Риф, или Там, где разбивается счастье

В такой ситуации Дарроу спасли внезапно нахлынувшие воспоминания, и он не удержался от смеха, простодушно подхваченного ею.

— Конечно, — проговорила она сквозь смех, — просто я хотела поддразнить Джимми…

Ее веселье было ему несколько неприятно.

— Все вы одинаковы! — воскликнул он, чувствуя необъяснимую досаду.

Она мгновенно это заметила — ничего не упускала!

— Вы сказали это потому, что подумали, я злорадна и завистлива? Да — я завидовала леди Ульрике… О, не из-за вас или Джимми Бранса! Просто у нее было почти все, что мне всегда хотелось иметь: наряды, развлечения, авто, поклонники, прогулки на яхте, Париж — да одного Парижа было достаточно! И может ли, по-вашему, девушка видеть такое перед собой изо дня в день и не задаться вопросом, почему некоторым женщинам, имеющим ничуть не больше прав на это, все само сыплется в руки, тогда как другие пишут приглашения к обеду, разбираются со счетами, делают копии списка необходимых визитов, приводят в порядок гольфы, подбирают ленты и следят за тем, чтобы собак вовремя обработали серой. В конце концов, каждый может посмотреть на себя в зеркало!

Последние слова она буквально выкрикнула, и в них прозвучало нечто большее, нежели раздраженное тщеславие, но он не отреагировал на них, пораженный тем, как изменилось при этом ее лицо. Под набежавшими облаками возбуждения оно уже не было раскрывшейся чашечкой цветка, но темным мерцающим зеркалом, в котором отражались неведомые глубины чувства. Девушка-то с характером — это видно, подумалось ему, и, похоже, она прочла эту мысль в его глазах.

— Вот такие университеты я прошла у миссис Мюррет — и никаких других не кончала, — сказала она, пожав плечами.

— Боже!.. Так долго у нее пробыли?

— Пять лет. Пробыла там дольше остальных, — сказала она так, словно этим можно гордиться.

— Теперь это позади, слава богу!

Вновь на ее лицо набежала различимая тень.

— Да… теперь я достаточно далека от этого.

— Можно поинтересоваться, что собираетесь делать дальше?

Она на секунду задумалась, прикрыв веки, затем ответила с достоинством:

— Еду в Париж, учиться на актрису.

— На актрису? — Дарроу в смятении уставился на нее. Все его смешанные, противоречивые впечатления о ней враз изменились после такого признания, и, чтобы скрыть удивление, он беспечно добавил: — Значит… все же увидите Париж!

— Едва ли это будет Париж Ульрики. Париж сплошных удовольствий.

— Действительно, едва ли. — Подлинное сочувствие побудило его продолжить: — Есть ли у вас… кто-то влиятельный, на кого вы можете рассчитывать?

Она ответила небрежным смешком:

— Никого, кроме себя. И никогда не было.

Ответ был ожидаемым, и он оставил его без внимания.

— Но вы хотя бы представляете, какая конкуренция в этой профессии?

— Очень ясно представляю. Но я не могу жить как прежде.

— Разумеется, не можете. Но поскольку, по вашим словам, вы терпели это дольше остальных, разве нельзя было продержаться хотя бы еще немного, пока не появится нечто вроде надежной вакансии?

Она помолчала, затем перевела безразличный взгляд на окно, поливаемое дождем.

— Не пора ли нам трогаться? — спросила она с надменной беззаботностью, которую скорее можно было ожидать от леди Ульрики.

Дарроу, удивленный произошедшей в ней переменой, но видя за подобной реакцией замешательство и досаду, встал и снял со спинки стула ее жакет, который она повесила просушиться. Когда он протягивал его ей, она метнула на него быстрый взгляд.

— Дело в том, что мы поссорились, — вырвалось у нее, — и я ушла вчера вечером, осталась без ужина — и без жалованья.

— Вот как! — охнул он, прекрасно понимая, какими печальными последствиями может грозить подобный разрыв с миссис Мюррет.

— И без рекомендательного письма! — добавила она, продевая руки в рукава жакета. — А теперь, похоже, и без кофра, — но не вы ли сказали, что до отплытия есть время еще раз поискать на станции?

Время для поиска еще было, но новая попытка закончилась разочарованием, поскольку они не могли отыскать ее кофр в огромной груде багажа, в которой добавилось беспорядка с прибытием очередного курьерского из Лондона. Это обстоятельство вызвало в мисс Вайнер кратковременное замешательство, но она быстро смирилась с необходимостью в любом случае продолжать путешествие, и ее решимость подвигла Дарроу окончательно отмести сомнения, следовать ему дальше в Париж или возвращаться в Лондон.

Похоже, надежда иметь в его лице попутчика воодушевила мисс Вайнер, что было подкреплено его предложением запросить телеграммой Чаринг-Кросс о пропавшем кофре; и он оставил ее ждать в пролетке, а сам помчался на телеграфную станцию. Запрос отправили; он собрался возвращаться, но тут его осенило, и он написал послание своему слуге в Лондоне: «Если после моего отъезда придут письма с французскими марками, немедленно переправь их мне в отель „Терминал“, Гар-дю-Нор,[1] Париж».

Затем присоединился к мисс Вайнер, и они покатили под дождем обратно к пристани.

III

Едва поезд выехал из Кале, она уткнулась головой в уголок сиденья и уснула.

Сидя напротив нее в купе, в которое он ухитрился не пустить других пассажиров, Дарроу с любопытством разглядывал ее. Он никогда не видел лица, так быстро меняющегося. Минуту назад оно было как поле маргариток, волнующихся под летним ветерком; и вот уже в неверном бледном свете светильника над головой оно несет на себе жесткую печать переживаний, как будто еще мягкая масса застыла прежде, чем ее округлости успели оформиться; и он растроганно смотрел, как тень заботы ложится на нее, пока она спит.

История, которой она поделилась с ним в сопящем качающемся вагоне и в буфете в Кале — он настоял на предложении возместить ей ужин, которого она лишилась у миссис Мюррет, — позволила составить о ней более четкое представление. С момента, когда она оказалась в нью-йоркской школе-интернате, куда ее после смерти родителей поспешил отдать занятой опекун, она была одинока в суматошном и равнодушном мире. Вообще о ее юности можно было сказать одной фразой: все вокруг были слишком заняты собой, чтобы позаботиться о ней. Опекун, гнувший спину в крупном банкирском доме, был поглощен «конторой», его жена — своим здоровьем и религией; Лаура же, ее старшая сестра, то замужеством, то разводом, то новым замужеством и во все эти периоды — стремлением достичь некоего смутного «артистического» идеала, на что опекун и его жена смотрели косо, использовала их неодобрение (как предполагал Дарроу) в качестве предлога, чтобы не беспокоиться о бедной Софи, для которой, возможно по этой причине, осталась воплощением недостижимой романтической мечты.

Со временем удар, случившийся у опекуна, катастрофическим образом сказался на его финансовом положении, и после его горько оплаканной смерти стало очевидно, что невозможно выделить наследство, причитающееся его подопечной. Никто так искренне не сожалел об этом, как его вдова, которая видела в сложившейся ситуации лишнее доказательство того, что жизнь ее супруга была принесена в жертву бесчисленным обязанностям, возложенным на него, и которая едва ли могла бы — если бы не внушения церкви — заставить себя простить юную девушку, косвенно ускорившую его конец. Софи не возмутило такое отношение. Собственно, смерть опекуна опечалила ее куда больше, нежели потеря своего незначительного состояния. Оно было лишь средством держать ее в кабале, и его исчезновение стало поводом броситься в бескрайнее яркое море жизни, окружавшее остров — ее неволю. Первый раз она вышла на берег — благодаря вмешательству дам, которые следили за ее образованием, — в классе школы на Пятой авеню, где в течение нескольких месяцев она выполняла роль амортизатора между тремя деспотическими детьми и их эскортом из нянек и учителей. Слишком настойчивое ухаживание камердинера их папаши принудило ее к бегству из сей тихой гавани, вопреки прямому совету ее школьных наставниц, подразумевавшему личное знание, что благовоспитанности и чувства собственного достоинства всегда бывает достаточно, чтобы охладить самые необузданные страсти. В точности такой же опыт вдовы опекуна и печальный давешний случай в жизни Лауры, оставившие след в их душе, не побудил ни одну из этих дам вмешаться, и, таким образом, Софи оставалось полагаться лишь на собственные силы.

Школьная подруга родом со Скалистых гор, к которой приехали в Европу отец и мать, предложила Софи сопровождать их и, пока предки под присмотром человека из туристического агентства лечат свои хвори на модных водах, вместе «развлекаться». Дарроу заключил, что совместные «развлечения» с Мейми Хоук были разнообразными и веселыми, но этот относительно блистательный период в жизни Софи длился недолго из-за побега безрассудной Мейми с актером-сердцеедом, последовавшим за ней из Нью-Йорка, и стремительного возвращения родителей для переговоров о выкупе своего чада.

Именно в то время — после передышки в окружении сострадательных американских друзей в Париже — мисс Вайнер попала в мутный водоворот, кипевший вокруг миссис Мюррет. Нашли ее для Софи безденежные соотечественники, и частично из-за них (потому что они были исключительно милы и наивны, легковерные бедняги) она так надолго задержалась в кошмарном доме в Челси. Чета Фарлоу, объяснила она Дарроу, была лучшими друзьями, которых она когда-либо имела (и единственными, кто когда-либо «был добр» к Лауре, которую они видели однажды и которою восхищались); но, даже прожив в Париже двадцать лет, они оставались непростительно простодушными ангелами и были совершенно убеждены, что миссис Мюррет — женщина исключительного интеллекта, а ее дом в Челси — «последний оставшийся салон» (известно ли Дарроу, что такое салон?). И она не хотела открывать им глаза, зная, что это фактически значит вновь сесть им на шею, и, кроме того, чувствовала после предыдущей истории срочную необходимость любой ценой добиться известности, чтобы приобрести прочное положение, а кроме этой возможности, заметила она с легким смешком, другой ей за все эти годы не представилось.

Она набрасывала картину того, как складывалась ее жизнь, легкими быстрыми мазками и тоном, в котором звучал фатализм со странным оттенком горечи. Дарроу понял, что она делит людей по признаку большей или меньшей «удачи» в жизни, но, видимо, не держит обиды на неведомую силу, отмерявшую сей дар в столь неравных долях. Удача или выпадала на твою долю, или же нет, а пока ты могла лишь смотреть со стороны и довольствоваться самым малым, например наблюдать «представление» у миссис Мюррет и обсуждать всяческих леди Ульрик и прочих особ, озаренных светом рампы. И конечно, в любой момент калейдоскоп мог повернуться и расцветить твои серые будни.

Молодой человек, привычный к более традиционным взглядам, находил в подобной беспечной философии своеобразное очарование. Джордж Дарроу имел опыт общения с самыми разными представительницами женского рода, но женщины, с которыми он общался чаще, были или бесспорные леди, или нет. Благодарный тем и другим за их умение служить мужчине с более сложным нравом и готовый допустить, что если они и не созданы с этой целью, то стали такими в процессе эволюции, он инстинктивно разграничивал в уме эти две группы, избегая того промежуточного сообщества, которое пытается примирить оба взгляда на жизнь. Богема казалась ему менее достойной, нежели две другие группы, и ему нравились прежде всего люди, которые шли насколько могли далеко в своей приверженности к независимости, — нравились ему леди и их соперницы, равно не стеснявшиеся выставлять себя такими, какие они есть. На самом деле нельзя было сказать, что у него не было знакомств среди третьего типа женщин, — достаточно леди Ульрики, чтобы напомнить ему об этом; но от этого знакомства у него осталась неприязнь к женщине, использующей привилегии одного класса, дабы скрывать привычки другого.

Что до юных девушек, то он никогда особо не думал о них после своей первой любви к той, кто впоследствии стала миссис Лит. Та история — при взгляде на нее из сегодняшнего дня, — казалось, имела не большее отношение к реальности, нежели бледная декоративная композиция к привольному великолепию летнего пейзажа. Он уже не понимал ни давнего своего неистово бившегося и мечтательно замиравшего юного сердца, ни ее загадочной порывистости и уклончивости. Был мучительный момент, когда он терял ее, — неистовый бунт инстинктов юности против непреклонной судьбы, но первая же волна более сильного чувства смела напрочь все отчаяние, оставив лишь легкий след той истории, и память превратила Анну Саммерс в образ священный, но неинтересный.

Впрочем, подобные обобщения ему было свойственно делать, когда он только начинал набираться жизненного опыта. Чем больше он узнавал жизнь, тем чаще находил ее непредсказуемой и научился доверять собственным впечатлениям, не чувствуя юношеской потребности поверять их другим. Это девушка, сидящая напротив, пробудила в нем скрытую склонность к сопоставлению. Она отличалась от дочек богачей очевидным знакомством с реальной жизнью, знанием, предельно далеким от их теоретической опытности; и все же Дарроу казалось, что все пережитое сделало ее свободной, но без упрямства, уверенной в себе, но без лишнего апломба.

В Амьене станционные огни, ворвавшиеся в купе, разбудили мисс Вайнер, и, не меняя позы, она подняла веки и взглянула на Дарроу. В ее взгляде не было ни удивления, ни смущения. Она как будто мгновенно осознала не столько, где находится, сколько то, что она вместе с ним; и это, кажется, успокоило ее. Она даже не повернула головы, чтобы оглядеться, а продолжала смотреть на него с легкой улыбкой во взгляде, отчего ее лицо словно озарялось изнутри, тогда как губы сохраняли сонную расслабленность.

Станционные огни перекрестно били в глаза, с платформы доносились крики и торопливый топот пассажиров. В купе сунулась голова, и Дарроу бросился защищать их уединение; но захватчик оказался всего лишь кондуктором, совершающим обход поезда. Тот прошел дальше; огни и голоса станции остались позади, сменившись необъятной мглой и глухим гулом, когда поезд, протяжно содрогнувшись, покатил в темноту.

Голова мисс Вайнер снова откинулась на спинку сиденья, и темная волна волос поднялась надо лбом. От вагонной качки из-за уха выбился локон, и она убрала его каким-то мальчишечьим движением, не отрывая глаз от своего спутника.

— Вы не слишком устали?

Она с улыбкой покачала головой.

— Мы прибудем около полуночи. Следуем почти точно по расписанию. — Он поднес руку с часами к лампе, дабы убедиться, что не ошибается.

Она сонно кивнула:

— Все хорошо. Я телеграфировала миссис Фарлоу, что им нет необходимости встречать меня на вокзале, но они предупредят консьержа насчет меня.

— Вы позволите отвезти вас к ним?

Она вновь кивнула, и ее глаза закрылись. Дарроу было очень приятно, что она не делала попыток завязать разговор или притвориться, что ей не хочется спать. Он сидел, наблюдая за ней, пока ее верхние ресницы не сомкнулись с нижними и их тень не легла на щеки, затем встал и накинул занавеску на лампу; купе погрузилось в синеватые сумерки.

Садясь на свое место, он подумал, насколько иначе в этой ситуации повела бы себя Анна Саммерс — или даже Анна Лит. Та не стала бы много разговаривать, не стала бы даже выказывать беспокойство или смущение, важнее для нее в этом положении было бы быть не естественной, но тактичной. Необычность ситуации не позволила бы ей заснуть, или, если бы усталость на минуту сморила ее, она бы вздрогнула и проснулась, спросив себя, где это она и как тут оказалась, да в порядке ли прическа; и было бы достаточно шпилек и зеркальца, чтобы прийти в себя как ни в чем не бывало…

Так размышляя, он подумал, что, быть может, «тепличные» годы девичества сделали ее неприспособленной к последующему столкновению с реальной жизнью. Насколько ближе к той оказалась миссис Лит благодаря замужеству и материнству и этим прошедшим четырнадцати годам? Что такое вся эта ее сдержанность и уклончивость, как не результат мертвящего процесса формирования из нее «леди»? Свежесть, которою он так восхищался, была похожа на неестественную белизну цветов, выращенных в темноте.

Оглядываясь назад на те несколько дней, проведенных вместе, он увидел, что их общение было окрашено — с ее стороны — теми же сомнениями и осторожностью, которые охлаждали их былую близость. Снова у них появилось время для счастья, и она тратила его впустую. Как в девичестве, ее глаза обещали то, что губы страшились исполнить. Она все еще боялась жизни, ее жестокости, ее опасности и таинственности. Она все еще была избалованной маленькой девочкой, которая не может оставаться одна в темноте… Его память устремилась в прошлое, к их молодости, всплывали давно забытые подробности той истории. Как хрупка и смутна была встававшая перед ним картина! Они, он и она, были словно призрачные любовники с греческой вазы, вечно стремящиеся друг к другу и которым вовек не соединиться.[2] Он до сих пор не был уверен, что именно их разлучило: они разошлись столь же невзначай, как разлетаются семена одуванчика от дуновения летнего ветерка…

Сама неопределенность, смутность воспоминания добавила ему мучительную остроту. Он чувствовал мистическую боль родителя, на глазах которого только что издал последний вздох и умер ребенок. Почему так произошло? Ведь какое-нибудь малейшее внешнее воздействие — и все могло бы пойти совершено иначе! Если бы она тогда принадлежала ему, он бы постарался, чтобы жар горел у нее в крови и сияли глаза: чтобы она стала истинной женщиной. Он размышлял об этом с опустошенностью, которая есть горчайший плод опыта. Любовь, подобная его любви, могла стать для нее божественным даром самовозрождения; а теперь он видел, что она обречена стареть, повторяя те же самые жесты, подхватывая те же слова, которые всегда слышала, и, возможно, так и не догадается, что сразу за ее застекленным и занавешенным сознанием жизнь уплывает прочь и бездонная тьма усеяна огнями, как ночной пейзаж за окнами поезда.

Поезд замедлил бег, проезжая сонную станцию. Дарроу оглядел свою спутницу, на которую падал отсвет станционных фонарей. Голова ее склонилась к плечу, губы слегка раскрылись, и тень верхней падала на нижнюю, углубляя ее цвет. От вагонной тряски у девушки снова выбился локон. Он порхал над ее щекой, как коричневое крыло над цветами, и Дарроу почувствовал сильнейшее желание наклониться к ней и заправить тот за ухо.

IV

Когда по пути с Северного вокзала их такси, свернув, нырнуло в ослепительную реку больших бульваров, Дарроу подался вперед и показал на сверкающий театральный подъезд:

— Вон там, смотрите!

Над входом пылало, выведенное огненными буквами, имя великой актрисы, чьи завершающиеся гастроли с необыкновенно оригинальной пьесой были темой обширных статей в парижских газетах, которые Дарроу принес в Кале в их купе.

— Это то, что вы должны увидеть, прежде чем станете на двадцать четыре часа старше!

Девушка увлеченно проследила за его жестом. Она окончательно проснулась, была бодра и оживленна, словно головокружительная уличная молва пьянила ее, как вино.

— Сердан? Это там она играет?

Девушка высунула голову из окна машины и вся напряглась, оглядываясь на священные врата. Когда такси пролетело мимо, она со вздохом удовлетворения рухнула обратно на сиденье.

— Восхитительно просто знать, что она там! Представьте, никогда не видела ее. Когда я была тут с Мейми Хоук, мы никуда не ходили, кроме мюзик-холлов, потому что я не понимала французского, а когда потом вернулась сюда, к дорогим моим Фарлоу, то не имела ни гроша и не могла позволить себе театр, да и они не могли; так что если только их друзья приглашали нас куда-нибудь — и один раз мы видели трагедию, написанную знакомой румынской дамой, а еще — «Друг Фриц»[3] в «Комеди Франсез».

Дарроу засмеялся:

— Теперь вы обязаны исправиться. «Головокружение» — превосходная пьеса, и Сердан в ней блистает. Вы должны пойти завтра вечером со мной посмотреть на нее — с друзьями, конечно… То есть, — добавил он, — если будет какая-либо возможность достать билеты.

Уличный фонарь осветил ее сияющее от радости лицо.

— Вы правда возьмете нас с собой? Как забавно — думать, что завтра уже наступило!

Было удивительно приятно иметь возможность доставить ей такое удовольствие. Дарроу не был богат, но с трудом мог представить себе ощущения людей с такими же, как у него, вкусами и тонко чувствующих, для которых вечер в театре означал бы непозволительную роскошь. В голове у него прозвучал ответ миссис Лит на вопрос, видела ли она эту пьесу. «Нет. Я, конечно, собиралась, но в Париже человек всегда невероятно занят. И по том, меня просто тошнит от Сердан — вечно тебя волокут посмотреть ее».

Таково было обычное отношение к подобным возможностям в обществе, в котором он вращался. Слишком они были многочисленны, что даже вызывало раздражение, заставляло ограждать себя от них! Он даже вспомнил, как удивлялся тогда, действительно ли истинно прекрасный вкус, вещь исключительная, способен притупиться вследствие привычки; действительно ли красота настолько быстро насыщает, что потребность в ней можно сохранить, только испытывая в ней нужду. Во всяком случае сейчас предоставлялась прекрасная возможность провести эксперимент с такого рода голодом: ему почти захотелось остаться в Париже достаточно долго, чтобы измерить, насколько восприимчива мисс Вайнер.

Она все не могла забыть о его обещании:

— О, это так прекрасно! Думаете, вы сможете достать билеты? — А потом, после паузы, наполненной бьющей через край признательностью: — Вы, наверное, сочтете меня отвратительной?.. Но что, если это для меня единственная возможность?.. Так если вы не сможете достать билеты на всех, то постарайтесь достать хотя бы для меня. В конце концов, Фарлоу, возможно, уже видели эту пьесу!

Он, разумеется, не считал ее отвратительной, а лишь еще более обаятельной в своей естественности, не стесняющейся показать откровенную жадность изголодавшейся юности.

— Вы так или иначе пойдете! — весело пообещал он, и она с довольным вздохом откинулась на спинку сиденья, а их такси катило по тускло освещенным улицам квартала за Сеной, где жили Фарлоу.

Эта короткая поездка вспомнилась ему на следующее утро, когда он отворил окно, впустив в номер ранний грохот Северного вокзала.

Девушка была тоже здесь, в соседнем номере. Это первое, о чем он подумал, едва проснувшись. Следом возникло облегчение оттого, что, благодаря неожиданному повороту событий, у него появилась обязанность. Осознать, пробудившись, необходимость действия, волей-неволей отложив бесплодные размышления о тайных обидах, — это вполне стоило благодарности, даже если легкое приключение, в которое он оказался втянут, не вызовет у него инстинктивного любопытства посмотреть, к чему оно приведет.

Когда он и его спутница вчера вечером подъехали к дверям дома Фарлоу на рю де ла Шез, они обнаружили, после неоднократных попыток взять его приступом, что Фарлоу больше там не живут. Те неделю назад покинули не только квартиру, но и Париж; а разрыв мисс Вайнер с миссис Мюррет был слишком стремительным, чтобы письмо и телеграмма успели застать американцев. Оба сообщения, несомненно, все еще лежали на полке в конуре консьержа; но ее хозяин, будучи вытащен из своей норы, мрачно отказывался позволить мисс Вайнер проверить это и только бросил, задобренный монетой Дарроу, что американцы уехали в Жуани.

Следовать за ними в тот поздний час было явно невозможно, и мисс Вайнер, расстроенная, но не обескураженная, просто согласилась с предложением Дарроу вернуться на остаток ночи в отель, в который он отправил свой багаж.

Поездка обратно в предрассветной тиши, в ночном блеске бульвара, блекнущем вокруг них, как обманчивые огни дворца чародея, произвела на нее такое впечатление, что она, казалось, забыла о собственном затруднительном положении. Дарроу подметил, что она не чувствует красоту и таинственность окружающего так же остро, как чувствует воздействие его человеческого содержания, все его скрытые эмоциональный и авантюрный смыслы. Когда они проезжали темную колоннаду «Комеди Франсез», отчужденного и похожего на храм в свете меркнущих фонарей, он почувствовал, как она сжала его руку, и услышал ее восклицание: «Там есть то, что мне так отчаянно хочется увидеть!» — и всю обратную дорогу до отеля она продолжала с практичной дотошностью и простодушной жаждой подробностей расспрашивать его о театральной жизни Парижа. Слушая ее, он снова поражался тому, как ее естественность разряжала напряженность ситуации, оставляя лишь приятный оттенок дружеского общения. Эпизод этот, который можно было бы загодя определить как «щекотливый», в итоге оказался вне таких определений, подобно рассветной прогулке с дриадой в росистом лесу, и Дарроу сказал себе, что человечеству никогда не пришлось бы изобретать тактичность, если бы оно сперва не придумало сложных социальных отношений.

Прощаясь, они уговорились, что утром он узнает, когда отправляется поезд в Жуани, и проводит ее до станции, но за завтраком, ожидая затребованного расписания, он снова вспомнил ее радостную реакцию на возможность увидеть Сердан. Конечно, жаль было — поскольку эта самая неуловимая и непредсказуемая из актрис на следующей неделе уезжала в Южную Америку — упустить, возможно, последний шанс увидеть ее в ее величайшей роли; и Дарроу, одевшись и сделав необходимые выписки из расписания, решил представить результаты своих размышлений обитательнице соседнего номера.

Дверь мгновенно открылась на его стук, и мисс Вайнер возникла на пороге; ее словно окунули в некую искристую субстанцию, отчего завились все ее развившиеся завитки и облекли ее мерцанием молодой листвы.

— Как я вам нравлюсь? — крикнула она и, уперши руку в бок, сделала оборот перед ним, словно демонстрируя чудо французского пошива.

— Наверное, пропавший кофр нашелся, и, скажу я вам, его стоило искать!

— Вам нравится мое платье?

— Я в восторге! Я всегда восхищаюсь новыми платьями — но не хотите ли вы сказать, что это платье не новое?

Она торжествующе рассмеялась:

— Нет, нет, нет! Мой кофр не отыскался, и это всего лишь старая тряпка, что была на мне вчера. Но я не знаю случая, чтобы уловка не срабатывала! — И когда он непонимающе посмотрел на нее, радостно объяснила: — Мне всегда приходилось одеваться во всякие унылые обноски, и, когда остальные щеголяли в нарядном и модном, я чувствовала себя ужасно несчастной. Так что однажды, когда миссис Мюррет неожиданно позвала меня вниз, чтобы заполнить свободное место за обеденным столом, я вдруг подумала: а что, если покрутиться вот так и спросить у каждого: «Как я вам нравлюсь?» И знаете, все попались на эту уловку, даже миссис Мюррет, которая не узнала моих перелицованных и перекрашенных тряпок и сказала мне потом, что это ужасно дурная манера — одеваться так, словно я какая-то фигура, которая, предполагается, всем известна! И с тех пор, когда мне особенно хотелось хорошо выглядеть, я просто спрашивала людей, что они думают о моем новом наряде; и они всегда, всегда попадались на эту уловку!

Она так живо представила свое объяснение, что Дарроу почувствовал: цель достигнута.

— Вот вам и подтверждение вашего призвания, — вскричал он, — конечно же, вы должны увидеть Сердан! — И, заметив, как вытянулось ее лицо при этом упоминании о перемене в ее видах на будущее, поспешил изложить свой план.

Он видел, как легко ей что-то объяснять. Она или принимала его предложение, или не принимала, но хотя бы не тратила время на возражения и споры или пустое жертвоприношение идолам конформизма. Уверенность, что можно почти наверняка повлиять на нее, позволила ему почувствовать: он становится ей достаточно близок, чтобы убедить не устраивать необдуманную погоню за ее друзьями.

Да, несомненно, было бы глупо, сразу согласилась она, в случае таких расплывчатых ангелов, как чета Фарлоу, мчаться за ними, не имея более определенного подтверждения, что они обосновались в Жуани и, обосновавшись там, смогут приютить ее у себя. Слишком вероятно, признала она, что они уехали туда из соображений экономии и живут в слишком стесненных условиях, чтобы ей хватило там места; и в таком случае будет нехорошо сваливаться им как снег на голову. Простейший способ выяснить, что и как, — это вернуться на рю де ла Шез, где в это более подходящее для разговоров время консьерж, может, будет менее скуп на подробности; тогда, в зависимости от того, что он сообщит, она и решит, что ей предпринять дальше.

Постепенно, по намекам на их необъяснимое бегство, ей стало ясно, что положение Фарлоу, скорей всего, действительно не таково, чтобы внезапно вторгаться к ним. Беспокойство за друзей заставляло ее полностью забыть о себе, и Дарроу с несоразмерным случаю удовольствием отметил это свойство ее характера. Она согласилась, что было бы хорошо немедленно отправиться на рю де ла Шез, но на предложение поехать туда на машине возразила, что не пройтись пешком по Парижу — это «потеря», и они зашагали по оживленным шумным улицам.

Прогулка была достаточно долгой, чтобы он многое узнал о девушке. После ночной грозы воздух был свеж и чист, и Париж сиял во всей своей утренней красе под небом, похожим на необъятные мокрые бело-голубые простыни; но Дарроу вновь обратил внимание на то, что ее зрительная чуткость была менее острой, нежели чуткость к тому, что добрые Фарлоу — которых он, казалось, уже давно знал — наверняка назвали бы «интересом к человеческому». Она, похоже, не воспринимала богатства форм и красок, оно не пробуждало ее воображения, и зрелище, открывавшееся им, — всегда в живописном блеске, столь ценном для ее спутника, — рассыпалось под ее испытующим взглядом на тысячи мелких подробностей: товары в магазинах, характер и род занятий прохожих, отражающиеся в их лицах, уличные вывески, названия отелей, мимо которых они проходили, пестрота и яркость цветов в тележках, неповторимый облик церквей и общественных зданий, которые привлекали ее взгляд. Но больше, догадывался он, ей нравилось быть просто свободной, шагать по другой стране в солнечный денек, молоть языком в свое удовольствие, постукивать каблучками в такт могучей музыке города. Ее наслаждение свежим воздухом, свободой, сверканием утра неожиданно позволило вообразить ее душное прошлое; не было для Дарроу безразлично и то, что его присутствие явно много добавляло к этому ее наслаждению. Она должна была ценить в нем хотя бы лишь благосклонного слушателя, догадывался он. Девушке до смерти хотелось поговорить с кем-то, выпустить на волю свои бедные робкие подавляемые чувства. За внезапным взрывом откровенности стояли годы скрытности; и жалость, которую она внушала, заставила Дарроу пожелать, чтобы она в полной мере использовала эти несколько часов свободы.

У нее был талант мгновенно давать определения вещам, и ответы на его вопросы о жизни, которую она вела с четой Фарлоу между эрами Хоуков и Мюррет, открыли перед ним своеобразную сторону парижского быта. Сами Фарлоу — он художник, она «журналистка» — зримо предстали перед ним во всем их бескорыстном простодушии: пожилая пара из Новой Англии со смутной жаждой гражданской свободы, жившая в Париже так, словно то был какой-нибудь массачусетский пригород, уповая на «возвышенную сторону» галльской натуры. С равной живостью девушка описала ему фигуры, составлявшие круг знакомых, что был для миссис Фарлоу источником «Внутреннего взгляда на французскую жизнь», публиковавшегося под ее именем в ведущем новоанглийском журнале: румынскую даму, приславшую им билеты на постановку ее трагедии; пожилого французского господина, который после недельного пребывания в британском Фолкстоуне принялся переводить английские романы для провинциальной периодики; даму из Уичиты, штат Канзас, пропагандистку свободной любви и отмены корсета; вдову пастора из Торки, который написал «Путеводитель по иностранным картинным галереям для английских дам»; и русского скульптора, который питался одними орехами и «почти наверняка» был анархистом. Они составляли ядро этого общества, периферию же — музыканты, архитекторы и прочие американские студенты, которые успешно представлялись богатому воображению миссис Фарлоу «центром университетской жизни», «Салоном Фобур Сен-Жермен», группой парижских «интеллектуалов» или «срезом» монмартрского общества; но даже ее способности извлекать из общения с этими людьми самый разнообразный литературный материал было недостаточно для постоянного поддержания «Внутреннего взгляда», и бывали дни, когда — пейзажи мистера Фарлоу в равной мере не находили покупателя — временное отступление в провинцию (впоследствии используемое для «Картинок усадебной жизни») становилось для отважной пары необходимым.