улыбке. Что-то мальчишеское и вместе с тем глубоко серьезное, какая-то недетская озабоченность. Время от времени он приподнимал козырек фуражки, а затем снова утопал в ней. В руках он держал кипу перевязанных бечевкой лоций и рулон навигационных карт — предмет постоянных забот третьего штурмана.
Собираясь в Атлантику, я, конечно, меньше всего надеялся увидеть бородатых детин с трубками в зубах, просоленных океанскими штормами. Но Вася Черемухин, наш третий штурман, меня поразил. Очень уж он не вязался с моими представлениями о рыбаках: двигался неторопливо, говорил мягким ровным тоном и был вежлив, как библиотекарь.
Ночью на траверзе Исландии, где нас прихватывает десятибалльный шторм, Вася заступает на вахту. Он появляется в рубке в тот момент, когда она, дико накренившись, вдруг взлетает к небу.
— Ого, — с тихим удивлением произносит штурман и хватается за колонку управления. Я не слышу привычных чертыханий. Вася мягко улыбается.
— Возьми на волну, — говорит он. — Пусть ребята поспят.
Вот эта мягкая улыбка — обычная его реакция на свои и чужие промахи, на брюзжание капитана и подначки друзей.
В рубку перед сном заглядывает радист. Он в майке, потягивается, чешет грудь, зевает.
— Что, Василий, опять ночью будешь гудеть?
Вася тихо улыбается. Да, он опять будет гудеть: «Простите за беспокойство».
— Принести тебе ваты для ушей? — ласково спрашивает он радиста.
Третий штурман ровен и невозмутим во всех ситуациях — свидетельство раннего опыта. Он не вышел из комсомольского возраста, но плавает уже десять лет. Обычная, впрочем, судьба. Скупое на радости послевоенное детство. Деревня. Ежедневные походы в школу: восемь километров туда, восемь — обратно. Рыбопромышленный техникум. Ночами подрабатывал а портовом складе, разливал по бочкам жиры. Зато утром он мог принести в общежитие бутылку подсолнечного масла. Ребята жарили картошку. Он и сейчас помнит, как это было вкусно. После техникума, уже со штурманским дипломом на руках, Вася Черемухин два года плавал матросом — зарабатывал плавательный ценз.
Ходил на зверобойных шхунах, бил тюленей. Теперь третий штурман на большом морозильном траулере.
Он одинаково уверенно чувствует себя и в рубке, и на палубе. Шкерочным ножом Вася орудует как виртуоз. На него приятно смотреть, когда он стоит за рыбоделом. Я сказал ему об этом.
Он смутился:
— Да ну, пустяки…
Позже я узнал, что, еще плавая матросом на посольных траулерах, Черемухин шкерил по семнадцать рыбин в минуту. Больше всех в Архангельском траловом флоте.
После вахты он читает на английском языке лоцию африканского побережья, готовится к сессии в высшей мореходке.
Вася Черемухин — представитель нового поколения штурманов.
Эти ребята образованы и владеют электронной аппаратурой с такой же легкостью, как и шкерочным ножом. Они чувствуют себя в океане хозяевами, потому что знают стихию и свои корабли. Не зычный голос и борода, а знания — высшая их профессиональная доблесть.
Утро.
Пьешь чай, поднимаешься по внутреннему трапу, открываешь дверь в рубку. На горизонте, за густой пеленой дождя, размытые силуэты промысловых судов. Впереди по курсу два траулера, какой-то СРТ, справа наперерез бежит иностранец.
День.
Густая синева воды, блеск солнца, и снова — корабли, корабли, корабли… Большие и маленькие, наши и чужие, слева и справа, по курсу и за кормой.
Ночь.
Ни неба, ни воды — только огни.
Океан словно нашпигован промысловыми судами. Он заметно уменьшился в размерах, сжался. И мили как будто стали короче. Маленький, домашний океан. «С большими расстояниями покончено», — решительно заявил один современный поэт.
Еще в прошлом веке американские моряки запросто называли Атлантику «лужей». Непочтительное, конечно, прозвище, но все-таки и оно хранит память об океане. А что стало с Атлантикой теперь? Эфир стонет от визга раций, навигационные карты пестрят предупреждениями: «Путь следования подводных лодок…», «Осторожно! Район невзорвавшихся мин». Там свалка взрывчатых веществ, там дрейфует какая-то опасная штука, здесь район артстрельб.
Сотни траулеров скребут дно Атлантики тралами, угольщики чистят топки прямо на банках, танкеры промывают танки в открытом море, кто-то продолжает набивать контейнеры радиоактивными отходами и продолжает топить их…
Не с одними, выходит, расстояниями покончено.
Иностранцы часто проходили совсем близко: пестро расписанные трубы, выкрашенные охрой рубки, иногда на мостике — женщина с ребенком. Семейный, должно быть, траулер. Едва успеешь прочесть порт приписки и тут же забываешь — какие-то маленькие городки, а названия иностранцы носили пышные, длинные.
Туман. С левого борта параллельным курсом идет судно. Молчит, значит иностранец. Он, похоже, заканчивает выбирать трал. Развернулся — и неожиданно пропадает с экрана локатора. Старпом с проклятиями мечется по левому крылу мостика.
— Лево на борт!
Из тумана прямо на нас лезет чужой траулер. Он быстро приближается, нависает над нами. В рубке темнеет. Миг тишины, оцепенение, потом — удар, скрежет… Иностранец отваливает. Его ржавый, в потеках борт кажется сейчас неправдоподобно длинным. Из шпигатов хлещет грязная вода.
— Поцеловались, — роняет капитан.
— Да, приложился, — подхватывает старпом. — Завалил, подлец, фальшборт до пятого шпангоута.
Будет мне о чем рассказать на берегу: столкновение в океане.
После вахты я встречаю Федю Улыбина.
— Что у вас там наверху? — спрашивает он. — Говорят, чуть не столкнулись.
Было уже темно, с юго-запада рвало теплым сильным ветром, а вчерашний кораблик снова прошел рядом, ныряя в волнах, словно кто-то размахивал фонарем среди мрака.
Когда он сияющим полднем неожиданно появился у нас на курсе, мы приняли его за буй. Таким он казался маленьким. У него был очень хороший ход, крохотная рубка и непропорционально высокая мачта. На рее сидели двое парней в парусиновые кепочках, один был в куртке из красно-черной шотландки, другой — в оранжевом прорезиненном жилете. Над ними с трубкой в зубах стоял еще один.
Кораблик лихо пенил воду, на крыше рубки вертелась антенна локатора, за кормой на коротком буксире болталась лодчонка. Они с шиком развернулись у нас под носом и скрылись из глаз. Правда, некоторое время я еще видел мачту над волнами и три темных фигуры на ней.
Кораблик назывался «Barracuda». Он рыскал по всей банке, видимо, искал тунцов или другую крупную рыбу. Это были свободные художники моря.
В самом деле, что может быть лучше, чем ярким солнечным днем при свежем юго-западном ветре лететь над волнами, сидя на рее.
Мы набили трюмы, пришли к плавбазе, разгрузились. Я написал письма, передал их на базу. Завтра она снимается с якоря и уходит в Калининград.
Снова мостик, снова вахта.
— «Гурьевск», ответьте 32-му.
— Слышу вас, 32-й, слышу. Мы уже говорили, что лежим на зюйде в двух милях от базы.
И вдруг вспоминаешь, что прошло полтора месяца, а впереди еще три, и «Гурьевск» был первым кораблем, который мы услышали на промысле. И кажется, так будет всегда. Включишь станцию через два или три месяца и снова услышишь «Гурьевск», хрипловатый голос его капитана.
Третий день болят зубы, третий день я занят только ими и ничего не замечаю вокруг. «Корни, видать, воспалились», — сказал расстрига-доктор. Дал упаковку анальгина — и все лечение. Таблетки давно кончились. Ни на минуту не затихающая тупая боль. Мир для меня теперь ограничен: состояние сознания, которое в науке о неврозах называется «сумеречным». Я прислушиваюсь только к боли.
«Ученый Смельфунгус проехал от Булони до Парижа, из Парижа в Рим и так далее; но он отправился путешествовать со сплином и желтухой, и все, мимо чего он ни проезжал, казалось ему бесцветным или безобразным. Он написал отчет о своей поездке, но то был лишь отчет о его дрянном самочувствии».
Вахта. Тяжелеют веки, голова налита свинцом.
— 235-й, какими глубинками ходите? Ответьте 201-му.
Бодрячок, хлопотун! Меня охватывает бешенство против этого неугомонного 201-го. Вот опять вылез:
Поделиться книгой: