Помоги проекту - поделись книгой:
– Образованного
(Перевожу.)
– Красивого
(Ну, тут он, конечно, перегнул, какой там Горбачев красивый, ну, вопрос вкуса, перевожу. Мое дело – маленькое в данном случае.)
– Даже, я бы сказал, – игриво добавил Роберт, – хорошенького…
(Тут я заподозрила неладное, потому что сказать о мужчине «pretty» – это значит его сильно обидеть. О мужчине в таких случаях говорят «handsome».)
– Оказавшего нам честь…
(Перевела, но насторожилась, о ком это…)
– Моим родителям, моим братьям и мне…
(Ну, тут я уже почти задохнулась, потому что я поняла, о ком это – весь месяц я жила у родителей Роберта Максвелла, в их родовом поместье. Но перевела.)
Роберт высоко поднял свой бокал, сделал им неуловимое движение, как будто бокалом нарисовал в воздухе замкнутую петлю, и понизив голос, кротко, мягко и торжественно провозгласил:
– For Marieann!
И тут весь зал (ну, кроме наших, конечно) рванул опять, и все сто с лишним человек встали и сотворили в воздухе такую же петлю Мебиуса, хором повторив вслед за Робертом «For Marieann!».
Я ужасно растерялась, смутилась, закрыла рукой лицо и чуть не разревелась от этого всего, и больше всего в жизни жалела, что этого не видит декан нашего факультета Ярослав Иванович Пащук, чтобы он мог убедиться, что правильно не выгнал меня когда-то из университета за устроенные мной в общежитии ночные гадания в крещенский вечер, моя преподавательница и руководитель моей научной работы Жанна Аркадьевна Моргулис, а главное – моя мама.
Сразу после этого тоста (который наши мне уже никогда не забыли и не простили) леди Винсон опять спросила про помыть руки (прям санэпидемстанция какая-то). И я обреченно побрела за ней мыть руки. И за пять минут все столы были убраны, и начался бал.
Бал требует отдельного рассказа. То ли столов во время обеда было так много, то ли кто-то, как у Булгакова, умел расширять пространство, но, когда мы вернулись, только где-то там, далеко, на маленькой эстраде настраивался небольшой оркестр, а зал был бесконечен, паркет празднично блестел в предвкушении праздника. Раздалась народная кельтская музыка, и член палаты общин британского парламента, обаятельнейший Алан Бииз, прилетевший на этот бал специально, на вертолете, легонько скинул пиджак, прямо под музыку переменным шагом подскочил ко мне и, протянув мне руку и заложив за спину другую, весело и несолидно подпрыгивая в такт, пригласил меня на танец. И мы с ним, идя первой парой, как поскакали вместе! Там у них во время танца есть специальная леди, которая громко в микрофон объявляет фигуры, и мы под ее выкрики менялись местами, партнерами, скакали по кругу, делали «ручеек», пробегая под поднятыми аркой руками других танцоров. И мне так было весело: во-первых, ничего уже не надо было переводить, во-вторых, Алан очень забавно разбрасывал ноги в разные стороны, и кажется, что весь вечер он не мог дождаться этой вот самой минуты, когда ему, такому солидному члену парламента, можно будет безнаказанно носиться по залу, выкидывая всякие коленца, таская меня за руки и прокручивая в разные стороны.
И был бал, настоящий бал. Пожалуй, первый и пока единственный настоящий бал в моей жизни. Несколько достойнейших мужчин Соединенного Королевства были готовы отдать мне свое сердце, отводя меня в уголок (причем почему-то в один и тот же) и, признаваясь, что прежде никогда… никогда… просили мой номер телефона и мой адрес и говорили, говорили… (Даже один аукционер сообщил, что я ужасно понравилась его родителям и дедушке и что даже его дедушка не прочь на мне жениться, так что уж говорить о нем.) Леди-распорядительница все время объявляла перед началом танца: «Нужно шестнадцать пар, в первой паре идет Мэриэнн и…»
И тогда ко мне подлетали желающие идти в первой паре…
Тут вот надо признаться, что я в своей жизни ни разу, подчеркиваю – ни ра-зу! – не была на танцах. Ну, там, в клубах, домах культуры, городских садах или на дискотеках… ну ни разу. Не потому, что мне не разрешали, просто находились дела поинтереснее. Правда, я ходила на школьные вечера и вечера в университете, танцевала в клубе бального танца. Но все это, конечно, не сравнится с балом в «Вуллер Инн».
Боже мой, как же я была счастлива и весела тогда!
Потом Джон и Джейн Максвелл везли меня в своей большой машине домой. Шел нарядный дождик, полноправный и чопорный участник этой волшебной ночи, сыпал бисером на стекла. От его торжественного неторопливого шествия засверкали в свете фонарей чисто умытые улицы, крыши домов и листья деревьев, запахло весенним цветением, и растворился постылый туман. На мне все еще было вечернее платье цвета бледной сирени, все еще свежее и не помятое, мои блестящие новые туфельки, машина все еще не превращалась в тыкву, а водитель был все так же хорош, хоть его торчащие усы и напоминали отдаленно что-то крысиное. Мы с Максвеллами, родителями, сыновьями и их друзьями-соседями еще долго сидели на просторной кухне, обсуждали прошедший вечер, и я смущенно проигрывала в памяти еще и еще, как вдруг встал весь зал, и все подняли бокалы, и разулыбались – члены парламента и фермеры, фабриканты и профессора университета, домохозяйки и художники, ученые и наемные сельхозработники, студенты и журналисты – все, с кем свела меня такая удивительная и нелегкая работа, а скорее судьба, когда Роберт провозгласил тост «For Marieann!». И все взгляды вдруг скрестились на мне, смущенной до слез, с замершим от благодарности сердцем.
Через день, уже в Москве на Киевском вокзале, я попрощалась с группой и, опаздывая на поезд, прямо на ходу впрыгнула в вагон, куда у меня был давно куплен билет, но не было времени его показывать, потому что поезд набирал ход. Проводница – большая, суровая, с отекшим лицом, маленькими злыми глазами, несчастная и, видимо, очень одинокая, собрала в горсть куртку у меня на груди и не без удовольствия энергично вытолкнула меня из вагона на перрон. Прямо на ходу. Я почему-то из всего этого помню только ее толстые пальцы с покрытыми облезшим розовым лаком и грязными ногтями…
Но, как пишут обычно, это уже другая история…
Дорожные рассказы
А ну-ка мне!
Мама с папой уехали в Ленинград в свадебное путешествие, когда-то давно отложенное на потом. Они долго не могли в это свадебное путешествие поехать. Сначала учились. Потом папа сдавал государственный экзамен по коню и брусьям. Да, я забыла сказать: папа мой – гимнаст. Мама должна была сдавать теорграмматику, а тут и я – здрасте вам, явилась не запылилась, ребенок по кличке Мыша. Мыша – потому что маленькое, писклявое и девочка. А дальше пошло-поехало. Мы с мамой сдаем экзамен по научному коммунизму. Мама – в аудитории, я в коляске в университетском дворе. Папа уезжает на Спартакиаду народов СССР.
– А как же свадебное путешествие? – интересуется мама.
– А как же спартакиада? А как же народы СССР? Без меня? Я ведь один из нас, из народов СССР, – резонно парирует папа. И едет.
И правильно. Привез кучу всего: связку целую звонких медалей, стопку дипломов, книжку для меня, чтоб ее раскрашивать, туфельки для мамы и руку в гипсе. Свою. Съездил, порадовал народы СССР своим участием.
Словом, они все откладывали и откладывали это свое свадебное путешествие. А тут мудрая наша бабушка как топнет ногой: «А ну-ка мне, дети!!! Немедленно поезжайте в свадебное путешествие! Немедленно!»
И мама с папой поехали. Такие привлекательные оба там гуляли. Мама – в роскошной белой юбке колоколом в крупных цветах, в черной бархатной кофточке, а папа в белом чесучовом костюме «Дружба» из братского Китая и в белых башмаках, кучерявый и гордый, что он в Ленинграде с такой красавицей. Тем более это у них был в том году последний шанс. Потому что должна была появиться на свет моя сестра Танька, которую я выпросила себе на день рождения. Мама так и сказала, что если я буду хорошая, то у меня будет сестра или брат. Я сказала: «Зачем мне брат? Я буду очень и очень стараться, пусть лучше будет сестра Таня». И стала ныть и ныть, чтоб была сестра Таня.
– А ну-ка мне, Мыша! Кто будет, тот будет, – сказала мудрая наша бабушка.
Я страшно волновалась, а вдруг, когда мама и папа будут в Ленинграде, в это время сестра Танька появится, и что мы с бабушкой с ней делать будем без мамы?..
И вот родители уехали, а я уселась на пол поудобней и стала реветь. А что еще было делать? Если отсутствие папы я еще могла терпеть, сцепив свои молочные зубы, то маму я должна была всегда держать за руку или хотя бы за полу халата. А когда меня водили в детский садик несколько дней – скажу сразу, ничего у них с этим не получилось, потом ко мне пригласили няню, – то я с собой тайком прихватывала мамину юбку, чтобы за нее держаться. И в саду я надрывалась страшно, но с маминой юбкой не расставалась.
Короче, я стала причитать что-то вроде: «Да на кого ж вы меня, бедную Мышу, оставили одну всего лишь только с бабушка-а-а-а-й!»
– А ну-ка мне, Мыша! – топнула ногой мудрая наша бабушка, сняла со стены портрет Хемингуэя и повесила на освободившийся гвоздь мамин ситцевый халат. Я перестала всхлипывать, кинулась к нему и все десять дней, пока мамы и папы не было дома, простояла рядом с этим халатом, прижималась к нему и шептала: «Мама… Мама…»
Бабушка качала головой, вздыхала, но ногой не топала и «А ну-ка!» не говорила.
Прошло много лет. Очень много лет прошло. Ну просто века прошли-пролетели! Мне предложили поучиться и поработать в Великобритании. Я долго колебалась. Пока моя постаревшая мудрая бабушка, как всегда, не топнула ногой:
– А ну-ка мне! Немедленно собирайся в Англию! Немедленно!
И что? Я засобиралась, конечно.
Забежала к родителям попрощаться и забыла там свою спортивную куртку с австралийским флажком на груди… А потом уехала. Далеко. И надолго. А курточка моя осталась висеть на спинке стула…
Мама с папой подходили к ней, гладили и шептали:
– Мыша… Мыша…
Бабушка качала головой, вздыхала, но ногой не топала и «А ну-ка!» не говорила.
Бабушка тоже гладила мою куртку и шептала:
– Мыша… Мыша…
Свадебный круиз, или Шашлык с выносом
Как-то после нашей свадьбы мы с мужем заспорили, где лучше медовый месяц провести. Я тянула его в горы, чтобы в связке одной понять, кто такой. Но он был иного мнения: «Подумаешь, горы! Вот круиз! Круиз! Круиз!» Муж уговаривал: мол, море, белый теплоход, ты – в платье вечернем зеленом, с бокалом шампанского, на палубе. Над головой звезды, ты их затмеваешь… Сухуми, Батуми… Города-легенды… Я уши развесила, согласилась.
Говорила мне мама: думай, думай! Не послушала. Поехали. Верней, пошли. В круиз, на «Армении». Слышали? На «Армении» в Грузию! Только это должно было нас насторожить! Нет. Куда…
Говорила мне мама…
Действительно – белый теплоход, море, палуба, – все как договаривались. И муж: сейчас-сейчас, скоро-скоро, вот-вот будет Сухуми! Бу-удет… Вот и уже!
В Сухуми в первую очередь вели куда? Правильно: в обезьяний питомник. Там мой муж – экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт – схлестнулся с шимпанзе. С шимпанзе по имени – ах! восторг! – Образина. Спрашивается, что мой муж не поделил с шимпанзе? А белый кабачок! Он взял у служительницы кабачок и протянул его через прутья клетки Образине. Шимпанзе тут же руку навстречу – мол, дай, дай быстрей, есть хочу. Муж мой любопытный цап шимпанзе за эту самую руку – и держит. Образина находчивый, недолго думая, изобразил морду глубокомысленную, охнул испуганно и уставился куда-то за спину моего мужа: ой, а что там?! Муж оглянулся, потеряв бдительность. Образина выпростал вторую руку из клетки и как саданет по уху моему экономисту! У того просто искры из глаз… А шимпанзе еще успел свой кабачок урвать. И ну хохотать из клетки! И другие шимпанзе хохочут, умирают. И я тоже… немного смеялась. Тогда муж на меня обиделся. А потом я на него обиделась, что он на меня обиделся. Так мы вернулись на теплоход. И я все время ворчала, что вот, говорила мне мама…
Поужинав, муж помягчел и сказал, что Сухуми – это еще не то, вот ты Батуми не видела, о!!! Вот увидишь Батуми! Тогда все!
Теплоход в Батуми пришел рано-рано, я еще спала. Муж выскочил на берег. Прибегает – глаза шалые, кричит восторженно: «Батуми! Батуми! Яркий! Шумный! Солнечный! Машины едут, нигде пешеходам дороги не уступают!» – упоенно так орет. Ну хорошо. Натянула я сарафанчик коротенький, шляпочку маленькую от солнца, – пошли твою легенду смотреть! А там действительно около порта такая дорога! Машины – вжик-вжик, вжик-вжик… Туда-сюда с бешеной скоростью. Муж говорит: нет смысла переход искать, машины все равно не остановятся, надо между ними лавировать, лавировать и вылавировать – рисковать, словом, – зато потом, когда мы выживем, будет что вспомнить. Но я человек законопослушный: говорила мне мама, что дорогу надо переходить только на переходе и на зеленый свет! Остановилась рядом со светофором, муж – чуть в отдалении, смотрит, как у меня это получится. А я стала ждать, когда светофор, сдохший еще во времена Мцыри, вдруг, на счастье мое, зеленым засветится. Оказалось – и не надо. Все машины остановились, водители из окошек по пояс высунулись, блестят зубами разного металла, руками машут, кричат восхищенно, головами качают – переходи, дорогая, переходи. Я и пошла опасливо, засеменила быстро. Почти побежала. Машины сигналят, водители разочарованно языками цокают… А один водитель даже из машины выскочил, подбежал ко мне, кричит обиженно: давай теперь обратно переходи! Только мэд-лэн-но!!!
Ну тут уже мой муж, экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт, не выдержал и ко мне через дорогу побежал…
– Вах!..
Ой, говорила мне мама: одевайся скромно!
И пошли мы гулять дальше, правда, муж мой как-то приуныл и уже не радовался так беспечно, а меня за руку держал и ворчал, что платьице надо было надеть подлиннее и с рукавами, и не шляпку, а платок… И мы стали ссориться, и я, как всегда, процитировала свою маму. Муж, про мою маму вспомнив, на всякий случай сдержался и спросил, что мне купить на вещевом рынке. Я ответила, что, конечно, паранджу! Но лучше не надо!.. Потому что я в моем сарафанчике и моей шляпочке и в юности моей двадцатилетней дорогу назад к порту все-таки перейду. А он на этот раз – вряд ли. А значит, и на теплоход опоздает и останется в своем легендарном Батуми навсегда!
Ой, куда мои глаза смотрели! В лихую годину я эти слова произнесла… Но об этом ниже.
А пока мы пошли в дельфинарий. Туда тоже надо было дорогу переходить. (Переходи мэдленно!.. Переходи мэдленно!..) В дельфинарии мой муж, повторюсь, студент пятого курса, экономист по образованию, поэт, романтик, дуэлянт, был облит водой с ног до головы лихим юным дельфином за то, что вместе с маленькими детьми нетерпеливо топтался у борта бассейна, чтобы потрогать дельфина, а не сел, как все взрослые люди, на лавочку для зрителей. В этот раз я уже не смеялась, потому что чувствовала себя неуютно: за моей спиной сидела целая группа немцев, они хлопали в ладоши и радовались дельфиньим трюкам, одобрительно покрикивая: «Я-а! Я-а! Га-га-га! Я-а!» Все ждала, когда они закричат: «Хенде хох!» Так и просидели: я – настороженная, муж – мокрый.
Потом пошли в ресторан у моря. В меню был шашлык. Верней, написано было все, но в наличии был только шашлык. Это ж был самый расцвет советского курортного бизнеса, да такого, что даже грузинское гостеприимство меркло перед силой нашего туристического сервиса. Поэтому в центральном ресторане у моря был только он. Шашлык такой, шашлык сякой. А я его, шашлыка, не ем. И все. Почитала меню, чтоб как-то развлечься, – я вообще читать люблю, – смотрю: какое-то блюдо интригующее… Спрашиваю официанта сонного, равнодушного, что это такое дорогущее – «Шашлык с выносом». А стоимость – как хороший праздничный ужин для прожорливой многодетной семьи! Официант лениво объяснил, что это такое шоу и что он готов его показать, только «плацице, да?». Шоу – понятное вам слово, да? – важно, не подымая век, переспросил официант. Я послушно кивнула. И напрасно. Говорила мне мама – не сори деньгами! Если бы знала, что оплаченное моим мужем шоу окажется тем же ленивым официантом с тем же непроницаемым лицом!.. Но все это было одето уже в пестрый национальный костюм (грузинский? аджарский?). И под стилизованно-грузинское треньканье такого же ленивого гитариста это вышло с подносом, на котором валялся шашлык, на цыпочках трижды обошло по кругу наш стол и шваркнуло поднос с мясом перед моим носом.
Что это было? – спросила бы моя мама. А ничего. Ничего не было! Шоу! «Шашлык с выносом»! Плацице, да?..
Совсем невеселые мы вернулись на теплоход. Я повторяла мантры: «Говорила мне мама… Говорила мне мама…» Очень качало. В порт зашел еще один теплоход, «Собинов», но я уснула.
Проснулась от крика женщины, колотившей в дверь нашей каюты. Из того, что она орала, я поняла, что «Армения» уже в море и что мой муж остался. Я похолодела. Остался! Остался! В голове спросонья промелькнули балетные из Большого, Максим Шостакович, Ростропович с Галиной Вишневской и еще многие и многие, которые остались… На палубе все обсуждали «того самого мужика», который остался в Батуми. Мужиком называли моего мужа, тонкого, умного, талантливого, экономиста по образованию, поэта, романтика, дуэлянта. Я была в отчаянии!
Оказалось, на «Собинове» в Батуми зашли знакомые мужа. Эти знакомые схватили его за руку, провели на свой теплоход и посадили в салон слушать, как поет группа «Ялла». Мой муж, очарованный восточными подвывами «Яллы», опомнился и выскочил на пирс, когда «Армения» уже давала прощальный гудок, и боцман на страшные призывные крики с берега равнодушно кинул: «Шо я тебе, лодка канонерская – туда-сюда маневрировать?!» А я в это время мирно и доверчиво спала. Говорила мне мама: не спи на закате!
Муж мой, в шортах, без бумажника и документов, с подаренной друзьями бутылкой напареули, не стал обращаться к пассажирам в зале ожидания морского вокзала – мол, я сам не местный, отстал от теплохода, поможите, кто чем может… Нет. Он пошел сразу искать, на чем догонять «Армению». И нашел. Буксир «Радость». Капитан буксира дядя Ашот, чтоб он был всегда здоров, парил ноги. На просьбу немедленно догнать и перегнать, на клятвенные заверения отдать душу, заложить дом, отдаться в рабство дядя Ашот повел внушительным носом и сообщил, что без береговой охраны шагу не сделает. Мой экономист помчался в береговую охрану. Что он уж там говорил, как описывал свою спящую красавицу на «Армении», но давил на самое больное: если он сейчас не догонит теплоход, его молодую жену уведут! Уведут!
Вах!!! Мужская солидарность, согретая батумским солнцем и грузинским вином напареули, сделала свое дело. Пограничник проникся, включил радио, вызвал «Армению» и отдал команду: «Стоп, машина! Лечь в дрейф, спустить трап и ждать!» В этот момент мы все, кто находился на палубе, почувствовали, что теплоход остановился. И через десять минут на горизонте показался буксир «Радость». Мой муж, экономист по образованию, романтик, поэт и дуэлянт, стоял на носу гордо и независимо, как капитан Немо в фильме «Капитан Немо».
Потом я ему, конечно, долго пересказывала, что мне мама говорила. А мама мне за двадцать лет успела многое сказать. И мы долго не разговаривали. Минут двадцать.
Зато этот круиз, Образину, Батуми, дельфинов, дядю Ашота мы запомнили навсегда. И потом жили долго и счастливо…
Едем в Одессу
1
В часе езды от Черновцов есть маленький город на Днестре – Жванец Хмельницкой области. Едем рано утром. Прохладно. Осень. По дороге весело несется стайка мальчишек лет семи-восьми. Останавливаемся. Спрашиваю у самого маленького, вихрастого:
– Куда вы так рано?
Вихрастый:
– Ми? На річку. Рибалити.
Я:
– А чей же ты такой?
Вихрастый:
– Я? Жванецький.
Я:
– Ты смотри, такой маленький, а уже Жванецкий.
Вихрастый:
– А мы тут усі жванецькі.
Едем через Жванец и планируем приезд знаменитого землевладельца к себе в вотчину. Тут повесим лозунги: «Истинному хозяину Жванца – достойную встречу!» Вдоль трассы поставим красивых девушек с цветами. Они будут визжать: «Ах! Барин Михал Михалыч сами пожаловали!»
Планировали мы вдохновенно. Дошли даже до права первой ночи. Но потом нас остановил гаишник. Я на всякий случай спросила:
– А вы – жванецкий?
Он сурово ответил:
– Нет. Я – хмельницкий. Ваше водительское удостоверение и техпаспорт, пожалуйста…
2
Вдоль дороги люди торгуют самым невероятным товаром: фруктами, овощами, синькой, цементом, водкой, кирпичами, пирожками и смехом рябой кобылы в мешке. Нажимаешь на кнопку – из мешка что-то ржет.
Недалеко от заправочной станции стоит замерзший маленький человек в тюбетейке и кутает нос в воротник пальто. Стоит как большая замерзшая птица. Продает что-то загадочное. На самодельной картонке надпись: «Восточные сладости».
Пока муж заправляет бак машины, подхожу. Спрашиваю:
– А что это у вас?
– Восточные сладости, – отвечает человек-птица.
– А где их делают?
– На Востоке.
– А конкретнее?
– Слушай, женщина, ты читать умеешь? В школе училась? Читай? Ва-сточ-ны-и!!! На Востоке!
– А где? Где?
Поделиться книгой: