Дальние снега

Никогда таких прежде не встречала.

Дед щурился на осеннем пригреве, раскорячив ноги в растоптанных лаптях, подставив скудным лучам солнца круглую голову в венчике белых волос.

Мария боязливо присела рядом, стараясь не коснуться его одежды.

— Тебе сколько лет, дедушка?

Он покосился на молодую, пригожую боярышню:

— Много, вельми много, до девятого десятка считал, а тама бросил.

— Что это, деревня у вас вроде вымерла?

— А как ей не вымереть? — вопросом на вопрос ответил дед. — Барин у нас больно горяч был. У-ух, горяч! На коня осерчает, а человека — батогами. Девку Олену запорол, мало, вишь, малины собрала. Федьку Клюшева, что шапку не враз стянул, — в яму бросил. Повара до смерти засек — окорок без чеснока исделал. Сына Калины на ящик с музыкой сменял… Да всего не перечтешь. А и что исделаешь? До царя далеко, до бога высоко. А ведь человеки мы. Где ж тот закон божий? Не твари — человеки. Рази не нашим потом земля пропитана? Вот и подались остатние мужики неведомо куда.

Подошедший Меншиков, услышав эти слова, нахмурился:

— Ты что, старый пес, ересь разводишь? Свово Кондрашку Булавина схотел?

— О Кондрашке, ваша вельможность, не слыхивал. А сам перед богом собираюсь предстать и реку речи свои последние, неподдельные.

Меншиков строго приказал дочери:

— Поди отсель. Не для тебя это кумпанство. Вошей только наберешься.

* * *

На валу раненбургской крепости — земляной фортеции с пятью бастионами — стоят мортиры, множество медных чугунных пушчонок на ветхих станках и больварках, пирамидами сложены облепленные снегом ядра. В подвалах — пятьдесят бочек слежалого пороха. А в гарнизоне — с полсотни собственных солдат светлейшего, вконец забывших, как службу нести.

Согласно инструкции капитан Пырский тотчас этих солдат отослал в полки, а князя с фамилией поселил в крепости под запорами, при часовых охранной команды.

Фортеция окружена рвом без воды, а внутри крепости — дом с крышей из черной и красной черепицы вперемешку. В зальце висят по стенам, стоят в углу алебарды, шпаги с железными выпуклыми эфесами, бердыши, копья. Железную рухлядь капитан не тронул, как и лазоревые знамена, расписанные золотом, — пусть дотлевают.

Меншиков с горечью смотрел на все эти старинные реликвии, семь лет он здесь не был. А ведь когда-то наезжал сюда гостем царь, радовался, что выращивает его помощник апельсиновую рощу, поэтому и городок так назвал — «апельсиновая крепость». Но это — как во сне. Только и осталось чучело кабана с острым клыком — кабана того убил царь. Все пришло в ветхость: выбиты рамы, облезла слюда на окнах.

…Через три дня после въезда в Раненбург был день рождения князя, и, вместо того, чтобы самому, как прежде подарки получать, подарил он, не без умысла и на беду капитану Пырскому, карего коня. Правое ухо подрезано, лысина во весь лоб, задние ноги по щетку белы, и на левом окороку пятно. А промеж ноздрей — былинка…

До этого дарил Пырскому перстень, часы, золотую табакерку, даже кафтан поношенный, а вот с конем осечка вышла. Нашелся доносчик, курьером в Верховный тайный совет отправил цидулку, и Пырского сменил лейб-гвардии капитан Петр Наумович Мельгунов, служака ревностный и с припаданием к стопам сильных. Верховники дали ему инструкцию: не допускать небрежение, расставить двойные караулы при комнатах Меншикова, охранную команду довести до ста восьмидесяти солдат, иметь крепкое смотрение, чтоб никто не мог пройти к нему тайным образом. А коли получит от кого письмо — не распечатывая, переправлять его в Питербурх. Ссыльному разрешалось ходить только в церковь, да и то с караулом, иметь десять человек «из подлых». Мельгунову Остерман приказал рапорты о Меншикове присылать лично ему. А сам разослал по всей России указы — не от своего имени, избави бог! — чтоб всяк, кого Меншиков обидел или у кого что взял, заявил об этом. Потребовал ведомости от коллегий, канцелярий, просматривал челобитные князя о награждениях.

Иностранные послы передавали слухи, что Меншиков держал у себя фальшивого монетчика, а испанский посол де Лириа докладывал, что «находятся причины отрубить светлейшему десять голов».

Пока же суд да дело, отняли у Меншикова его города и села с крепостными, четыре миллиона рублей наличными да девять арестовали в лондонском и амстердамском банках, на миллион насчитали драгоценных камней и большая часть этих богатств перешла теперь к Долгоруким, даже псовая охота вместе с егерями. К тому же описали все имущество светлейшего в Питербурхе. Только в слитках да золотой и серебряной посуды набрали двести пудов. Да еще конские заводы «во всех местностях и деревнях князя Меншикова» и даже конюшенные уборы переписали в приказ. Бабке Петра II Евдокии выдали пять карет и к ним пять цуков лошадей со служителями, сорок верховых и разъездных лошадей. А из дворца Меншикова во дворец царский свезли все съестные, питейные припасы и живность.

Архиепископ Феофан Прокопович, знаток риторики и поэтики, обручавший Марию сначала с Сапегой, а потом с Петром, при покойном царе сравнивавший Меншикова с Александром Невским и певший ему панегирики, теперь в проповедях яростно называл его неблагодарным рабом, весьма безбожным злодеем, язвой, нечестивым тираном.

Подняла голову, взгордилась боярская знать, уповая вернуть все на круги своя после падения Петрова приспешника.

Теперь недругам светлейшего желательно было доказать продажность его, государеву измену, и тем добить окончательно. Поэтому денно и нощно рылась специально подобранная тайным советом комиссия в домовой канцелярии Меншикова, выискивая документы, свидетельствующие о сговоре князя с иноземцами. Комиссией руководил действительный статский советник, президент Берг-коллегии, дотошный, исполнительный Алексей Кириллович Зыбин, получивший подробные инструкции, как вести дознание. Помощник Зыбина тайный советник Степанов с пониманием дела и при участии обер-секретарей опечатал письма, «поденные записки», архив походной и домовой канцелярий, «чужестранную карешпонденцию» Меншикова, допрашивал всех трех секретарей. Под опасением смертной казни им были предложены три вопроса: «Будучи при князе Меншикове, не писывали от него в чужестранные государства противных писем, а особливо в Швецию, и буде писали, то кому именно и в какой материи? Не осталось ли у них каких писем по запечатании князя Меншикова канцелярии? Когда князю был объявлен арест, не отобрал ли он себе каких писем и не приказывал ли каких драть и жечь?»

Но допросы ничего не дали. Члены Верховного тайного совета самолично допрашивали свидетелей, читали протоколы снятых дознаний, письма Меншикова и к нему, но не находили того, чего хотели.

* * *

Свою обычную утреннюю прогулку по Стокгольму русский посол граф Николай Федорович Головин начал с парка Юргорден, скорее похожего на лес.

Изящный, уже немолодой, Николай Федорович ходил как все шведы, в любую погоду в легком кафтане, нисколько не боясь холодного ветра Балтики.

За те годы, что прожил Головин в Стокгольме, он успел полюбить этот город на суровых скалистых островах, хотя временами и тосковал по соотичам, масленице с ее блинами, катаньем на санях, по вербному воскресенью, приходившему на смену посту, по глухим ночным улицам Питербурха с одинокими рогаточными караульщиками у костров.

Николай Федорович миновал библиотеку, приземистую латинскую школу и вышел к площади. Над величавым дворцом в полуколоннах с бронзовыми, в черных овалах, барельефами трепетал флаг, извещая, что «король дома».

В центре площади стояли четыре пушки с желтыми кругами дул, охраняемые застывшим солдатом в высоченных ботфортах и коротком сером мундире, перетянутым белым поясом. Запела дудка, на площадь выбежал отряд солдат со знаменем: желтый крест перечеркивал голубое поле. Офицер взмахнул шпагой, и заиграл, замаршировал оркестр, возглавляемый бравым капельмейстером с длинным жезлом в правой руке. Жезл спицами кружился у него над головой, оглушительно ухал барабан. Докладывали о сдаче и приеме караула офицеры, сменился часовой у пушки.

В толпе зевак Головин приметил высокую белокурую женщину. На плече у нее сладко спал младенец с покрасневшим носиком. «Интересно, — подумал Николай Федорович, — будет ли воевать с нами этот свен? Основатель Стокгольма ярл Биргер, битый Александром Невским, тоже когда-то спал так на плече у матери».

В посольский особняк, неподалеку от Рыцарского дома, Головин возвратился к полудню. Бросил старому камердинеру Степану треуголку, трость, и тот, сняв с барина кафтан, подал ему широкий синий жупан для домашней носки. Всунув ноги в парчовые персидские туфли без задников, Николай Федорович прошел в трапезную.

Здесь над столом висела люстра в виде березовых листьев, на полу лежал ковер, в котором утопали ноги.

Камердинер ждал у накрытого стола.

Головин, подражая Карлу XII, был умерен в пище, так же, как король, ел суп из лука и грибов. Единственно, чем отличал он свою трапезу от королевской, — разрешал себе рюмку тминной водки перед обедом.

— Почту, — кратко бросил граф Степану.

Камердинер молча исчез. За долгие годы службы он хорошо изучил своего барина. Николай Федорович неукоснительно соблюдал раз и навсегда заведенный порядок, каждому часу предназначал свое дело.

Отставив пустую тарелку, граф рассеянно поглядел на оконное стекло в затейливых морозных узорах.

В комнате было прохладно. «Старый камин никуда не годится, — подумал Головин, — надо приказать развалить его и сложить голландскую печь». Потерся о ногу пушистый белый кот Василиск, с зелеными глазами и влажным розовым носом.

Вернувшись камердинер принес газету и запоздавший номер «Санкт-питербурхских ведомостей».

Пересев в глубокое мягкое кресло, Николай Федорович привычно положил ноги на каминную решетку.

— Писем нет?

— Не доставили, ваше сиятельство. Внизу ждет курьер с пакетом из Питербурха.

— Принеси!

— Не отдает, ваше сиятельство, говорит, велено в собственные руки.

Брови у графа приподнялись, словно отделились от темных провалов глаз.

— Вот как! Зови его сюда.

Он не успел пробежать глазами и первую страницу «Санкт-питербурхских ведомостей», как в дверях появился курьер с обветренным скуластым лицом.

— Из Питербурха? — спросил Головин, снимая ноги с каминной решетки.

— Да, ваше сиятельство, — курьер, поклонившись, протянул плотный серый пакет с двуглавым орлом на четырех сургучных печатях, — от барона Остермана.

— Будешь ждать ответа?

— Подожду, ваше сиятельство.

— Хорошо, ступай.

Тонким серебряным ножом Головин разрезал пакет и достал четвертной лист бумаги с водяными знаками. Интересно, что пишет этот хитрец?

«Сиятельный граф и любезный мой друг! Как вам должно быть небезызвестно, государственный преступник Меншиков за многие вины пред государем и отечеством чинов и званий лишен и ныне в ссылке обретается. Есть основание думать, что сей злодей и клятвопреступник вошел в сговор с врагами короны российской — шведскими сенаторами. Кому, как не вам, любезный друг, о том знать. А посему покорнейше прошу: ежели какие преступные сношения Меншикова известны вам, немедля о том Верховному тайному совету отпишите. Льщу себя надеждой, что вы в сей малой просьбе не откажете.

Остаюсь в протчем всегда вашим другом».

Николай Федорович аккуратно сложил письмо. Да, «в сей малой просьбе» Андрею Ивановичу не откажешь, тем более что исполнить ее не составит никакого труда. Хама и казнокрада Меншикова он, как и покойный отец, терпеть не мог, а Остерману обязан нынешним назначением. И знает вице-канцлера достаточно хорошо: не дай бог иметь такого человека, как милейший Андрей Иванович, среди своих врагов. Конечно, Остерман хочет этой «просьбой» связать его с собой одной веревочкой, разделить с ним ответственность за помыслы. Но этим же и на себя налагает определенные обязательства, о каких при случае можно напомнить. Поэтому колебаться с ответом резона нет, тем более что и новым правителям нужно показать преданность.

В том, что фактов, обвиняющих светлейшего в измене, он не найдет, Головин не сомневался. Но Верховный тайный совет поверит любому обвинению, захочет поверить. И надо, чтобы поверили все, кому о том будет объявлено. А это удастся, если отсутствие доказательств возместить подробными деталями «вин» светлейшего. Чем больше придуманных подробностей, тем легче верят даже искушённые.

Граф прошел в кабинет, положил перед собой лист бумаги и обмокнул перо. На мгновение холеная рука в перстнях замерла, глаза скользнули по книжным полкам, где рядом с книгами о послах, о строении комедии стояли конский лечебник и воинский устав голландской земли.

«Имею честь донести Верховному тайному совету, — легко заскользило перо, — что стало мне от надежного и верного приятеля, обретающегося при здешнем дворе, ведомо: бывший князь Меншиков вот уже три года в сношении с неприятелями российскими состоит. Когда делались представления от министров российских Швеции, чтобы та ганноверскому союзу, коий России враждебен, не приступала, то Меншиков сенатору шведскому Дибену писал, дабы опасений не имели, понеже он гарантирует, что со стороны российской ничего опасаться не надлежит, ибо власть в войске у него в руках содержится. За каковую услугу было ему, Меншикову, от короны шведской чрез сенатора Дибена пять тысяч червонцев плачено. А такожде Меншиков о прохождении дел секретных в Верховном тайном совете посла шведского в Санкт-Питербурхе барона Цедеркрейца неоднократно уведомлял, о чем тот в своих реляциях ко двору отписывал. И было за то Меншикову такожде плачено, а сколько — не ведаю…»

* * *

В Раненбург приказано было ехать многоопытному президенту Доимочной канцелярии, другу семьи Долгоруких, действительному статскому советнику Ивану Никифоровичу Плещееву для вручения Меншикову ста двадцати вопросных пунктов, отнятия его личных наград-кавалерий и описи тамошнего имущества.

…В последнюю четверть девятого утреннего часа захлебнулся бубенец у раненбургской крепости. Из крытого возка с крохотными слюдяными оконцами вышел в длинной медвежьей дохе Плещеев.

«Ванька прибыл, — глядя из верхнего окна, определил Меншиков, — не иначе, по мою душу. А сколько в приемной моей отирался…»

Почтительно согнув спину, придерживал дверцу возка капитан Мельгунов; замельтешил мелким бесом рядом с Плещеевым, сверкая звездочками шпор на сияющих ботфортах. Кавалерист убогий! Слуги вытащили из возка медные фляги с горячей водой — для обогрева в пути.

Когда приезжий сбросил доху, капитан одним взглядом вобрал все его регалии и немедля отметил, что статскому советнику лет пятьдесят, не больше, что не говорлив он, насуплен, но модник. Эвон какой на нем роскошный парик, присыпанный дорогой рисовой пудрой. Темные глаза статского советника круглые, нос вздернут, уши торчком, как у летучей мыши.

Оставшись в покоях, отведенных ему, действительный статский советник долго взад-вперед ходил по скрипучим половицам, будто чеканя шаг. Икры ног у него тонкие, словно перекручены.

Старинного знатного рода, Плещеев простить не мог унизительных ожиданий в приемной у спесивого выскочки Меншикова и теперь мстительно радовался своей миссии. Этот подлого рождения «светлейший», конечно же, способен только на подлости и на измену. В этом он был искренне убежден.

Не откладывая, вызвал Плещеев Меншикова в большую мрачную трапезную палату, обитую деревом. Перед допросом усадил в смежной комнате свидетелей: капитана Петра Мельгунова и краснолицего ундер-лейтенанта Семена Ресина. За длинным столом действительный статский советник посадил справа от себя жидковолосого, с покатыми плечами, обильно усыпанными перхотью, канцеляриста Ивашку Бушуева.

До встречи с бывшим князем Плещеев приказал произвести у него обыск — искал уличающие письма в заморщину, — но ничего не обнаружил и здесь.

Едва заметно кивнув Меншикову в ответ на его приветствие, Плещеев разрешил глазами сесть.

— Зря вещи все перерыли, — хмуро сказал Меншиков, садясь, — чужестранной карешпонденции у меня нет, — прозорливо заметил он.

Бушуев проворно заскрипел пером, записывая эти слова, а Плещеев метнул на Меншикова быстрый взгляд, будто уже уличил в преступлении.

— Отколь знаешь, что искали? Тебе о том сказано не было!

— Не знаю, а полагаю токмо, — ответил Меншиков, внутренне ругнув себя за невольно вырвавшиеся слова.

Старый дурак! Теперь ему каждое неосторожное слово будут в вину ставить! Надо держать себя осмотрительно, не дать провести на мякине. Недавно услышал он, что верный друг Алешка Волков, в утро домашнего ареста осмелившийся навестить опального, лишен за то чинов и знаков отличия. Плохо, из рук вон плохо оборачивались дела. Знал, как это водится. Теперь будет его вина, что загорелось возле его двора. Немилости станут накатывать, как снежный ком.

Плещеев, словно с трудом разжав тонкие губы, спросил, впившись зрачками в лицо Меншикова:

— О чем ты со шведами тайно договаривался? За что пять тысяч червонцев от сенатора Дибена получил?

Меншиков ответил спокойно, с полным сознанием правоты:

— Шведы со мной не однажды разговор вели, чтоб отдал им Ригу и Ревель, обещали за то сделать князем в Ынгрии, да я, верный государевой присяге, те подговоры отметал, ничего дурного не учинял, а тем паче денег не бирывал. И о том писал в Выборг к Шувалову, у него письмо есть.

Плещеев надавил суровыми глазами:

— Ты истинную правду говори. Ежели запираться станешь, а что сыскано будет, инако с тобой поступим, сам ведаешь — как.

— Ничего противо Российского государства учинять и в мыслях не имел, изменных писем не писал!..

Действительный статский советник посмотрел недоверчиво:

— А что за письма в прошлом году послу шведскому Цедеркрейцу писал?

— Те письма приватные, обычной почтой посланы. О здоровье справлялся, со сватовством дочери его за графа Пипера поздравлял, а государственных дел не касался. Сие и секретари подтвердить могут, показать черновики в домовой канцелярии.

Плещеев нахмурился. Секретарей Меншикова уже допрашивали в Питербурхе, и они утверждали то же, что и князь. Или сговорились?

— А за что вымогал восемьдесят тысяч рублей у герцога голштинского Карла? — пронзительно посмотрел Плещеев.

— Деньги те, — так же спокойно пояснил Меншиков, — герцог сам обещал мне через министра своего, графа Басевича, дабы помог я триста тысяч рублев, кои покойная государыня ему указом пожаловала, получить без задержек. Я же ничего не вымогал — секретарь Вист тому свидетель, — да и не получил тех денег после. Правда, его высочество герцог живописью меня пожаловал, да я такого указа не слыхивал, чтоб не брать, кто чем кого пожалует…

Нет, не давался, никак не давался в главных обвинениях этот угорь.

— А за поместья в Лифляндии и Эстляндии заплатил сполна?

— Сполна.

Тут он, прости бог, кривил душой. На поместья составил фальшивые купчие: купил за бесценок, а в контрактах написал, будто высоко оплатил.

— А казну как брал без счета? — резко спросил Плещеев. — Начет на тебя — сто десять тысяч рублей, тысяча ефимков и сто червонцев золотом.

— По истинной совести, насильно никаких денег из казны не бирывал, — отвечал Меншиков, — а долги с меня указом покойной государыни сняты, и указ тот дан руками сенатскими. Только и числится за мной казне сто червонцев золотом. А купчие в Питербурхе, в походной и домовой канцеляриях, найдете в полной справности. Поспрошайте у кабинет-секретаря Макарова, вице-канцлера Остермана да графа Левенвольда.

Ну, здесь он опять темнил, да подите дознайтесь о фальшивых купчих… И еще никому не дадено знать, что его миллиона два хранятся в частном амстердамском банке у Фанденбурха, на подставное имя купца Косогорова положенные. Золотые слитки переправил туда в бочках с дегтем с помощью того же купца, человека проверенного.

Плещеев хорошо ведал по долгу службы своей, что «все крадут» — и Долгорукие, и Голицыны без дрожи тянут. Но в меру. А этот, конюхов сын, по локоть засовывал руку в казну.

— Кому чего после ареста дарил, скажи подлинно, без утайки, — впивался в душу Плещеев, — что дал Варваре Арсеньевой? Слуг спросим…