Помоги проекту - поделись книгой:
Через несколько лет в романе «Россия, кровью умытая» Артем Веселый расскажет о трагедии XI армии.
Перед началом нового учебного года он с несколькими студентами ВЛХИ перевелся на этнологический факультет 1-го Московского государственного университета, но вскоре его отчислили «за невзнос платы за обучение». Любитель острого словца, Артем дал свою версию: «за полную неспособность к наукам».
ПОКРОВКА, 3
Недавно закончилась гражданская война. В Москву из провинции приехало немало молодых поэтов и писателей.
Многие из них жили где придется и впроголодь.
Михаил Голодный написал стихи:
Мы, четверо «молодогвардейцев» — Артем, Голодный, Светлов и я пошли в ЦК партии. Нас принял Николай Иванович Бухарин. Рассказали, что негде жить, Голодный прочитал стихи о «голодных поэтах». Бухарин схватился за голову и стал куда-то звонить.
Через пару дней на Покровке, 3 под общежитие освободили 2-й и 3-й этажи 1.
Молодежь, желая обособить общежитие от остального дома, называла свои этажи 1-м и 2-м.
Вскоре вся литературная Москва узнала этот адрес. Здесь жили известные в то время комсомольские поэты и писатели, сюда к ним захаживали Маяковский, Асеев, Багрицкий, Фадеев, Шолохов.
Трехэтажный угловой дом № 3 (по Покровке), № 7 (по Девяткину переулку), по архивным документам, значится как жилой с XVIII века. Дом имел одну необычную архитектурную деталь. Поскольку с 1891 года его владельцем был некто Куприянов, отставной капитан-лейтенант, член «Общества для содействия русскому торговому мореходству», то по его желанию, над третьим этажом была воздвигнута угловая башенка, напоминающая капитанскую рубку. С угла, будто в трюм, вела лестница в подвал, где был трактир.
Вход в дом, с небольшим балконом над ним, был с Покровки.
В отданной под общежитие «Молодой гвардии» части дома с конца XIX столетия и до 1923 года, по справочнику «Вся Москва», находились меблированные комнаты (по словам старожилов, «с девочками»).
Ближнюю к входной двери комнату на «первом» этаже занимал Артем, позже он получил смежную 11-метровую комнатушку. Соседом Артема был Виктор Светозаров. Самая большая угловая комната принадлежала поэту Ивану Доронину, остальные — Михаилу Голодному, Сергею Малахову, Сергею Маркову, Александру Ясному, Петру Незнамову.
«Весной 1923 года я заболела туберкулезом, — рассказывала мама, — Артем отвез меня на все лето в Крым, а сам уехал собирать материал для „России“. К осени здоровье мое поправилось, он заехал за мной, мы вернулись в Москву. К тому времени Артем перевез из Самары родителей и Васю[27].
Жили впятером в одной комнате. Когда родилась Гайра, некуда было приткнуть кроватку.
Конечно, обстановка для литературной работы была неподходящая, Артем жил в общежитии Брюсовского института на Домниковке, домой приходил повидаться, погулять с Гайрой на Чистых прудах.
С бабушкой и дедушкой мы ладили. Я работала на Электроламповом заводе и училась на рабфаке, они нянчились с Гайрой.
Когда у нас с Артемом произошел разрыв [мама кое-что нам рассказывала, но опускала подробности, мол, не каждое лыко в строку], я уехала с Покровки на Старокирочный, где мне от завода дали комнату. Бабушка уговорила меня оставить у них внучку.
Хотя мы разошлись и у Артема уже была другая семья, я все еще любила его, и мы долго не могли с ним порвать. Он бывал у меня на Старокирочном, иногда встречались на Покровке; с Гайрой и Васей провели часть лета в Геленджике…
Артем очень хотел сына, придумал ему имя — Ярмак. Но родилась Заяра.
Еще до ее рождения мы расстались, на этот раз окончательно, но дружеские отношения сохранились».
Дом на Покровке цел и сейчас, а вот балкон, застекленная дверь которого служила окном меньшей комнаты, не сохранился. На этом балконе под присмотром дедушки я «гуляла», с него мы с Заярой смотрели первомайские демонстрации. Дедушка и бабушка переехали в Москву уже немолодыми и сохранили уклад жизни самарской слободки. Дедушка ходил в сатиновой косоворотке навыпуск, перепоясав ее узким ремешком. Зимой надевал полушубок и валенки с калошами. Бабушка носила длинные темные юбки, ситцевые кофты, которые сама и шила. Голову повязывала белым в горошек платочком, а когда шла в церковь к обедне, меняла его на красивый полушалок и надевала черную плюшевую «кобеднишную» жакетку.
Наш дом соседствовал с храмом Покрова Пресвятой Богородицы. Бабушка горько оплакивала его разрушение в 1930 году. (До сего дня на месте уникального памятника церковной архитектуры растет несколько чахлых деревьев).
В большой комнате с высоким потолком и двумя окнами, выходившими на Покровку, было две достопримечательности: голландская печка белого кафеля и большое, почти до потолка зеркало в черной деревянной раме. Оно висело над столом в простенке между окон и скрашивало непрезентабельность обстановки.
В углу комод, над ним перед небольшой темной иконой теплится лампадка. Сундук, платяной шкаф, две железные кровати, несколько табуреток и разномастных стульев — вот и вся мебель. На подоконниках — столетник и фикус.
Возле печки прислонены к стене ухваты, сковородник на длинной ручке и кочерга, рядом ведро для углей. На столе — всегда горячий медный самовар.
Бабушка с утра хлопотала у голландки, которую дедушка топил ежедневно (бабушка не признавала готовку на примусе в обшей кухне). Дрова покупали на дровяном складе, высокий дощатый забор которого примыкал к нашему дому со стороны Девяткина переулка.
Дедушка держал в сарае не только дрова, картошку и разный инструмент, но, как когда-то в Самаре, кур и поросенка.
Постоянно на знаменитые бабушкины щи — с мозговой костью и мучной подболткой, «кои (по словам отца) варить по-настоящему только на Волге и умеют», и особенные «самарские» пирожки с картошкой заходил кто-нибудь из соседей или гость отца; мне запомнился Алексей Крученых.
Дедушка и бабушка жили душа в душу.
Вот бабушка утром встает на молитву. «Господи, Боже мой…» — «Ну, не весь твой, чай, и мой маленько», — негромко, вроде бы про себя, говорит «безбожник» дедушка. Бабушка только укоризненно взглянет на него.
Отец полностью содержал родителей и, когда отлучался из Москвы, оставлял бабушке доверенность на получение его гонорара.
«Бывало, придет она в издательство, повязанная платочком, в длинной до пола юбке, — рассказывал нам художник Даниил Даран, — придет задолго до того, как откроется окошко кассы, степенно сидит и ждет».
Отец часто навешал родителей, а когда заболевал (его «трепала» малярия), приезжал «отлеживаться» на Покровку. Бабушка говорила, что малярией он болел с юности.
Раз приступ начался при мне. Отца вдруг начал бить озноб, губы посинели, лицо от сильного жара побагровело. Я очень испугалась.
Как-то зимой гулять на Чистые пруды меня повез на санках не дедушка, как обычно, а дядя Вася. Рядом шел отец. На бульваре нас сфотографировал уличный фотограф. Меня поставили на стул между папой и дядей. Это единственный снимок, на котором запечатлены вместе братья Кочкуровы.
В воспоминаниях бывших молодогвардейцев, живших в общежитии (быт остается за скобками), возникает картина их творческого содружества.
«Разговаривали мы с Артемом о том, как надо писать, — вспоминал Виктор Светозаров. — Вот, что примерно он говорил:
— Писатель должен работать так, чтобы его поэтическое воображение было свободно, не связано с идеей. Поэтическая фантазия — главное в творчестве. Сюжет — не главное; показать жизнь, эпоху — вот основное, и показать так, как он это понимает нутром.
Как-то я спросил Артема, когда он закончит повесть.
— Разве соловей знает, когда он закончит свою песню?..
Я напечатал „Три стены“ — рассказ, в котором описана суздальская тюрьма.
Ночью часов в 12 (жена уже спала) раздается стук в дверь. Входит Артем. Только что прочел рассказ, зашел поздравить, обнял» 2.
В общежитии проходили теоретические занятия по литературе. Лекции читали литераторы старшего поколения — Осип Брик, Николай Асеев, Виктор Шкловский. Для семинаров по технике стиха свою комнату предоставлял Михаил Светлов, по технике прозы — Марк Колосов.
В комнату вошел, с нашей точки зрения, почти по-«нэпмански» одетый человек. На нем был аккуратный костюм, галстук, добротные штиблеты, помнится, даже с серыми гамашами (как у Макса Линдера!). Умные, чуть насмешливые глаза поблескивали за очками в роговой оправе. Это был наш руководитель «по прозе» Осип Максимович Брик.
Семинары с Осипом Максимовичем обогатили наше представление о мастерстве литератора, мы воочию столкнулись с подлинной, глубокой литературной эрудицией […]
Мы стремились постичь тайны литературного мастерства. Вспоминаю, как огромный, широкоплечий Артем Веселый, от которого так и веяло матросской «вольницей», обклеил все стены своей комнатки […] листками рукописи.
— Так все на виду, — угрюмо пояснил он. И переходя от стенки к стенке, яростно вытравлял все то, что, по его словам, «позорило» произведение: случайно «залетевшие» штампованные, псевдолитературные обороты, столь чуждые его свежей и смелой стилистике, по недосмотру проскользнувшие те или иные «красивости» беспощадно им вытравлялись. Свирепо «отжимал» Артем также ту мутно-розовую водичку, которой грешат столь многие произведения начинающих… 3
ЛИТЕРАТУРНАЯ СРЕДА
Не только молодежные литературные объединения стали средой, в которой жил молодой писатель Артем Веселый. С начала 1920-х годов он вошел в круг старших известных литераторов.
«Из рассказов Артема о литературной жизни в Москве, — вспоминал ростовский писатель Павел Максимов, — было видно, что наиболее близкими ему людьми из писателей были Н. Н. Ляшко, А. С. Новиков-Прибой (которых он всегда уважительно называл не иначе как Николай Николаевич и Алексей Силыч), Феоктист Березовский, В. М. Бахметьев, Л. Н. Сейфуллина (ее он по-приятельски называл Сейфулихой)» 1.
Артем знакомится с Маяковским, тот дважды печатает его в журнале ЛЕФ 2.
Помнится, осенью 24 года Артем повел меня к Фурманову[28] на литературную вечеринку. Я видела Фурманова еще в Чапаевской дивизии в девятнадцатом году и несколько раз в Самаре. Вместе с Артемом мы прочли первый вариант «Чапаева».
В маленькой квартирке Фурманова в Нащокинском переулке мы появились первыми из приглашенных. Дмитрий Андреевич вышел к нам своей быстрой и легкой походкой, в штатском платье (таким я его еще не видала), по-прежнему юношески стройный и как будто даже помолодевший против девятнадцатого года. Он посмотрел на нас веселыми внимательными глазами и, пожимая руки, сказал с упреком:
— Вы, самые аккуратные, все же опоздали на шесть минут.
— Шесть минут — это чепуха, — сказал Артем, — я дни и месяцы пускаю по ветру.
Фурманов возмутился.
— Это преступленье, — сказал он. […]
Месяца два спустя Артем писал мне в Воронеж, где я училась в университете: «Работаю, как черт. Не выхожу из библиотек. Читаю о прошлом, чтобы осознать лучше сегодняшнюю действительность. Что-то делается со мной странное. С некоторых пор не могу слышать тиканья часов: физически ощущаю, как бегут минуты, и каждую жаль, хочется удержать. Все кажется, что я не успею сделать что-то важное…» 3
В другой раз Ольга Ксенофонтовна вспоминала:
Зимой 1924 года из Москвы от Артема пришло письмо: «Роман закончен. Срочно требуется твое карающее перо. Приезжай. Режь, прессуй, просеивай через сито».
Необоснованное право резать и прессовать свое творчество Артем предоставил мне еще с 1918 года, когда я, в свои семнадцать лет, была литературным правщиком в самарской газете, а он, тогда еще полуграмотный парень, начинал пробовать в печати свое «дикое перо»[29], брал первые ноты «Большого запева»[30].
«Впрочем, — писал Артем, — тебе едва ли удастся разгуляться по страницам „Страны родной“.[…] „Страна родная“ — моя первая серьезная вещь и большая победа».
Я знала Артема, всегда остро неудовлетворенного своими вещами. На этот раз письмо дышало радостным возбуждением и творческой удачей.
Однако, когда две недели спустя я перешагнула порог его полутемной, узкой комнаты, я застала его совсем в другом настроении.[…]
— А насчет романа, Ольга, я тебе наврал. Никакой там особой победы нет. Какая там победа! И боя не было. Еще только маневры. Опять сырье и хаос. Размахнулся широко, гребнул мелко.
Я сказала, что это его фантазия и ненужное самобичевание.
Он ответил:
— Не думай, я зря себя не хаю. — И добавил, засияв глазами: — Вот Серафимович написал на ту же тему. Это вещь! Взлет к бессмертию! Слезы выжимает. Хорошие думы родит.
Он не дал мне даже отдохнуть с дороги, натянул на себя матросский бушлат, в котором ходил — грудь нараспашку — в двадцатиградусные морозы, и потащил меня к Серафимовичу.
Уже две ночи перед этим пропадал Артем у Серафимовича, слушая «Железный поток». На сегодня сговорились закончить чтение. […]
У Серафимовича были неожиданные гости. Я чувствовала, что мы пришли не вовремя. Но Артем сел в кресло, не обращая внимания на гостей, и заявил, что он не сдвинется с места, пока не дослушает конца романа, тем более, что он специально привел своего «критика-литературоведа», которому надо зарядиться пролетарским духом, раньше, чем приступить к разгрому «Страны родной».[…]
Александр Серафимович решительно не хотел в этот раз заняться чтением романа. Он дал Артему недочитанные главы, напечатанные на машинке, с условием вернуть на следующий день.
Всю ночь громыхал Артем, читая вслух страницы романа. Иногда он вскакивал и тяжелой походкой ходил по комнате. Он останавливался передо мной и, упираясь в меня невидящими глазами, спрашивал:
— Ты слышишь, Ольга, как они идут, идут… Ты видишь это человеческое море с босыми солдатами, почерневшими до костей, с младенцами, с бабами Горпинами… Буйное людское море в железных берегах. Вот этих-то берегов и не хватает мне!
Желая его успокоить, я сказала что-то о молодости, которая не любит скрупулезно думать.
Он засмеялся:
— Молодость! Хороша молодость в двадцать четыре года! Добролюбов в эти годы уже оттворил и помер. Нет, видно, прав Александр Серафимович, я еще сам не взял себя как надо под уздцы, по-настоящему в порядок не включился. Все на классовый нюх надеемся… А писателю нужны точные знания всех наук о человеке. 6
Еще будучи студентом Московского университета, Артем Веселый, объясняя задолженность по зачетам, писал в деканат:
Моя литературная работа за 1925 г.:
«Красная молодежь» № 2 — отрывок из повести [ «Хомутово село»]
«Красная Новь» № 3 — тож [ «Страна родная» («Окно первое»)]
ЛЕФ № 3 — тож [ «Вольница. Буй»]
Альманах Недра № 7 — роман «Страна родная»
Реки огненные — отдельное издание
Книга рассказов выходит зимой
Роман = Страна родная = выходит отдельным изданием.
Поделиться книгой: