Дорога в никуда. Книга первая

– Ну, так считайте, что и власти, приславший вас сюда, тоже нет!..

Тихон Никитич по пути мучительно думал, что и как сказать коммунарам, чтобы они обязательно, добровольно выдали оружие, толком так ничего и не надумал. Получилось, как получилось, но впечатление его слова произвели. Коммунары стояли как оглушённые. Они не могли не понимать, что это конец всему тому, чем они жили последние полгода, ради чего приехали сюда за тысячи вёрст, во что вложили столько сил…

– Мы не хотим применять насильственным мер, не хотим кровопролития, – вновь заговорил атаман. – Вы русские люди, и мы русские люди. Потому давайте разойдёмся по хорошему. Сдайте оружие и вы свободны. А то, что скоро во всей России восстановится законная власть и порядок, можете не сомневаться.

Хоть и предчувствовали коммунары нечто подобное, но оказались не готовы к тому, что это произойдёт вот так, вдруг. Вроде всего полчаса назад завтракали, собирались на прополку, и вот те на, крутой поворот судьбы.

– Хорошо, мы сдадим оружие, но дайте нам дождаться созревания урожая, собрать его, – пытался «торговаться» Грибунин. В толпе коммунаров нарастал ропот:

– Это что ж за порядки такие… горб тут гнули, а теперь всё брось и иди куда хошь!?

– Поймите, господа, это требование новой власти, Сибирского Временного правительства, мы всего лишь исполнители, все жалобы в Омск, – уклончиво ответил атаман и слез с коня. – Показывайте, где хранится ваше оружие. – Вслед за атаманом спешиваются ещё несколько казаков.

– Что ж не показать, сейчас принесём. – Грибунин с посеревшим лицом оборачивается к коммунарам. – У кого что есть, несите сюда… Лид, мою берданку тоже тащи, – нервно кусая губы обратился к жене, стоящей тут же, в обличье сестры милосердия в белой косынке с красным крестом.

Коммунары приносят и бросают перед казаками несколько охотничьих ружей и однозарядных берданок.

– Как, это всё?! – атаман вновь наливается нездоровой краснотой, рядом стоящие казаки с усмешками перешёптываются. – По нашим сведениям у вас имеются боевые винтовки, патроны, а также пулемёт. За укрывательство боевого оружия будете отвечать по законам военного времени! – кричит, уже едва владея собой, атаман.

– Хотите верьте, хотите нет… больше у нас ничего нет! – слова по-прежнему давались Грибунину с трудом.

– Обыскать лагерь… людей оттеснить в сторону… всё вывернуть наизнанку, но найти оружие! Боюсь, господин председатель, если мы всё-таки найдём оружие, вас ждут большие неприятности!

Тихон Никитич, конечно, видел, что его пытаются обмануть и злился. Неужели этот председатель не понимает, что он ему предлагает своего рода полюбовный договор – они разоружаются, а он их за это отпускает, всех, в том числе и коммунистов? Отпускает, да ещё позволяет взять с собой имущество, не понимает, что он сам идёт на немалый риск?…

Конные казаки оттеснили в сторону толпу и взяли карабины на изготовку, а спешившиеся принялись шарить по палаткам.

– Не трогайте, там лекарства, – Лидия вырвалась из толпы и побежала к санитарной палатке.

– Иван, возьми двух человек, проверь этот лазарет, – кивнул атаман Решетникову, зная его тактичность и обходительность в обращении с женщинами.

Когда Иван с казаками подошёл к медпункту, Лидия уже стояла у входа и решительно преграждала путь. Иван приложил руку к фуражке и с улыбкой смерил взглядом нахохлившуюся, словно цыплёнок перед дракой, маленькую женщину. В ее взгляде что-то неуловимо напоминает взгляд Полины, то же упрямство, хотя внешне ничего общего.

– Прошу вас, сударыня, не мешать. Мы всё равно обыщем вашу палатку.

– Вы не имеете права, это лазарет! – пытается воспротивиться Лидия, но молодой сотник, вежливо и мягко оттесняет ее, и казаки проходят внутрь…

В палатках всё перевернули вверх дном, из вспоротых шашками матрацев и подушек летит пух…

– Что это за знак то такой? – рябой казак с удивлением рассматривает клеймо на простынях из перевернутой постели.

Находится вахмистр, когда-то служивший в Лейб-Гвардии казачьем полку в Петербурге на вещевом складе, часто возивший бельё в стирку и повидавший в тех прачечных едва ли не все постельное белье из тамошних казённых учреждений.

– Да это ж печать самого Смольного института, где самые благородные барышни со всей России обучались. Так оне, получается, не только здеся землю царскую заграбастали, но и полпитера грабанули, прежде чем сюды приехать. Вона и на тарелках у них вензеля царские…

После такого рода объяснений казаки ещё пуще рассвирепели, да не от того, что за барышень обидно стало, а потому что рабочие и их семьи возжелали:

– Ишь, сами-то, фабричные, мастеровщина, а на чём спали!.. Как баре, жить захотели!..

Казаки уже не столько искали оружие, сколько крушили и ломали всё под ряд. В клубной палатке им под горячую руку подвернулось пианино. Издавая жалостные звуки, инструмент был тут же разбит, изрублен.

– … Гуси залётные, песни тут свои варнацкие пели! Всё, не будет вам больше никакой музыки на нашей земле!

Атаман был вынужден употребить власть, чтобы утихомирить, всё более входивших в раж разрушения станичников. Все попытки коммунаров прорваться к своим палаткам и спасти имущество пресекались конным оцеплением:

– А ну, не балуй… осади назад… стрелять будем!

Иван скомкал обыск большой санитарной палатки, ограничившись внешним осмотром сундуков с перевязочным материалом и коробок с медикаментами. Поднять доски, служащие полом и осмотреть землю под ними, он не догадался и не успел – атаман звал его для наведения порядка в сотне…

Оружие так и не нашли. Тихон Никитич, поразмыслив, решил, что может быть это даже и неплохо, так как позволяло обосновать то, что никто из коммунаров даже не арестован. Оружия нет, сопротивления не оказали – за что арестовывать?

Всё закончили в один день – будто и не было коммуны. Люди, которые ещё вчера только и думали о коллективном труде, сегодня с жаром делили меж собой лошадей, скот, инвентарь, продукты… прикидывали, кому куда податься. Ни у кого даже не возникло мысли ехать куда-то всем вместе – понимали, надо распределиться по деревням, и не только потому, что так приказал станичный атаман, просто никакая деревня сразу такую прорву людей не примет и не прокормит. Ужинали уже не все вместе, а отдельно семьями, или складывая полученные при дележе продукты нескольких семей. И уже никому не было дела, ни до зеленевших колосьев пшеницы, ни до ждущих обычного полива капусты, моркови и прочей огородной зелени. А жаркое июльское солнце на всё это взирало с обычным равнодушием, делая свою работу, щедро оделяя теплом землю и всё на ней произрастающее, людей, чья муравьиная возня с такой глобальной высоты кажется мелкой и пустой.

25

Атаман Фокин сделал всё, чтобы разгон коммуны прошёл относительно мирно и безболезненно для коммунаров. Хоть некоторые старики, члены станичного Сбора, высказывались весьма недвусмысленно – обобрать коммунаров, он сделал по-своему, чтобы большая часть имущества была не реквизирована, а разделена между самими питерцами. Артельную кассу тоже не изъяли и она осталась в руках у Грибунина. Потом он некоторое количество денег раздал теперь уже бывшим коммунарам для первоочередного обустройства на новых местах, но большую часть придержал, и они хранились зашитыми в пояс его жены. Грибунины купили пустующую избу на окраине деревни Снегирево. Здесь Василий наладил токарный станок с ножным приводом, доставшийся ему при дележе имущества коммуны. Пришлось вспоминать молодость, когда именно на токарном станке его учил работать отец Лидии. Несмотря на озвученную атаманом Фокиным квоту «не более десяти семейств в деревне», в Снегирево осело значительно больше семей, в основном коммунистов. Главы семей собирались по вечерам у Грибуниных, где, в конце концов, и порешили открыть артельную мастерскую по ремонту сельскохозяйственного инвентаря.

Из России же доходили противоречивые слухи, но одно было ясно – везде идёт война, на Дону, на Волге, Урале… Но кто берет верх – совершенно непонятно. Казаки, те в один голос утверждали, что большевики доживают последние дни, хвастали успехами своих добровольческих казачьих отрядов, которые вместе с оренбуржцами, под командованием есаула Анненкова на Урале бьют красных в хвост и в гриву. Но коммунары, поселившиеся в Зыряновске и общавшиеся с тамошними подпольщиками и рудничными рабочими, имели и иные сведения, что в центральной России советская власть стоит крепко, формируется огромная рабоче-крестьянская Красная Армия, вместо красногвардейских отрядов, и что скоро она перейдёт в контрнаступление и придёт в Сибирь. Когда свергали большевиков, новоселы в основном держали равнодушный нейтралитет, однако после того, как поползли слухи о грядущей мобилизации в белую армию, они заволновались и стали выражать сомнение в законности Временного Сибирского правительства. Тем не менее, даже встречаясь на «узкой дорожке», где-нибудь на базаре, или на мельнице в очереди на помол, казаки и новосёлы старались не доводить дело до серьёзных столкновений. Пусть там, в «Рассее» дерутся, бьются, здесь на отшибе многим хотелось просто отсидеться, дождаться, что всё и без них, само-собой устроится в их пользу. Оказавшись в роли затерянных островков в море, в основном, нейтрально настроенных крестьян, коммунары тоже вынужденно приняли эту доминирующую в Бухтарминском крае «философию» – переждать, благо хлеба и прочих съестных продуктов здесь производилось достаточно. Тем более, идущая где-то там, далеко война почти никак не ощущалась.

Стараясь определить истину, Грибунин пытался сравнивать известия исходящие изо всех доступных источников. Ему нужна была эта истина, чтобы планировать свои дальнейшие действия, поведение. Ведь припрятанных артельных денег хватало, чтобы и в случае победы «белых» всей его семье устроиться весьма неплохо. И эту мысль Василию, как запасной вариант, внушила Лидия. Вот только ошибиться тут никак нельзя. Если была бы полная уверенность, что победят большевики. Но, проехав по России в эшелоне, затем посмотрев, что представляет из себя советская власть в Семипалатинске и Усть-Каменогорске, и то с какой лёгкостью ее свергли… всё это серьезно поколебало веру Грибунина в окончательную победу большевиков. А вдруг белые, буржуи, казаки и прочие верх возьмут? Тогда совсем другой расклад, тогда необходимо бежать, выправить новые документы, затеряться в каком-нибудь захолустье. А потом уже объявиться хозяином, купить хороший дом, землю, нанять батраков, или даже приобрести какой-нибудь мелкий заводишко, денег должно хватить, деньги то николаевские, эти в белой России ценности не потеряют.

Отправив в Усть-Каменогорск донесение о разгоне коммуны, Тихон Никитич, тем не менее, не вздохнул свободнее. Из штаба отдела приходили все новые телеграммы с приказами, в одной из них, предписывалось подать списки всех проживающих в станице и казачьих поселках офицеров до сорока двух лет включительно. Вне всяких сомнений, назревала мобилизация офицеров. Так же постоянно напоминали, что мобилизация казаков-срочников в станицах Бухтарминской линии идёт слишком медленно, и что от станиц и посёлков приходит значительно меньше казаков, чем значится в старых отдельских списках.

В Усть-Бухтарме продолжались вроде бы обычные хлопоты по подготовке и отправке призывников. Но это был совсем не тот прежний призыв, когда молодых казаков отправляли в Зайсан, или Омск. Ходили слухи, что призванных сразу погонят на тюменский фронт, воевать с красными. Тут еще над всем 3-м отделом во второй половине июля возникла угроза вторжения красных совсем с неожиданной стороны, с юга, из Семиречья.

Ещё в конце июня комитет спасения северного Семиречья направил в Семипалатинск и Омск телеграмму: «В Верненском уезде красными совершенно уничтожены станицы, Малая, Большая, Каскелен, Тостак. Большая часть казачьего населения без различия пола и возраста вырезана большевиками. Беженцы расстреливаются на дорогах. По декрету Облсовета казаки лишены звания, земли и общественных прав… Просим прислать из Семипалатинска в Сергиопольский уезд войска, а также оружие и патроны. Иначе своими силами отряды Комитета спасения не сдержат натиска красных и будут вынуждены отступать на территорию Сибирского казачьего войска…». С весны восемнадцатого года из Семиречья в Сибирь шёл поток беженцев спасавшихся от красного террора, который в Семиречье, особенно против тамошних казаков, был куда как более жесток, чем в Сибири. Семиреченское казачье войско, самое маленькое изо всех казачьих войск России, не могло оказать должного сопротивления куда более многочисленным красным войскам, пришедшим из Туркестана и молило о помощи своих братьев, сибирских казаков. Помощь семирекам санкционировал и состоявшийся в июле в Омске четвертый войсковой круг, на одном из заседаний которого выступили казаки-беженцы из Семиречья. Именно на юг, в Семиречье и должны были направляться из Семипалатинске подразделения, составленные из только что призванных казаков 3-го отдела. Но они ещё не были ни должным образом сформированы, ни вооружены, к тому же состояли из необстрелянных новобранцев. Крайние, ближайшие к Семиречью станицы 3-го отдела: Алтайская, Буконская и Кокпектинская заволновались больше всех, телеграфируя в Усть-Каменогорск об опасности красного вторжения с юга. Делегаты 4-го войскового круга решили рекомендовать атаману 3-го отдела провести всеобщую мобилизацию во всех верхнеиртышских станицах и посёлках.

Пост атамана 3-го отдела, в отличие от 1-го и 2-го как раз в середине июля занял не новый человек в чине полковника или войскового старшины, а прежний ещё царских времен атаман, генерал-майор Веденин. Уже немало лет возглавляя отдел, он знал положение дел в станицах расположенных в горах Бухтарминского края и потому объявлять огульную мобилизацию не стал – понимал, что она может сорваться. Он туда телеграфировал о положение в южных окраинах отдела и запросил, есть ли возможность провести мобилизацию, или хотя бы собрать по сотне в каждой станице из казаков 2-й и 3-й очереди, чтобы отправить в станицу Кокпектинскую, самую близкую к Сергиополю, самой северной станицы Семиреченского казачьего войска…

На этот раз Тихон Никитич не стал объявлять общий сход. Ограничился совещанием членов станичного Сбора.

– Ну, так как господа старики, что будем отвечать на телеграмму атамана отдела? – как всегда он сначала выслушивал мнения членов Сбора.

– Надо немедля объявить мобилизацию, мы можем из казаков второй и третьей очереди сформировать самое малое две сотни, а наши поселки вместе ещё одну, и офицеры свободные у нас имеются, – первым встал Щербаков и произнося свои последние слова с сарказмом посмотрел на атамана, дескать, нечего зятька прятать…

Сам Егор Иванович особый «вес» приобрел после октября 17-го, когда все старые гражданские власти были упразднены, и начальник бухтарминской волости фактически сбежал. Именно его на время обязали выполнять функции волостного. Потом, когда наступило фактическое двоевластие в Усть-Каменогорске, а в уезде вообще чуть не безвластие, возникла необходимость в организации самоохраной сотни, которая была призвана выполнять и полицейские функции в волости. Как-то само-собой ее тоже возглавил Щербаков. И вот сейчас он всё чаще выступал в оппозиции к атаману, считая его чрезмерно осторожным и либеральным.

На свадьбе Ивана и Полины Щербаков сидел в числе почётных гостей. Во время танцев, он увидел, что его старшая дочь Даша танцует с Володей Фокиным, атаманским сыном. Сначала он этому не придал особого значения, но и после того, как «вальсирование» закончилось и продолжилась пляска, Даша и Володя долго стояли рядом, о чем-то разговаривая. В тот вечер, дочь пришла домой поздно, значительно позже родителей и младших братьев. На естественный вопрос отца она явно соврала, сказав, что засиделась с подругами. Егор Иванович поругал дочь для острастки, но не стал говорить, что догадывается с какими «подругами» она гуляла по вечерней станице. Нет, с таким кавалером он за дочь не опасался. За честность и порядочность всех Фокиных он и сам мог поручиться, а с Тихоном Никитичем ругался, потому что считал его не совсем подходящим атаманом для такого тревожного времени. Да, атаман умел лавировать, хитрить и приспосабливаться, но это хорошо для мирного времени, а тут фактически уже началась гражданская война и нужно мыслить совсем по-другому. Вот и сейчас, он не сомневался, что семирекам необходимо оказать срочную помощь.

Тихон Никитич понял намёк Щербакова, но никак не отреагировал, ожидая что скажут остальные член Сбора. Предложение Щербакова вызвало недовольство многих стариков, не желавших отправлять своих сыновей и прочих родственников из станицы в такое смутное время. Общее мнение как раз и выразил один из них:

– Помочь, это конечно можно, ну а вдруг как эти наши две сотни уедут под Сергиополь, а на нас самих какие-нибудь варнаки с гор навалятся, или новосёлы забузят… что тогда а? Мы же уже отдали первоочередных в Семипалатинск. Пущай там их скорее в готовность приводят и посылают против красных в Семиречье. Опять же, ежели как ты Егор Иваныч советуешь, две сотни отмобилизовать и отправить, оне ж потом нескоро уж воротятся, а у нас тут уборочная через месяц начнется. Что ж снова половину хлебов неубранными, под снег оставить? И опять же, понимать надо, 2-й и 3-й очереди казаки все семейные, оне и так сколько баб своих не видали за войну-то, и что же опять их отрывать от хозяйства, от семей? А может там и опасность не такая уж и страшная, может кокпектинцы с семиреками и сами управятся, да и первоочередники из Семипалатинска должны подойти. Не, так отдельскому атаману и отстучи Никитич, дескать не могем, кругом варначья много бродит, а станица наша по всему краю тут опора войска, ежели ее ослабим, вся линия треснуть может. Ну, ты сам лучше знаешь, как телеграммы то сочинять.

– Какое варначье, какой хлеб!? Вы хоть читали, что в газете писали, что они в Семиречье творили. Не поможем, их разобьют, а потом и сюда придут, и весь хлеб ихней будет и бабы наши тоже, – Щербаков потрясал июньским номером начавшего выходить в Омске войскового еженедельника «Иртыш». В газете опубликовали рассказ казака-беженца из Семиречья. Несколько экземпляров еженедельника привёз с собой делегат, избранный на 4-й войсковой круг, тот самый родственник атамана Черемшанского посёлка Архипова.

– От нас до Сергиополя даже по прямой почти двести вёрст, а если по дороге то это ещё крюк вёрст семьдесят, через Буконскую и Кокпектинскую станицы. Пока их пройдут, из Семипалатинска так или иначе по ним ударят, – рассудительно поддержал выступавшего против Щербакова старика станичный писарь, в свое время прослуживший срочную писарем при шатбе 3-го полка, где и научился «читать» карту и высчитывать по ней расстояние.

Щербаков снова рванулся что-то возразить, но Тихон Никитич остановил его:

– Погодь Егор Иваныч, ты и так больше всех наговорил, пусть лучше Прокофий Савельич своё слово скажет.

Заведующий высшим станичным училищем дарованным ему обществом казачьим званием и избранием в члены станичного Сбора очень дорожил. За двадцать лет жизни в станицы, он стал ее неотъемлемой частью. Ярый монархист по убеждениям, он очень тяжело переживал всё происходящее в стране.

– Мое мнение, господа старики, не спешить. Если даже атаман отдела не приказывает нам, а лишь спрашивает имеем ли мы возможность провести мобилизацию, значит положение не такое уж тяжёлое и время терпит. К тому же действительно, через месяц убирать урожай. Я тоже думаю надо подождать, может и обойдётся, – рассудительно выступил старый учитель.

Здесь, конечно, Прокофий Савельевич лукавил, дело в том, что оба его зятя как раз являлись второочередниками и всего полгода как вернулись к семьям, и он не горел желанием вновь отрывать их от своих дочерей и внуков.

Тихон Никитич кивком поблагодарил заведующего, ибо тот избавил его от озвучивания примерно того же решения самому.

– Значит так, господа старики, мнения ваши ясны, от себя хочу добавить, что вооружить полностью не то что две, и одну сотню нам трудновато будет, да и строевых коней, насколько я знаю во многих семьях в этот год и в плуг, и в косилки запрягали. А это, сами знаете, уже не тот строевой конь, который тягло тянул, на нем в бой идти, опасность большая. Ну, а насчёт оружия, на нашем складе только полста берданок имеется. А казаки третьей очереди, как опять же вам хорошо известно, почти все вернулись домой без оружия, их в Ташкенте большевики разоружили, да и у второочередников по домам не у всех трёхлинейки имеются. Посылать недостаточно вооруженные сотни я не буду. Как потом за погибших ответ перед вдовами и родителями держать? А в телеграмме атаману отдела отвечу так, мобилизацию казаков 2-й и 3-й очереди проводить не можем, из-за недокомплекта на войсковых складах огнестрельного оружия, боеприпасов и опасности выступления сил, сочувствующих большевикам в окрестностях станицы. Прошу для пополнения войсковых оружейных складов прислать сто винтовок и сорок тысяч патронов, для вооружения казаков 2-й и 3-й очереди в случае мобилизации…

26

Тихон Никитич остался доволен тем, как прошло совещание членов Сбора. Против него высказался только Щербаков, остальные старики мыслили, как и он. В своих выступлениях они обосновали нужное решение, и ему даже не пришлось пускать в ход свой главный козырь, который он держал про запас, на случай если мнения членов Сбора разделятся. Тогда бы он объяснил причины разгрома и разграбления казачьих станиц на юге Семиречья. Тихону Никитичу не раз приходилось бывать в Верном и расположенных вблизи от него станицах. Обилие тепла позволяло выращивать там то, что в Сибири просто не могло расти. Кроме пшеницы в окрестностях Верного родился и рис, и главное, огромное количество фруктов: яблок, груш, винограда. Слава о знаменитых плодах яблони сорта верненский апорт гремела далеко за пределами Семиречья. Плодородной земли и источников воды там имелось относительно немного, и в основном они принадлежали казаками, оттого они жили во много раз лучше тамошних крестьян-новосёлов, которым достались в основном малоплодородные, засушливые земли. Имущественная разница в Семиречье, куда большая, чем в Бухтарминском крае, и предопределила ненависть бедных новосёлов к богатым казакам, толкнула их в «объятия» большевистской пропаганды. Оттого и красногвардейские отряды в Семиречье были за счёт тех же новосёлов куда более многочисленные и боеспособные, чем, например, в Усть-Каменогорске. Можно было поверить в слова беженцев, ведь красногвардейцы из крестьян грабили и разоряли казаков, можно сказать изощренно, с удовольствием, мстили за свою бедность при старом режиме. А Усть-Бухтарма станица тоже богатая, здесь тоже есть что взять, и добра в домах полно, и скотины в хлевах, и хлеба в амбарах, и золото у многих в сундуках имеется. Да и казачки в станице в основном сытые, от родителей, дедов и прадедов, тоже голода не знавших родились, оттого так много здесь статных красавиц, кровь с молоком. Тихон Никитич хотел объяснить, что в станице много того и кого, что может вызвать желание в первую очередь окрестной голытьбы грабить и бесчестить, что нуждается в постоянной защите. Конечно, прежде всего Тихон Никитич имел в виду свою роскошную супругу и красавицу дочь… ну, и конечно он тоже не хотел отправлять в поход зятя. К счастью подавляющее большинство Сбора избавило атамана от всех этих объяснений.

Дальнейшие события полностью оправдали надежды, высказанные на совещании. Во второй половине июля сформированный в Семипалатинске особый отряд под командованием полковника Ярушина, в который вошли и сотни первоочередного 3-го казачьего полка выступили на Сергиополь. Отряд соединился с отступавшими семиреченскими казаками, а также с сотнями мобилизованными в Кокпектинской и Батинской станицах. Авангард белых взял Сергиополь, перебив там более двухсот человек красных, пленных не брали. После этого по всему Семиречью заполыхали казачьи восстания. Однако развить успех отряд Ярушина не смог. Большевики, которых поддерживали все тамошние новосёлы, быстро сформировали в Верном новые красные отряды и двинули их на север. Начались тяжёлые бои в северном Семиречье с переменным успехом, но угроза вторжения красных с юга в пределы Сибирского Войска миновала.

В Усть-Бухтарме в августе как обычно приступили к уборочной, а вокруг по-прежнему было неспокойно. В начале сентября, в самый разгар полевых работ в степной городок Барнаульского уезда Славгород из Новониколаевска прибыла офицерская команда и стала проводить мобилизацию в белую армию местных крестьян, среди которых преобладали новосёлы. Время, конечно, выбрали крайне неудачное. Мобилизация обернулась восстанием. Крестьяне, среди которых было много фронтовиков, вернувшихся с оружием… они разгромили небольшой офицерский отряд и сожгли здание местной администрации. По той же причине произошло восстание и совсем недалеко от Усть-Каменогорска, в большом селе Шемонаиха. Здесь отряд, прибывший для проведения мобилизации тоже проводил ее насильственно, к уклонистам применялись публичные порки. Крестьяне под предводительством бывших фронтовиков напали на отряд и в коротком бою его разгромили. Восстание степным пожаром быстро распространилось на окрестные новосельские деревни. Плененных офицеров убивали изуверски жестоко, закапывали живыми в могилы, изрешечивали штыками, полосами снимали кожу… На подавление восстания в Шемонаихе отправили из Усть-Каменогорска две роты пехоты и сотню казаков 3-го полка, предназначенную для переброски в Семиречье. Бои с повстанцами получились очень тяжёлыми. Лишь после 20-го сентября белые взяли Шемонаиху, призвав на помощь самоохранные дружины с бийской линии. Но шемонаихинское восстание ни в какое сравнение не шло со славгородским, масштабы и размах которого по-настоящему напугало Временное Сибирское правительство. Для подавления этого восстания с верхнеуральского фронта срочно сняли уже успевший покрыть себя славой бело-партизанский отряд Анненкова. Лихому атаману белопартизан за успехи в борьбе с большевиками присвоили очередное звание войскового старшины, и отряд прямо с фронта, где анненковцы дрались с красными партизанами Блюхера, отправили в Славгород. У Анненкова под командой имелось чуть больше тысячи штыков и сабель, восставшие насчитывали в своих рядах в несколько раз больше, и тем не менее они были разгромлены за несколько дней. И эти бои сопровождались неслыханными жестокостями. Славгород и окрестные деревни буквально плавали в крови. Крестьяне, принимавшие участи в восстании, беспощадно расстреливались, рубились шашками, раненые живые закапывались в землю, сочувствующих, в том числе и женщин подвергали публичным поркам…

Весть о зверствах анненковцев быстро разошлась по всей округе. Случилось то, чего инстинктивно более всего опасался Тихон Никитич. Сотни тысяч сибирских крестьян-новосёлов, до того в основном сохранявших нейтралитет, теперь явно стали сочувствовать большевикам.

В самом конце сентября в Усть-Бухтарму вновь прибыл Степан Решетников, щеголявший в погонах хорунжего. В офицерский чин его из вахмистров произвёл Анненков по совокупности, за отличие в боях против красных на Урале и при подавлении восстания в Славгороде. Степан, конечно, сразу оказался в центре всеобщего внимания, его расспрашивали о том, где и как он воевал, дивились его офицерству. Он, охотно говоривший о боях на верхнеуральском фронте, про Славгород отвечал уклончиво и в общих чертах. И только когда на правах родственников к Решетниковым пришёл Тихон Никитич с супругой, Степан, дождавшись когда женщины ушли из горницы смотреть привезённые им подарки для матери и невестки… Отцу, брату и Тихону Никитичу он рассказал всё, что сам видел, в чем участвовал, и в чем не участвовал, но слышал. Атаман только покачал головой:

– Да, молодцы… натворили дел… Ладно Степан, у тебя самого ни жены, ни детей, но неужто там у вас все такие? Говоришь, баб славгородских плетьми пороли? Об матерях да сёстрах своих бы подумали, раз жен нет.

– Про всех не скажу, но то, что наш атаман Борис Владимирыч, дай Бог ему всяческого здоровья, не семейный это точно. Говорят, у него вроде и бабы то никогда не было. Может и брешут, не знаю. Но то, что жалости у него ни к мужику, ни к бабе нету никакой, за это подписаться могу. А как же иначе, иначе никак, не мы их, так оне нас, – не сомневался в правоте своего вождя Степан.

– Ну, тогда и мне всё понятно, – со вздохом проговорил Тихон Никитич. – Боюсь, совсем мы пропадём с такими воеводами…

Степан Решетников, побыв дома с неделю, вновь отбыл к Анненкову, и опять не один. Сейчас он сманил своими рассказами о развесёлом житие под знаменем удалого атамана ещё нескольких усть-бухтарминцев, в том числе и Ваську Арапова. На этот раз скорый отъезд старшего сына все, кроме продолжавшей тайно по нем вздыхать Глаши, восприняли с облегчением. Каким-то чужим, совсем не домашним сделался Степан. На всех смотрел свысока, никто ему не указ. Сам он целыми днями не снимал новенького мундира, искоса бросая взгляд на блестевшие золотом погоны, и конечно никто, даже отец, не смели заикнуться, попросить его что-то сделать по дому. Даже перед Тихоном Никитичем Степан держался нарочито развязно, вызывающе. Когда после ухода свата отец, всё-таки решился сделать сыну замечание, дескать, нельзя себя так вести, как никак станичный атаман и наш родственник, тот грубо оборвал и его:

– Я всякой тыловой крысе в пояс кланяться не буду!

Эти слова услышала Полина, вспыхнул скандал, который и без того назревал…

За день до этого, будучи в приличном подпитии, Степан поведал брату некоторые подробности об усмирении славгородцев, про то как пороли:

– Бабу, одного из ихних верховодов на козлах для пилки дров разложили, раздели… Значит, разтелешили и давай охаживать, ногайка в ее как в масло входила, ей Богу. Сама в грудях и заду ядрёная, ну прям, как твоя Полина…

Степан не договорил, ибо уже лежал на полу, сбитый с табуретки кулаком Ивана, в голове гудело, и во рту ощущался солоноватый привкус крови. Вскочил, бросился на брата… Мать с отцом еле разняли.

– Я тя, уважу… я тя… на брата родного, я тя!.. – хрипел, сплёвывая кровь Степан.

– Ещё раз в таком вот виде имя ее помянешь, убью… как собаку зарублю! Аника воин, с бабами, я гляжу, ты горазд воевать! – кричал в ответ Иван, в свою очередь, вытирая сукровицу, сочащуюся из разбитого носа.

Полина, увидев мужа в таком состоянии, сначала испугалась, но, догадавшись, что драка случилась из-за нее, начала пытать его. Однако Иван так и не сказал, в связи с чем кинулся на брата. Ведь меж Полиной и Степаном уже и без того наметилась нешуточная вражда…

И вот прошел всего день, и когда Степан, отвечая на укоризненное замечание Игнатия Захаровича, неблагозвучно отозвался об ее отце, она как тигрица кинулась выцарапывать своими длинными холеными ногтями глаза свежеиспеченному анненковскому хорунжему. Ее вовремя перехватил Иван и буквально на руках отнёс в их комнату, откуда ещё минут десять слышались гневные выкрики Полины:

– Это кто тыловая крыса!? Как ты смеешь, подлец, так говорить!.. Да у папы георгиевское оружие и два ранения, он с японцами воевал, а не как некоторые беззащитных баб ногайками!.. Ноги моей здесь не будет, пока этот хам тут отирается!..

Долго потом свёкор со свекровью, чуть не на коленях стояли перед разгневанной невесткой, уговаривая ее остаться, не позорить перед атаманом и всей станицей… Полина осталась, но жизнь у молодых в нормальную колею вошла только с отъездом Степана. Потом начался учебный год. Днями Полина уходила в училище, Иван вместе с отцом занимался урожаем, лошадьми, скотом, Глаша вместе с Лукерьей Никифоровной домашними делами… А по ночам молодые супруги по прежнему подолгу не отрывались друг от друга, отчего не всегда высыпались, и Полина перед уходом в училище очень тщательно пудрилась, чтобы не были видны круги под глазами.

Совсем не так проводили ночи в своей ветхой избёнке Василий с Лидией. Им было совсем не до любви. И днём и ночью супруги не могли избавиться от мучительных размышлений – как поступить? Многие коммунары, рассеянные по бухтарминским деревням, наведывались к своему бывшему председателю, ждали руководящих указаний. Василий медлил и это «ходокам» не нравилось. Некоторые, наиболее яростные, требовали немедленно откопать оружие и сколотить партизанский отряд. Но таких было немного – большинство воевать по-прежнему не хотели.

Часть вторая. Под черными знаменами

1

В первой половине восемнадцатого года значительная часть России к востоку от Урала жила сама по себе. Здесь фактически не знали никакой власти, не платили податей и налогов. Сюда не добрались ни ЧК, ни продразвёрстка, ни комбеды. Советская власть чуть теплилась в наиболее крупных городах вдоль транссибирской магистрали. Поначалу то же самое фактическое безвластие продолжалось, и когда в тех же городах к власти «под крылом» белочехов пришли всевозможные контрреволюционные мятежники. Во Временном Сибирском Правительстве присутствовали и эсеры, и монархисты, и кадеты, и сторонники сибирской автономии. Все они «тащили одеяло» на себя, и данное обстоятельство не могло не подрывать авторитет этого «лоскутного» коалиционного правительства. Основными противоборствующими силами являлись монархисты и эсеры. Их разногласия мешали главному, созданию боеспособной единоначальной белой армии. Поначалу войск у Временного правительства вообще насчитывалось немного, добровольческие партизанские отряды и небольшие офицерские подразделения. И, пожалуй, самым боеспособным и организованным был партизанский отряд молодого атамана Анненкова.

Образ декабриста, кавалергарда Ивана Анненкова в отечественной истории чрезмерно идеализирован, как и его романтическая любовь к француженке, модистке Полине Гебль. Кто был он, тот бесшабашный поручик, такой же, как Пестель, Каховский и прочие руководители «тайных обществ», мечтавшие о свержении самодержавия и истреблении царской семьи?… Или просто недалёкий буян, любитель побузить против власти? Так или иначе, но его внук Борис Анненков стал убеждённым монархистом, мечтавшим об идеальном государе, наделенном неограниченной властью и твёрдой волей. Не такая уж оригинальная мечта, питательной средой которой явилось само царствование последнего русского императора – слабовольное, безалаберное, обреченное, которое не смогли кардинально улучшить даже такие незаурядные премьер-министры как Витте и Столыпин.

После захвата власти в октябре семнадцатого большевики, заключив перемирие с Германией и Австро-Венгрией, приступили к демобилизации армии, которая даже в том ее полуразложившимся состоянии представляла для них серьезную угрозу. Находившийся на Западном фронте отряд сибирских казаков под командованием есаула Анненкова получил приказ разоружиться и отправляться в Омск. Для многих воинских частей тогда в таких приказах не было никакой нужды. Солдаты и офицеры самовольно оставляли свои полки и кто как, большинство с оружием, добирались до родных мест. Но именно отряду Анненкова такой приказ пришлось отдать, ибо он не разбежался, а сохранил дисциплину и порядок, убыл с фронта организованно, в полном составе, с оружием, боеприпасами, лошадьми. Редчайший пример для агонизирующей в предсмертных судорогах русской армии конца 1917 года, где нижние чины и офицеры ненавидели друг друга, солдаты стреляли офицерам в спины, не исполняли приказы. В казачьих частях, конечно, не было такой сословной пропасти, там в одном полку и даже сотне могли служить офицер и рядовой казак одностаничники, и даже родственники. Братские отношение между офицерами и рядовыми казаками, в основном обуславливались тем, что в казачьих частях офицеры в большинстве сами происходили из казачьей среды, такие как Иван Решетников. Но Анненкова, столбового дворянина, подчиненные казаки просто боготворили. За три года войны в его отряде, партизанившем в тылу у немцев, сложилось настоящее боевое братство. В отряде командир и подчиненные ели один хлеб, переносили одни тяготы. Что, прежде всего, привлекает подчиненных в характере командира в период боевых действий? Конечно, личная храбрость и забота об их нуждах. Анненков не ведал страха, сам водил казаков в атаки и проявлял о них не показную заботу. За время командования «особым отрядом» он сумел вычислить и «вычистить» всех воров и прячущихся за спинами товарищей трусов. Он никогда не уклонялся от боя, но командовал умело, неся минимальные потери. Братские отношения с нижними чинами не приветствовались начальством, и несмотря на многочисленные награды, Анненков имел небольшой должностной рост, начал войну со взвода, кончил сотней. Естественно, он никогда не опасался, что подчиненные станут стрелять ему в спину. Когда большевики отдали приказ разоружиться, между командиром и казаками не возникло разногласий: разоружаться отказываемся, возвращаемся в Омск в боевом порядке, а там посмотрим.

Борис Анненков являлся потомственным военным, он последовательно окончил Одесский кадетский корпус и московское Александровское юнкерское училище. После производства в офицеры сразу попал в казачьи войска и до войны четыре года прослужил в 1-м Сибирском казачьем полку, который охранял границу с Китаем в Семиречье. С этим же полком и ушёл на фронт. По пути с фронта до Омска к отряду Анненкова прибилось немало казаков из разложившихся и разбежавшихся частей. Кто-то, конечно, пристал к этой сплочённой, монолитной вооруженной группе просто в надежде обрести защиту на время пути через хаос и анархию, воцарившуюся в охваченной безвластием стране. Они сразу покидали отряд, едва добирались поближе к родным местам. Но многие, в первую очередь молодые казаки, очарованные личностью командира и атмосферой царящей в отряде, оставались. В их числе оказался и вахмистр Степан Решетников, бесповоротно уверовавший в молодого есаула и полностью принявшего внутренний уклад этого удивительного воинства.

Прибыв в Омск в январе восемнадцатого года, Анненков вновь отказался выполнить приказ разоружиться уже местного Совказдепа. Есаул хотел сделать отряд боевой единицей ещё сохранившего некоторую власть командования Сибирского казачьего войска. Но после того как 26 января Совказдеп арестовал войсковое правительство, и Советы обрели всю полноту власти, Анненков и его подчиненные оказались вне закона. Объявив себя атаманом партизанского отряда, есаул стал собирать вокруг себя лиц враждебных новой власти. К нему потянулись добровольцы: офицеры, казаки, интеллигенция. Боевым крещением для анненковцев стал ночной налет на центр Омска и похищение из войскового собора знамени Ермака и других войсковых реликвий. Данное событие произвело сильное впечатление в первую очередь на сибирских казаков. До того лишь слухи о бесстрашии молодого атамана, теперь обрели и фактическое подтверждение. Партизанский отряд численно увеличивался, к нему примкнули многие кадеты старших классов омского кадетского корпуса, отчисленные по требованию большевиков за сопротивление красногвардейцам в «набатную» ночь шестого февраля. И все равно бойцов было явно недостаточно, чтобы вступать в открытое боестолкновение с Красной Гвардией. Отряд изменил тактику, разбившись на части, он кочевал от станицы к станице по всей «Горькой линии», агитируя казаков присоединяться к ним. Атаман рассылал своих людей с такого же рода поручениями и по более отдалённым станицам и казачьим посёлкам, в другие отделы войска. С таким вот поручением и Степан Решетников побывал в родной станице, пытаясь агитировать казаков. В период с февраля по апрель отряд Анненкова в основном занимался не боевой, а военно-политической, организационной и подготовительной деятельностью. Налаживались связи, изыскивались источники материальной поддержки, создавались тайники с оружием и боеприпасами. Из окрестностей Омска белопартизаны, избегая столкновений с преследующими их красногвардейцами, ушли в Кокчетавский уезд, где жило много казаков лично известных Анненкову по совместной службе в Семиречье. Здесь у верных людей пришлось оставить и казачьи реликвии, ветхие раритетные знамена уже не были пригодны для походных условий и могли просто погибнуть.

В конце апреля анненковцы возвращаются в омский уезд, где продолжается вербовка добровольцев. Атаман установил прочные контакты с омским контрреволюционным подпольем. Немалую денежную поддержку анненковцам оказало омское купечество, всё увеличивающийся отряд надо было кормить, обмундировать, обеспечивать содержание лошадей, ну и, конечно, вооружать. Когда вспыхнул чехословацкий мятеж, Анненков тут же предложил чехам воевать против красных совместно. Чехи, не имеющие кавалерии, согласились вести боевые действия вместе с белопартизанским отрядом, насчитывающим уже до пятисот всадников.

Четвёртого июня чехи совместно с анненковцами перешли в наступление, что и предрешило судьбу советской власти в Омске. В бою под деревней Марьяновкой атаман проявил чудеса храбрости, лично под знаменем с группой казаков прорвался почти к командному пункту командующего красным фронтом и внес в ряды противника такую панику, что они стали поспешно отступать. Знаменем его отряда стало чёрное полотнище с вышитой «адамовой головой», черепом и перекрещёнными костями – он был молод этот атаман, всего двадцать девять лет, и воспринимал жизнь в некотором роде как романтическую игру, отсюда и любовь к таким «красноречивым» символам. Так или иначе, но это чёрное знамя с надписью «С нами Бог» уже наводило ужас на противника.

Анненковцы захватили участок Транссиба к западу от Омска и перерезали путь отступления красным по железной дороге. Потому омские большевики, оставляя седьмого июня город, эвакуироваться по Иртышу на пароходах. Белопартизаны продолжали очищать уезд от разбежавшихся красногвардейцев и сочувствующих советской власти. В Омск отряд торжественно с оркестром вступил 19-го июня. Анненковцы, забрасываемые цветами, продефелировали под аплодисменты по центру города, Атаманской улице и Любинскому проспекту. В Омске отряд вновь пополнился добровольцами и увеличился до тысячи человек. 24 июня по приказу вновь организованного штаба Сибирского казачьего войска отряд Анненкова выступил на фронт под город Троицк, на помощь также восставшим против большевиков казакам Оренбургского казачьего войска. Взаимодействуя с оренбуржцами, отряд одержал ряд новых побед в упорных боях с южно-уральской краснопартизанской армией Блюхера. Знаковым событием стало взятие анненковцами 6-го июля города Верхнеуральска. От командования Оренбургского казачьего войска в Омск летели благодарственные телеграммы, в которых присутствовали и такие слова: «Беззаветно храбрый есаул Анненков со своими офицерами и молодцами-казаками высоко несет знамя славных сынов Иртыша… От имени стариков-оренбуржцев, освобождённых из плена большевиков, шлем привет родным братьям сибирцам и глубокую благодарность отцам, пославших своих сыновей на поля Урала». Конечно, на подобные телеграммы 4-й войсковой Круг Сибирского Казачьего войска не мог не отреагировать. Анненкову объявили благодарность, после чего последовал приказ по Сибирской армии о его производстве «за отличие в боях против неприятеля» в чин войскового старшины.

Но атаман не собирался почивать на лаврах. Едва передохнув после взятия Верхнеуральска, белые под его общим командованием вновь перешли в наступление. Бои получились очень кровопролитными, отряд потерял убитыми и ранеными более сотни человек. Анненков был вынужден направить в Омск телеграмму с просьбой прислать ему для пополнения казаков-добровольцев. Одновременно он стал привлекать под свое чёрное знамя и оренбуржцев. Умением ориентироваться в боевой обстановке и беспощадными расправами с идейными большевиками, атаман вызвал симпатии и восхищение в первую очередь у казачьей молодёжи. Не мудрено, что к нему пошло много добровольцев из оренбургских станиц.