Оборотни Индии

Когда мы наконец расположились на привал, отец дал одному из тхагов рупию и велел ему купить в ближайшем городишке гур. Я спросил отца, зачем ему понадобился гур, раз у нас есть обычный, очищенный сахар, и тот охотно пояснил мне.

— Мы обязаны совершить обряд подношения даров, называемый тупани, — сказал он. Он совершенно необходим и должен быть совершен по наказу Кали после каждого дела, вроде того, что ты видел вчера вечером.

Наш человек вернулся вскоре, принеся с собой купленный гур. Бадринатх воссел на землю, обратив свой взор на запад, и все мы сели рядом с ним. Мой отец сделал маленькую ямку в земле рядом с ковром, на котором сидел Бадринатх, и положил на ковер священный заступ, груду сахара и серебряную монету. Затем отец положил в ямку немного сахара и, воздев руки к небу, воскликну: «О, великая и могучая богиня! О, наша защитница и покровительница! Мы молим тебя принять наш скромный дар и наградить нас за усердие к тебе!».

Все повторили за отцом слова молитвы, а тот, налив воды в ладонь, побрызгал ее на заступ и на ямку. Потом он дал каждому из тхагов по куску гура, и они съели его, запив водой, все, кроме меня, поскольку, не уничтожив еще ни одного человека, я не мог попробовать гур. Все же мой отец оставил кусок и для меня и заставил съесть его, сказав: «Ты отведал гура, и теперь ты окончательно и бесповоротно стал тхагом. Помни, что если даже ты и захочешь покинуть наше братство, то никогда не сможешь сделать этого, ибо волшебный гур сильнее любого смертного. Любой человек, кем бы он ни был, доведись ему даже случайно попробовать освященного гура, обязательно станет тхагом и ничего не сможет с ним поделать».

Это воистину удивительно! — воскликнул я. — И такие случаи бывали?

Я мог бы рассказать тебе о сотне таких примеров, — сказал отец. — Спроси, если хочешь, Хуссейна или кого другого — все подтвердят мои слова.

Вечером, когда мы опять собрались все вместе, отец решил все же наказать меня за слабость, проявленную мной при убийстве мутсадди, и обрушился на меня с упреками, пеняя мне за мое малодушие.

— Да успокойся ты, почтеннейший! — перебил его Хуссейн. — Не говори так со своим сыном, а лучше вспомни, что ты выглядел ничуть не лучше, когда много лет назад, совсем еще юношей, стал впервые свидетелем такого же дела. Мне тогда стоило немалых трудов уговорить джемадаров, что ты вполне годный парень и сможешь взять себя в руки. Вспомнил? То-то! Поверь мне: скоро твой сын станет совсем другим человеком, нет, он станет сущим тигром. Не бойся, сынок, — обратился он ко мне, — мне случалось видеть куда более бравых людей, чем ты, которые хорошо начинали, но показывали себя потом отчаянными трусами, не годными ни на что иное, как копать могилы. Старый Хуссейн еще никогда не ошибался в людях, и, клянусь Аллахом, со временем ты превзойдешь даже своего отца! Ему надо дать возможность попробовать себя снова, и вы все увидите, прав я или нет.

— Возможно, ты говоришь истину, — охотно согласился отец. — Поверь мне, сын мой, я ругал тебя только затем, чтобы чувство малодушия навсегда оставило тебя. Оставайся таким же добрым человеком, как и сейчас, цени дружбу своих товарищей, помогай нуждающимся, раздавай милостыню обездоленным, но помни притом, что ты — тхаг, который поклялся уничтожать всех, кого пошлют тебе Аллах и Кали!

— Мне стыдно! — сказал я. — Твои слова проникли в самое мое сердце. Тебе никогда больше не придется говорить мне, что я чего-то испугался. Когда ты решишь, что я готов к делу, прикажи мне, и я возьму в руки румаль.

До самого конца нашего похода до Нагпура более не произошло ничего примечательного, если не считать смерти нескольких одиноких путников, которые попались небольшому отряду наших людей, отделившемуся от основного и двигавшемуся по другой дороге бок о бок с нами.

Мы избираем жертву

На окраине Нагпура находится большой водоем, на берегу которого мы и встали лагерем. Мой отец и еще несколько человек отправились в город, чтобы продать вещи и ценности, принадлежавшие мутсадди. Это было несложно — наша добыча была очень хорошего качества, — и вскоре мы нашли покупателей среди золотых дел мастеров и купцов-сахукаров.

В разговоре с одним из сахукаров отец как бы между прочим сказал, что он вместе со своими друзьями собирался отправиться в Хайдарабад, чтобы поступить на военную службу к по владыке — низаму Сикандеру Джха, у которого уже, дескать, служил его брат. Надо сказать, что отец не просто так обмолвился о Хайдарабаде: до того, путем окольных расспросов, он узнал у слуг сахукара, что и тот тоже собирался в этот город. Сахукар немедленно выразил желание отправиться в путь вместе с нами и пообещал хорошенько заплатить, если мы обещаем ему защиту по дороге в Хайдарабад. Он сказал еще, что уже несколько дней безуспешно пытался найти подходящих попутчиков и защитников.

В те времена, о которых я рассказываю, весь Хиндустан потрясали бесконечные войны и волнения. Любой уважаемый человек, который был в состоянии уговорить своих соотечественников, не имевших никакого лучшего занятия, попытать счастья на военной службе, мог быть уверен, что его с радостью примут при любом дворе в Хиндустане или Декане. У Синдии, у Холькара, у Пешвы, у любого почти раджи была своя армия, где неплохо платили. По дороге в Нагпур мы встретили несколько таких отрядов, поэтому мы и сами после расправы с мутсадди сбросили с себя личину паломников и прикинулись солдатами, чтобы не привлекать к себе особого и совсем ненужного нам внимания. Особенно убедительно в обличье солдата выглядел мой отец — он и впрямь был похож на воина, был хорошо вооружен и одет, ездил на отличном скакуне и всегда проезжал через города и деревни в окружении нескольких конных тхагов, выглядевших как охрана военачальника.

Отец с готовностью согласился на предложение сахукара и пообещал через пару дней предоставить себя в его распоряжение. Во время секретной беседы с глазу на глаз, которая последовала за достигнутой договоренностью, купец сообщил отцу, что повезет с собой целое сокровище, в том числе ювелирные украшения и некие ценные товары, которые он рассчитывал продать за хорошие деньги в Хайдарабаде. Более того, этот простак даже показал их отцу, и можете себе представить, какое ликование охватило наш лагерь, когда отец поведал нам об увиденном.

С тем чтобы мы и впрямь походили на военный отряд, отец купил некоторое количество мушкетов, сабель, копий и другого вооружения и раздал его тем, у кого вообще не было никакого оружия. Всем рассказали о соглашении, к которому пришли отец и сахукар, и велели иметь бравый и воинственный вид и вообще выглядеть настоящими солдатами, чтобы сахукару не пришло в голову подвергнуть сомнении слова моего отца.

Мы в нетерпении прождали купца весь день, но тот явился лишь к вечеру, в маленькой дорожной повозке, вместе с лошадьми и буйволами и в сопровождении слуг, которых было общим числом восемь человек.

Самого сахукара я почти не видел во время всего нашего похода до города Умраути, находящегося на дороге в Хайдарабад. Почти каждый вечер он проводил в палатке моего отца, и тот как-то раз представил меня ему. Сахукар был толстый, неуклюжий человек, и я подумал, что неплохо бы именно его сделать своей первой жертвой. Я сказал об этом отцу, и тот был очень доволен мной.

— Я и сам хотел назначить тебя бхаттоти, чтобы ты с ним расправился, — сказал он. — Купец слишком грузный, чтобы оказать тебе серьезное сопротивление. Тебе, которому еще не приходилось испытать себя в деле, будет легче с ним справиться.

Я каждый день ходил к своему наставнику — гуру и без отдыха совершенствовал свое умение обращаться с румалем. Он неоднократно и настойчиво предлагал мне заманить какого-нибудь одинокого путника в наш лагерь и попробовать на нем, насколько я усвоил его уроки, однако я отклонил эти предложения, решив, что именно сахукар, и никто иной, должен стать моей первой жертвой.

Вскоре мы прибыли в Умраути и остановились на постой в караван-сарае. Я был поражен богатством и роскошью этого процветающего города, что, впрочем, было не удивительно, поскольку именно сюда со всего Хиндустана свозили самый отборный товар, предназначенный к продаже в городах Декана. Здесь же был самый большой на всю округу рынок специй, благовоний и других изделий юга страны, которые переправлялись отсюда на север, в Хиндустан.

В этом городе было полно торговых домов и базаров, где продавалось все, о чем мне приходилось слышать, а также диковинные английские вещи из Бомбея, которых я ранее никогда не видывал. Каждый день мы с отцом подолгу бродили по базарам, дивясь тому, что там продавалось.

Дела задержали сахукара на несколько дней в городе. После того как он завершил их, мы отправились далее, причем к нему присоединилось еще трое человек с несколькими запряженными буйволами повозками, в которых везли ткани. Ткани эти, как мы узнали, были изготовлены в Бенаресе, прославленном на всю Индию своим ткацким производством, и были необыкновенного качества и стоимости. Надо ли говорить, что такое прибавление к каравану сахукара было для нас весьма желанным. Появление трех лишних человек также никак не нарушало наш замысел — с нами по-прежнему оставались люди Хуссейна, да мы и сами легко справились бы с купцом и всеми его сопровождающими.

Мы намеревались преодолеть путь от Умраути до Мангалора за несколько переходов. «Там, — сказал отец, — я и выберу место, где можно будет покончить с этим делом. Если я правильно помню, сразу за Мангалором начинаются невысокие холмы и овраги, где можно спокойно припрятать тела. Ты же, Хуссейн, коротенько расспроси своих людей, которые знают эту местность, чтобы заблаговременно выслать вперед могильщиков».

Хуссейн спросил свой отряд, и сразу трое человек показали, что знают одно место за Мянгалором, которое подходило как нельзя более. Их, каждого порознь, расспросил отец и Хуссейн, и показания этих людей совпали полностью, поэтому было в конце концов решено остановить наш выбор именно на нем.

Я чувствовал, что час моего испытания приближается с каждой минутой. Совсем вскоре мне предстояло либо стать полноправным тхагом, либо навсегда расстаться с надеждой и уважением своих товарищей.

Возможно, кому-то это покажется слабостью, но с того момента я стал старательно избегать сахукара. Пару раз я все же видел его, и непроизвольная дрожь пробегала по моей спине. Деваться, однако, мне было некуда: отказаться от участия в деле было невозможно, не утратив безвозвратно свою честь и достоинство. Значит, я должен был сделать все, что в моих силах.

Мы прибыли в Мангалор. Этот большой город, где живет много мусульман, известен усыпальницей Хайат Каландара — прославленного в древние времена исламского святого. Считалось само собой разумеющимся, что любой правоверный, проезжающий через Мангалор, обязан посетить эту святыню и совершить там молитву. То же самое решили сделать и мы, полагая, что наше обращение к Аллаху в этом святом месте с просьбой об успехе будет услышано как нельзя лучше. Порешив на сем, отец, Хуссейн, я и еще несколько мусульман из нашего отряда отравились в мечеть, расположенную при гробнице, и совершили все необходимые молитвы. В этом нам помогли двое местных мулл, постоянно живущих при мечети. Покончив с богоугодным делом, мы вступили с ними в разговор и беседовали довольно долго, как вдруг мой отец подал тайный знак Хуссейну, который означал, что оба муллы — тоже тхаги! «Поразительно! — подумал я. — Встретить в таком месте товарищей по нашему братству!)». Однако отец воспринял их совершенно иначе.

— Что-то не вызывают они у меня доверия, — сказал он Хуссейну, когда мы спустились по ступеням вниз, во двор усыпальницы. — Надо бы предупредить остальных, чтобы они не завязывали с ними знакомства. Едва ли они догадываются пока, кто мы такие, но если они увидят этого толстого сахукара в нашей милой компании, то, боюсь, быстро смекнут, что к чему и куда идет дело. Зачем нам это?

— Ты прав, — согласился Хуссейн. — Лучше бы им всего этого не знать. Бог ведает, кто они на самом деле такие? Может быть, они порядочные тхаги, а если нет?

Отец предупредил людей и, как выяснилось, сделал это весьма вовремя. Оказалось, что эти двое весьма настойчиво пытались разузнать у одного из наших, зачем это мы путешествуем в такую даль без определенной цели, поскольку, в отличие от глупого сахукара, их не убедил рассказ о намерении податься на военную службу к владыке Хайдарабада. Я не сомневаюсь, что, доверься мы им или тем более попроси их о помощи, они пригрозили бы выдать нас местным властям, запросив за свое молчание львиную долю нашей добычи.

После молитвы мы вернулись в наш лагерь, который, как обычно, разбили за городской чертой, где нас поджидал посланец от сахукара. Он сказал, что его хозяин намерен остаться до самого вечера у своего приятеля в городе, однако просит отца прислать к нему для охраны пару человек. Этой же ночью сахукар хотел выйти в путь и добраться до городка Бассим, где у него тоже был друг, которому он желал нанести визит. По пути в Бассим он предполагал сделать остановку в одной из деревень у дороги, чтобы хорошенько отдохнуть, ибо путешествие в тот день предстояло изрядное.

Отцу очень не хотелось отправлять людей охранять сахукара в городе, поскольку он опасался, что их может признать кто-нибудь из местных тхагов. Впрочем, отказываться ему было никак не с руки, и он все же отправил людей к сахукару, дождавшись темноты, чтобы их никто не узнал. Между тем он велел могильщикам, которых было четырнадцать человек, отправиться к месту, где должно было свершиться нападение на сахукара, чтобы загодя приготовить могилу.

Могила для путника

Все уже знали, что именно мне было предназначено расправиться с сахукаром, и многие из моих товарищей подходили ко мне, чтобы увидеть, готов ли я к испытанию. Все они пытались приободрить меня и, должен признаться, их поддержка была дорога мне, хотя я уже собрал волю в кулак и почти не боялся предстоящего поединка. Чем ближе приближалась роковая минута, тем большее нетерпение испытывал я, словно молодой солдат, который, впервые в жизни увидев наступающего врага, готов по первому приказу выхватить саблю из ножен и броситься вперед.

Сынок! Как ты чувствуешь себя? Тверда ли твоя рука и холодна ли твоя кровь? — услышал я голос своего наставника Руп Сингха, который подошел ко мне и сел рядом на траву.

— Да! — ответил я. — Теперь ничто не остановит меня. Вот тебе моя рука, посмотри, кипит ли от страха моя кровь?

— Нет! — сказал старик, подержав мою ладонь в своей руке. — Много раз за мою долгую жизнь случалось мне видеть новичков, но ни один из них не держался так спокойно и уверенно. Может быть, все-таки стоит заманить сюда какого-нибудь раба Божия и придушить его для твоего опыта? Не хочешь? Говоришь, что ты и без этого вполне уверен в себе? Так и должно быть: ты крепок духом и телом, а главное — не зря ты прошел через все необходимые обряды, не зря я читал священные заклинания, обращаясь к Кали с мольбой послать тебе успех.

— Может быть, — сказал я. — Однако я думаю, что и без твоих заклинаний было бы то же самое.

— Да простит тебя благословенная Кали, неразумный юнец! — сердито заворчал старый раджпут, в гневе топорща свои седые усы, словно разъяренный тигр. — Не смей никогда так говорить! Ты так и не понял, насколько важно в нашем деле покровительство великой Бховани! Даже я, гордый потомок воинов-раджпутов, и то затрепетал, когда мне впервые дали в руки румаль и показали человека, которого я должен был задушить. Долго же не мог я собраться с силами, чтобы сделать это! Да, кстати! Осталось еще одно испытание, через которое тебе надо обязательно пройти; ступай, позови своего отца, Бадринатха и Хуссейна! Скорее!

Когда все собрались, Рун Сингх повел нас на ближайшее поле. Он остановился и, устремив свой взор в том направлении, в котором нам предстояло продолжить путешествие, воздел руки к небу и воскликнул:

— О Кали! Великая Кали! Если сахукару суждено пасть от руки твоего нового слуги, Амира Али, то пошли нам знак, прошу тебя!

Мы замерли в ожидании. Вдруг из темноты, справа от нас, донесся крик осла.

— Хвала Аллаху! — воскликнул мой отец в восторге. — Теперь все в порядке, нет более сомнений в твоем успехе. Тебе осталось только завязать узел на твоем платке.

— Сейчас мы это сделаем, — проговорил довольный Руп Сингх. — Дай-ка свой платок, сынок.

Взяв платок, Руп Сингх повторил то, что уже показывал мне, то есть положил серебряную рупию в его левый угол и так ловко завязал его, что монета оказалась в середине тугого узла.

Возьми! Теперь это твое оружие, которое никогда не подведет тебя, пока к тебе будет благосклонна наша покровительница Кали. Заткни его за пояс, — сказал отец. — Вот так! Ну что же, нам не помешает немного отдохнуть, прежде чем мы тронемся в путь.

Через полчаса из деревни пришел наш человек, которого мы оставили там на ночь охранять сахукара по его же просьбе, и сказал, что сахукар вот-вот выедет и просит нас встретить его.

Мы были готовы. Дождавшись сахукара, весь наш отряд неторопливо двинулся вперед по каменистой дороге. Предстоящее приключение, о котором потом долгие годы будут говорить наши друзья-тхаги по всему Хиндустану, надежда на богатую добычу, уверенность в своих силах, подкрепленная благоприятными божественными знаками, — все это переполняло наши сердца радостно-тревожным ожиданием.

Мы прошли около двух коссов, когда в голове колонны раздался неясный, приглушенный гул голосов и я увидел одного из наших могильщиков, которых отец заранее отправил вперед, чтобы загодя приготовить бхиль — так между собой мы называли место захоронения наших жертв.

— Бхиль манже? (Готова могила?) — в нетерпении спросил отец.

— Манже! Видишь ты вон те невысокие холмы? Рядом с ними течет небольшой ручей с крутыми берегами, где всем придется сойти с повозок. Именно там мы ждем вас. Ты скоро увидишь сам, джемадар, что мы приготовили на редкость замечательный бхиль.

— Далеко еще до него?

— Около полкосса, не более, — ответил могильщик и исчез в темноте.

Отец дал знак, по которому наши люди по двое, по трое — незаметно придвинулись поближе к слугам сахукара. Из-за небольшой неразберихи, нарочно устроенной нами в колонне, получилось так, что повозка сахукара, все его слуги и погонщики его буйволов сбились в одну кучу и были вынуждены двигаться далее все вместе, что должно было облегчить нам наше нападение.

Джунгли обступали дорогу сплошной стеной, когда мы приблизились к холмам. Мы прошли мимо нескольких отличных мест, где, как казалось мне, в нетерпении сжимавшему платок, можно было бы закончить дело. Но нет! Мы неторопливо продолжали идти вперед, пока перед нами не предстало извилистое неглубокое русло пересохшего ручья.

— Осторожней! — услышал я предупредительный сигнал отца. Отец подошел к повозке сахукара и вежливо уведомил его, что нам предстояло пересечь ручей.

— Как видите, уважаемый, берега его хоть невысоки, но довольно круты и повозка может опрокинуться, — сказал отец сахукару, показав на ручей. — Вам лучше было бы выйти из повозки и пройти совсем немного пешком, чтобы, спаси Аллах, не произошло несчастья.

— Да, да, конечно, друг мой. Воистину мне послал тебя Господь! Если бы не твоя забота… — пробормотал сонный сахукар и, поддерживаемый за локоть отцом, слез на землю и стал осторожно спускаться вниз вслед за повозкой, колыхаясь на каждом шагу всем своим грузным телом.

Люди сахукара, которых тесно обступили мои товарищи, сгрудились вместе с повозками и буйволами на дне ручья. Сахукар сделал еще два шага, и я следом за ним, когда наконец-то раздался долгожданный и громкий джирни — призыв к нападению: «Слава Кали!».

Быстрый, как пантера, я перехватил сзади шею сахукара платком, затянул его изо всей силы, заведя кулаки за загривок сахукара, и резко свернул его шею вбок. Сахукар захрипел, забился в отчаянной судороге, а потом упал на землю. Встав ему на спину коленом, я продолжал стягивать платок, пока от боли у меня не заныли руки. Сахукар более не шевелился — он был мертв! Я отпустил его и вскочил на ноги. Я был словно бешеный от возбуждения. Казалось, я был готов немедленно задушить еще сотню врагов — ведь все оказалось так просто! Теперь я стал полноправным членом нашего братства, с первого раза успешно и в одиночку справившись с нашей главной жертвой.

Молодец! — услышал я тихий голос отца. — Я доволен тобой, и награда тебе не замедлит последовать. Сейчас ты пойдешь со мной, я покажу тебе остальное. Думаю, что исчезновение сахукара наделает немало шума, и поэтому нам следует поскорее избавиться от трупов и как можно быстрее и дальше уйти в сторону от дороги.

Я последовал за ним. Мы спустились на дно русла ручья и отправились к могиле в сопровождении одного из наших людей; вслед за нами двинулись и другие, которые несли тело купца. Берега оврага поднимались на два-три метра над поверхностью русла, само русло было настолько узкое, что по нему одновременно могли с трудом пройти не более двух человек. Ползучие растения, колючий кустарник и ветви деревьев, растущих вдоль берегов ручья, образовали над ним непроницаемый полог, через который едва пробивались блики тусклого лунного света. Через сотню метров проход закончился узким лазом в колючих кустах, настолько тесным, что нам приходилось постоянно останавливаться, чтобы освободить, свои одежды от цеплявшихся за них длинных изогнутых шипов. Вскоре мы услышали приглушенные голоса и, пробравшись на четвереньках через дыру в густых зарослях, оказались у могилы.

Глубокая могила была вырыта во всю ширину русла; по сторонам ее лежали груды выкопанного песка и камней. Рядом с ней, в неверном лунном свете, можно было различить силуэты нескольких могильщиков — лугха. Они заостряли деревянные колья, тихо переговариваясь между собой о чем-то на нашем условном языке рамаси, который я пока еще плохо понимал.

— Славное место вы выбрали, — сказал отец, осмотревшись вокруг. — Здесь не то что могилу, но и сотню наших людей можно спрятать так, что никто не заметит. Вы хорошо поработали, и мы обязательно вспомним о вас, когда будем делить то, что даровала нам благословенная Кали. Такую могилу не разыщет и шакал. Скажу еще раз тебе, Пир Хан, — отлично сделано, однако надо поспешать, поскольку ночь идет к концу и скоро наступит рассвет.

— У нас все готово, господин, — ответил Пир Хан. — Мы ждем, когда принесут труп, а уж закопать мы его закопаем немедленно, поверь мне…

Не успел Пир Хан закончить свою речь, как показались два человека, с трудом тащившие тяжелое тело тучного купца.

— Теперь смотри внимательно, что они будут делать, — сказал мне отец. — Ты должен увидеть все своими глазами, чтобы суметь в случае необходимости проделать то же самое.

Могильщики подтащили труп купца и тела его слуг, которые были придушены вместе со своим хозяином, к краю ямы. Один из них сделал глубокие разрезы в животах покойников, а затем несколько раз с силой вонзил в эти разрезы остро заточенные колья.

— Ты понял? — шепотом пояснял отец. — Если не дать вонючему воздуху из их гниющих потрохов свободного выхода наружу, то он вспучит землю над могилой и шакалы вытащат их останки на поверхность, где они, не приведи Бог, могут попасться на глаза кому не надо. Сбросив изуродованные, скрюченные пополам тела в яму, могильщики накидали сверху камней, затем засунули в яму несколько колючих кустов, засыпали все песком и плотно утрамбовали место погребения.

— Думаю, этого достаточно, джемадар, — сказал Пир Хан. — Мы можем уходить отсюда. Едва ли кто-нибудь доберется до останков почтенного господина купца.

Отец кивнул в знак согласия и отправился к лазу. Следуя за ним, я наблюдал, как могильщики аккуратно прикрыли за собой отверстие лаза колючими кустами, а последний из них, сломав ветвь дерева, тщательно замел все следы, оставленные нами на сухом песке русла ручья.

Вскоре мы догнали остальную часть отряда, со всеми повозками и навьюченными буйволами сахукара, которые теперь стали нашими. Мы миновали лес и, выйдя из него, оказались на дикой, голой равнине, кое-где поросшей кустарником. Мы стали на привал, развели костры и, пустив по кругу кальяны, принялись рассказывать друг другу о нашей добыче, гадая, сколь она ценна и какова будет доля каждого.

Надо было обдумать и то, как нам следовало поступить дальше, ибо на нашем пути, прямо на дороге, лежал город Бассим, где у сахукара были друзья, которые могли опознать его повозки и буйволов. В конце концов отец решил, что мы продолжим поход до самого рассвета, а затем сойдем в сторону подальше от дороги и проведем светлое время дня в какой-нибудь уютной роще. Затем, когда опять наступит ночь, мы должны будем выйти на дорогу и под прикрытием темноты как можно скорее проскочить Бассим. Так мы и сделали. Найдя подходящую рощу, мы остановились в ней на рассвете, и после того, как Бхадринатх вознес хвалы Кали, а я развязал угол своего платка, в который была завязана серебряная рупия, и с поклоном вручил ее своему гуру Рун Сингху, наступил долгожданный момент осмотра добычи. Она была воистину восхитительна. Мы увидели богатейшие ткани, серебро и золото, а также значительное количество драгоценностей. Еще там были какие-то бумаги, похоже, долговые расписки или векселя, однако разобрать, что там написано, мы не смогли, ибо составлены они были на каком-то неизвестном языке, кажется, на гуджарати. Кто-то посоветовал отцу бросить их от греха в костер, чтобы они случайно не выдали нас, однако тот, подумав немного, сказал, что, как знать, не спалим ли мы по своей глупости целое сокровище, и запрятал бумаги поглубже в свой дорожный мешок.

Поделить добычу было, совсем непросто; кроме того, драгоценные камни немало потеряли бы в цене, если раздать их по отдельности каждому, поэтому было решено поделить только деньги, и также некоторые личные вещи сахукара и наименее ценные ткани. Остальное, как условились мы, будет продано в Хайдарабаде за хорошие деньги. К тому же, заметил отец, товар сахукара теперь позволит нам самим выступить в роли купцов и их охраны. Было решено, что отныне отец будет представляться всем встречным как приказчик своего богатого хозяина, отправившийся из Хиндустани продать товар в Хайдарабаде, я — начальником охраны, а остальные — охранниками.

Хайдарабад — жемчужина Декана

Через много дней пути нам остался всего лишь один переход до Хайдарабада. Мы решили не торопиться с выступлением из нашего последнего лагеря, чтобы прибыть в город в разгар дня, когда через ворота города будут проходить тысячи людей, и не привлекать к себе внимания, поскольку наш отряд был весьма велик. Мы разбились на три группы: одну вел отец, другую — я, а третью — друг моего отца Сарфраз Хан, который примкнул к нам по дороге. Мы условились встретиться все вместе в одном из многочисленных хайдарабадских караван-сараев, где раньше случалось останавливаться Сарфраз Хану. Мой отряд шел первым, а отец решил выйти попозже вместе со всей нашей поклажей, с тем чтобы не торопясь пройти посты на дороге рядом с городом и уплатить положенные пошлины за провоз товаров.

Мы тронулись в путь прекрасным, прохладным утром: было холодно, но не так, как бывает в это время года в наших, более северных, краях, когда на землю ложится иней и замерзшая трава похрустывает под ногой путешественника, пока не поднимется солнце и не согреет своим светом все вокруг.

Клочья тумана повисли над холмами, громоздившимися слева от дороги, по временам скрывая от нашего взора огромный водоем, раскинувшийся у их подножия. Когда легкий ветерок наконец разогнал туман, я увидел гигантские груды огромных камней, скорее, скал, которые выглядели так, будто их сложила на этом месте человеческая рука. Я был поражен видом этих скал и обратил на них внимание Бадринатха — тот с большой охотой поторопился открыть мне тайну их появления здесь.

— Тебе, наверное, приходилось слышать об одной из наших священных легенд — Рамаяне, — сказал Бадринатх. — Она рассказывает о войнах богов. Так вот, там сказано, что негодяй демон Равана при помощи злых духов ракшасов украл красавицу Ситу, жену бога Рама. Она была увезена на остров Ланка и спрятана там. Рам не находил себе места от горя и отчаяния, не зная, куда подевалась его жена. Рам позвал на помощь Ханумана, царя и бога обезьян. Этот Хануман был на редкость мудр и хитер. Нынешние обезьяны похожи на него только хитростью, хотя что говорить об обезьянах, если с тех пор и сами люди заметно поглупели. Впрочем, это так, к слову… Что же, Хануман пожалел Рама и отправился на поиски Ситы. Долго бродил он по разным странам и землям, пока не обнаружил ее, убитую горем, на Ланке. Радостный, поспешил он с этим известием к Раму, и помог ему собрать огромную армию для завоевания острова. Однако, когда армия дошла до края земли, возникло серьезное препятствие. Прямо перед ними простиралось бурное море, которое с таким диким ревом кидалось на прибрежные скалы, что устрашились и самые храбрые из храбрейших, и даже сам Рам. Да, Ланка лежала за морем, но как туда прикажешь попасть? Лодок у них не было, да и будь они — что толку?! — ибо великая армия состояла из миллиона богоподобных существ, каждое высотой в десять локтей! Рам был уже готов сдаться и повернуть обратно, однако Хануман одним прыжком перескочил на Ланку и тут же вернулся, уверяя Рама, что он сможет построить здесь мост и что он и его помощники будут работать день и ночь, пока не соорудят его.

Так вот, эти самые скалы, которые ты видишь у дороги, лишь малая часть тех огромных валунов и камней, которые принес сюда Хануман и его обезьяны. Где он взял столько камней, ты спрашиваешь? В Гималаях, конечно! Построив мост, они оставили лишние глыбы камня здесь, в виде больших груд, ибо именно так, грудами, они несли эти камни с гор. В доказательство правдивости моих слов я должен сообщить тебе, что останки этого моста можно видеть до сих пор. Многие паломники, ездившие на самый юг Индии для поклонения богам, уверяли меня, что проплывали на лодках вдоль небольших каменистых островов, тянувшихся чередой друг за другом до самой Ланки. Никакие это не острова, а гигантские глыбы, которыми мостили путь от самого юга Индии до Ланки Хануман и его друзья. Кстати, обрати внимание, что нигде более, кроме как вот тут, у Хайдарабада, ты не увидишь таких аккуратных груд валунов, взгроможденных друг на друга. Именно они и останутся единственными, вечными свидетелями подвига Ханумана и Рама даже тогда, когда солнце остановит навсегда свой бег по небосводу, настанет конец света и человечество навсегда прекратит свое существование.

— Аллах велик! — воскликнул я. — Отличная история и, что касается моста, похожа на правду. Мы, мусульмане, рассказываем ее, впрочем, совсем иначе. Как ты знаешь, Адам, первый человек, которого сотворил Бог, жил в райском саду, а Ланка и была этим садом. Жил он там довольно долго, пока не стало ему тоскливо и печально одному. Тогда бог сотворил из ребра Адамова женщину и повелел ей быть с Адамом. Все было хорошо, но бес искушения подвинул Адама совершить грех с этой женщиной, и Бог, придя в ярость, прогнал обоих и сделал этот мост, чтобы они могли уйти.

— Да! — сказал Бадринатх. — Забавно, но верится с трудом. Моя история куда более правдоподобна. Ты взгляни только — эти скалы аккуратно сложены друг на друга, как будто бы так, чтобы их было удобнее нести. Богу это было бы ни к чему. Вот лежат валуны побольше — их принесли обезьяны, которые были посильнее, а вот камни поменьше — их, конечно, принесли те, кто были послабее. Что скажешь?

— На все милость Аллаха! — решил я прекратить этот спор. — Одно скажу — это были очень изрядные обезьяны! Хорошо, что таких больше не водится, иначе бы они прогнали всех людей, индусов и мусульман, забросав нас камнями.

Бадринатх, с которым мы так оживленно беседовали, был невысокий, плотный, подвижный человек. Он хотел стать джемадаром, и не без оснований, поскольку был одним из самых опытных и предприимчивых среди нас и, кроме того, уже несколько раз сам удачно выводил «на охоту» небольшие группы тхагов. Кроме того, он был одним из самых лучших сотха, т. е. разведчиком, который находил добычу и заманивал ее в наши сети.

Во время стоянок было очень забавно смотреть, как он ест. Обед его состоял из тридцати-сорока лепешек, топленого масла и большого кувшина молока, в который входило никак не менее сира. Глядя на него, усевшегося на ковре напротив горы лепешек, казалось, что ему нипочем с ней не справиться; однако одна за другой они исчезали у него во рту, каждая запиваемая огромным глотком воды или молока, который мог бы удовлетворить умирающего от жажды аравийского верблюда. Когда же груда лепешек подходила к концу и челюсти отказывались жевать более, а брюхо раздувалось до удивительных размеров, Бадринатх прекращал свое занятие и ложился на бок. Полежав так некоторое время, он переворачивался на другой бок, затем он вставал и, шумно рыгая, начинал энергично гладить брюхо обеими руками сверху вниз, как бы утрамбовывая содержимое своей утробы. После этого он вновь принимался за еду и, как правило, успешно завершал ее.

Каждый раз вокруг него вертелись две-три голодные бродячие собаки. Роняя слюну, смотрели они на гору лепешек и масла, провожая завистливыми взглядами каждый кусок, исчезавший во рту Бадринатха. Когда Бадринатх уже никакими силами, казалось, не мог заставить себя есть и, тихо постанывая в изнеможении от сытости, в тягостном раздумье мял в руках последнюю лепешку, псы с горящими от надежды глазами подбирались как можно ближе, готовясь ухватить на лету брошенный им кусок. Действительно, изредка, когда, несмотря на все свои старания и ухищрения, Бадринатх больше уже никак не мог вместить ни кусочка, перепадало и им, однако в большинстве случаев — увы! — собакам оставалось только отложить свои упования на щедрость Бадринатха до его следующей трапезы.

Мы часто шутили над его неуемным аппетитом, но он обычно отвечал, что на те деньги, которые ему выделяют на еду, он не сможет наесться ничем, как только лепешками, а голодным он работать никак не может.

Вскоре мы миновали огромный водоем, о котором я упоминал и который местные жители называют «море Хуссейна». Резкий порыв ветра вздыбил поверхность озера и погнал волны, которые, ударившись о берег, осыпали нас мириадами брызг. Зрелище такого огромного водного пространства было для меня в диковинку, и я долго созерцал его, дивясь грозному облику озера, которое, как я полагал тогда по своей наивности, не уступит никакому морю.

Города все еще не было видно. Я потерял терпение, и когда наш отряд начал подниматься вверх по холму, за которым лежал город, я пришпорил коня и одним махом взлетел наверх.

Конь остановился, и я наконец увидел Хайдарабад, лежавший внизу у моих ног, — самый большой и процветающий город во всем Декане, о котором мне приходилось столько слышать от разных людей с тех пор, как я покинул родную деревню. Лучи утреннего солнца озаряли своим светом многие тысячи домов, над которыми гордо возвышались минареты двух самых больших мечетей — Чар Минара и Мекка Масджид — и белоснежные купола сотен других мечетей поменьше.

Ко мне на вершину холма подъехали и другие тхаги, которые также стали выражать свой восторг от увиденного зрелища, говоря, что город и впрямь заслуживает самых лестных слов. Узнав дорогу к ближайшему караван-сараю, мы спустились с холма и, миновав бесчисленные предместья, добрались до места постоя, где я немедленно стал искать отдельное помещение и вскоре снял небольшой дом. Он состоял всего лишь из трех комнат и веранды, однако для меня и отца и этого было вполне довольно. Кроме того, там была еще маленькая комнатка с крепкой дверью, куда мы и сложили нашу добычу.

Хозяин этого дома — местный купец — был очень предупредителен и внимателен к нам, хотя, я думаю, его расположение подкреплялось желанием разузнать, кто мы такие и откуда и нельзя ли на нас заработать. Я рассказал ему в двух словах то, что мы и ранее говорили в таких случаях. Отец — купец, я — начальник его стражи, наши товарищи — эта самая стража, приехали мы из Хиндустана, чтобы продать и купить кой-какого товару. Узнав, что мы привезли товар, купец тут же захотел узнать, какой именно, и вызвался помочь нам продать его за умеренную мзду, конечно, но мы решительно отказывались говорить с ним на эту тему.

— Видишь ли, сынок, — пояснил мне отец. — Я знаю, что товары наши весьма дороги, однако насколько — это мне не ведомо. Лучше поступим вот так: выпроводив нашего назойливого хозяина, утром развяжем, не торопясь, тюки, взглянем повнимательнее, что там в них такое, а затем отправимся в город и поищем торговых посредников. Они помогут нам разыскать сахукаров, которые торгуют таким же товаром, узнать цены на него, и тогда мы сможем оценить, хотя бы приблизительно, сколько стоит наш. Предложи мы им купить у нас товар, не зная его настоящей цены, они наверняка заподозрят, что что-то тут неладно. Понял? В конце концов, даже если мы и не продадим его за полную стоимость, то все равно выручим за него неплохие деньги.

Я полностью согласился с ним, и на следующее утро мы развязали тюки и стали осматривать наше добро. Как я уже говорил, оно состояло в основном из самых дорогих тканей, расшитых золотом и серебром, муслиновых накидок и шалей, богато украшенных сари из Нагпура и многих других замечательных вещей.

Разложив все эти ткани на полу, а рядом с ними немалую груду драгоценностей, мы стали упиваться зрелищем этого богатства, пытаясь прикинуть, сколько оно все же стоит. Сделав опись, я и отец надели самые лучшие наши одежды и, сев на коней, отправились в сопровождении нескольких наших людей в город.

Переехав через старый, массивный мост, под которым текла небольшая река, мы въехали в город и, все время справляясь у прохожих, стали искать путь к главной торговой площади, где мы надеялись увидеть товары, подобные нашим. Улицы были узки и весьма грязны и никак не соответствовали роскошному виду города, который мы наблюдали ранее с вершины холма. Все же богатых людей здесь было в избытке; нам то и дело попадались слоны, на спинах которых с важным видом восседали богато разодетые вельможи. Их слуги истошными воплями расчищали дорогу для своих властелинов, с трудом прокладывая путь сквозь огромные толпы народа. К нескончаемому гулу толпы, поразившему меня, то и дело добавлялись громкие крики многочисленных правоверных, отмечавших по случаю наступления месяца мохаррам годовщину гибели внука великого пророка Мохаммеда, славного Хуссейна, так почитаемого шиитами. «Шах Хуссейн, вах Хуссейн! Шах Хуссейн, вах Хуссейн!» — гремело со всех сторон.

Мы лишь с немалым трудом могли передвигаться вперед в толпе народа, запрудившей все улицы. Иногда нашим людям буквально силой приходилось прокладывать дорогу, расталкивая прохожих. На нас со всех сторон сыпались ругательства и проклятия, потому особенно, что местные жители по нашей одежде и разговору узнавали в нас приезжих чужаков. Пару раз я видел, как тот или иной горожанин, которого мы отпихнули в сторону, гневно хватался за рукоять сабли, обещая отрезать нам головы, однако столпотворение и наш внушительный вид не позволили им выполнить свою угрозу. В конце концов мы пробрались в часть города, где народу было поменьше, и переведя дух, двинулись к Чар Минару, величественный вид которого бесконечно поразил нас.

Какое великолепие! — воскликнул я, глядя на его минареты, готовые, казалось, пронзить само небо. — Воистину, ради одного этого зрелища стоило проделать весь путь от Дели.