Помоги проекту - поделись книгой:
1. Шевченко Василий Федотович.
4. В бою под станицей Полтавской Кубанской области в 1918 году, 7 февраля, в бою под Тимашевкой Кубанской области, в бою под станицей Копанской Кубанской области — 1918 г. В боях под станицей Великокняжеской в 1919 году в 3-м Крестьянском полку, под станицей Торговой, под селом Соленое Займище 2-й Кавдивизион 34 стрелковой дивизии — 5 октября 1919 г.
6. По прибытии домой нашел свою семью выгнанной из дома только в одних рубашках, на квартире. Все было до основания разграблено.
7. За время похода через калмыцкую степь пришлось много поголодать, питаться приходилось дохлой кониной, переносить холод, т. к. одежды не было […] Мы пришли в город Черный Яр голодные и холодные.
8. В 1918 году Таманская армия вся состояла из бойцов, способных на любой подвиг, особенно это замечалось в наших вождях и командирах, которые, командуя нами, всегда находились впереди цепи и поддерживали дух каждого бойца. 3 июля 1920 года. Ст. Полтавская».
После поездки на Дон и Кубань агитпоезд «Красный казак» был передан в распоряжение Украинского ЦИКа.
Летом Николай Кочкуров оказался в Москве.
Редактор газеты «Гудок» Н. И. Смирнов, знакомый с ним по совместной работе в «Приволжской правде», привлек его к сотрудничеству в «Гудке». Сам редактор был деятельным сторонником продвижения в рабочую среду «газеты без бумаги», опубликовал статью «Опыт „Гудка“ в постановке устной газеты».
С осени 1920 года Артем жил у меня в «Савойе» [общежитие сотрудников Наркоминдела], а работал в «Гудке», железнодорожной газете, начавшей выходить весной того года. Работа у него была очень своеобразная: он числился «зазывалой» в созданной при «Гудке» устной газете (распространенная в ту пору форма агитпропработы).
Надо было его видеть той зимой! Вывернутый наружу полушубок огненно-рыжей шерсти и без рукавов, туго подпоясанный военным ремнем. Полученная по ордеру черная папаха, номера на три меньше его огромной головы, лопнувшая на затылке клином. Какая-то сердобольная женская рука вшила в клин кусок бордового шелка […] В довершение всего обладатель этого диковинного наряда не расставался с барабаном, носимым на перевязи.
Бывало, ночью на пустой и немой Рождественке раздавалась сухая барабанная дробь. Это Артем будил швейцара отеля. Излишне говорить, что администрация «Савойи» (одно из самых относительно чопорных общежитий Москвы в те годы) […] не уставала ставить передо мной вопрос о незаконности его проживания тут и в конце концов добилась своего — выселила 7.
Кочкуров работал в газете не только «зазывалой», он печатал в «Гудке» репортажи.
В понедельник 27 декабря в главных мастерских Александровской дороги был прочитан очередной (4-й) номер «Устного гудка» […]
На этот раз номер специальный, съездовский […]
Слушают с вниманием.
Глубокое впечатление производит на слушателей сказанные тов. Калининым на съезде слова о памяти погибших борцов.
Чтение прерывается, все встают и обнажают головы, оркестр из рабочих исполняет похоронный марш…
Большой интерес вызывают диаграммы и карты об электрификации России. Из рядов слышатся замечания и не совсем уверенные, и торжествующие и радостные:
— Вот тогда заживем!
— Можа, и работать-то по два часа в день придется.
— Эх-ба!
В текст чтения через небольшие промежутки вкраплены диаграммы, картины, рисунки, карикатуры, подающиеся на экран посредством волшебного фонаря […]
Читаются последние известия […]
Кончилось. Вместе с клубами пара из дверей столовой выкатываются разгоряченные люди. На ходу застегиваются, подпоясываются, надвигают глубже шапки […]
Обмениваются впечатлениями. Говорят несуразно и нескладно — без привычки-то.
— Оно, лестричество-то и в крестьянстве подмога.
— Молись Богу, ложись спать! […]
А на другой день в редакционном ящике в столовке десятки писем, написанных коряво, неумело, но от души.
За «Устный Гудок» спасибо говорят 8.
После того, как Кочкурова выселили из гостиницы, кров ему предоставили в общежитии Пролеткульта.
Пролеткульт со своими студиями располагался близ Арбатской площади в здании своеобразной архитектуры; этот дом известен москвичам как особняк фабрикантов Морозовых. Среди разных студий Пролеткульта — театральной, художественной, музыкальной — самой многочисленной была литературная студия.
«Начинающих авторов — рабочих, красноармейцев — обучали в ней технике стихосложения, истории и теории литературы. Здесь регулярно проводились поэтические вчера, встречи, литературные собеседования.
Некоторые из поэтов подолгу жили в подсобных помещениях морозовского особняка» 9.
У Николая Кочкурова знакомство с Пролеткультом было давним. В общежитии он сразу стал своим, организовал коммуну из пролеткультовцев, о которой сообщал в одном письме: «Живем шикарно».
«Зима 1921 года. Пустынный, темный Кузнецкий мост, — вспоминал Анатолий Глебов, — мы идем с Артемом часов в десять вечера вниз, к Петровке. Редкие, спешащие прохожие. Снег, метель. Артем уезжает в Поволжье, где свирепствует голод, и уговаривает меня ехать с ним. Но у меня в кармане уже лежит назначение в Турцию…» 10
В голодной Самаре интеллигенция пыталась спасти жителей от отчаяния, одичания в нечеловеческих условиях. В бывшем кинотеатре «Олимп», ставшим клубом имени Карла Маркса, Пролеткультом устраивались бесплатные вечера для населения. Члены ЛИТО (Литературное объединение) читали доклады о творчестве Лермонтова, Горького и других писателей. Давались небольшие концерты. Балетная студия объявила набор детей и подростков — с 8 до 18 лет.
На Трубочном заводе имелась музыкально-вокальная студия с секциями фортепиано, скрипки, виолончели, хорового пения.
Николай Кочкуров занялся пропагандой устной газеты — его привлекала возможность знакомить с основными вопросами «текущего момента» даже неграмотных. В самарских газетах он напечатал статьи «Примерное содержание устной газеты», «Устная газета в деревне», «Что такое устная газета?» «Типы устных газет» 11. 13 февраля в театре «Триумф» перед спектаклем была «прочитана» устная газета.
Кочкуров давал практические советы, как проводить встречи с «читателями» — от простых читок газетных статей до театрализованных сопровождений некоторых материалов.
Самарские власти прониклись сознанием важности организации «устной газеты». При Трубочном заводе из наиболее грамотных и сознательных рабочих была создана группа чтецов газет, а городская партийная организация мобилизовала 25 человек учиться новому делу (между прочим и правильной дикции).
Вернувшись в Москву, Кочкуров продолжал сотрудничать в «Гудке»[14].
Старейший журналист Лев Менделевич Гурвич, несмотря на свой весьма почтенный возраст, охотно и много рассказывал о своей молодости:
«В 1921–1922 годах при МК комсомола существовала газета „Юношеская правда“. Она выходила нерегулярно, в зависимости от наличия бумаги и продуктов, которые нам удалось достать для типографских работников. Своей типографии не было, газета печаталась в разных местах и даже… в Таганской тюрьме. Тюрьма, оборудованная по американскому образцу, имела и типографию.
В „Юношеской правде“ не было четкого распределения обязанностей, каждый делал, что требовалось в данный момент.
В октябре-ноябре [1921] в газете работал и Николай Кочкуров» 12.
О «Юношеской правде» вспоминает и Марк Колосов:
«В нашей московской молодежной газете не было ни одного штатного сотрудника. Делали ее в общественном порядке комсомольцы-журналисты, работавшие в „Правде“, „Известиях“, в „Труде“. Оформляли студенты Вхутемаса Пророков и Кукрыниксы. В литературном отделе публиковали свои первые произведения Безыменский, Жаров, Шолохов, Веселый, Рахилло, Лагин, Шубин» 13.
Минул год, как в типографии поезда «Красный казак» Николай Кочкуров отпечатал «Опросные листы» и разослал их по кубанским станицам, а переписка с участниками гражданской войны не прерывалась. Особый интерес представляли письма от бойцов XI армии. Однако Кочкурову нужно было своими глазами увидеть места, где разворачивались события, и он намеревается проехать по следам отступления XI армии.
Но в те дни, когда шла подготовка к экспедиции, Николай Кочкуров получил письмо, которое изменило все его планы.
«ФРИНИНА ГАЗЕТА»
Летом 1921 года Кочкурову передали, что его разыскивает девушка, с которой он познакомился в Самаре два года назад в доме Федора Куля[15]. 5 июня Николай Кочкуров пишет в Самарканд:
Солнечная Фрина,
[…] твое письмо мне переслали из деревни. Опоздай оно на пару дней, и твоя и моя жизнь потекли бы наверняка по другому руслу: через пару дней я уезжаю и самое меньшее на год скрылся бы с горизонта. И ты ни от кого и ниоткуда не узнала бы, где я.
Письмо пришло вовремя. Да будет благословенна судьба. С завтрашнего дня меняю свой путь.
Пиши. Москва. Гудок 1.
Неожиданно в Самарканд приехал Николай, он жил в палатке в абрикосовом саду. Мы ходили гулять в старый город, заходили в чайханы, ели шашлыки, слушали восточную музыку, упивались экзотикой.
Меня еще не демобилизовали [она работала в Политотделе Туркестанской армии], и он вынужден был уехать один. На всех станциях на почтовых ящиках он писал мне приветы…
Фрина приезжает в Москву, они с Николаем поселились в общежитии и прожили там до ее отъезда в Тулу на работу в штате губкома.
«Позади служебных помещений у меня — отдельная комната, — вспоминает Фрина. — На стене Николай написал:
Моя дорога — все дороги!
Мой путь — все пути!
Мое жилище — весь мир»!
В «Стране родной», описывая жилье Ефима и Гильды, Артем воспроизведет эти лозунги. В Туле Николай бывает лишь наездами, он не может покинуть столицу: держит работа в «Гудке», литературная среда и подготовка к печати его произведений.
В сентябре 1921 года Кочкурову исполнилось двадцать два года. Он мечтает посвятить жизнь литературе, прославиться; своими мечтами он делится с Фриной.
Они постоянно пишут друг другу, но ему недостаточно обычной переписки, в сентябре он издает первый номер рукописной «ежемесячной» «Фрининой газеты» (вышло два номера).
В 1957 году мы держали в руках оригиналы обоих номеров; с согласия Фрины Исааковны сняли с них и с писем Артема копии и получили разрешение на их публикацию (не ранее 2000 года).
Первый номер назван «ОСЕННИЙ ДОЖДЬ». В выходных данных — «Фринина газета», № 1, сентябрь 1921 г., цена — 2 года. Указано, что газета «иллюстрированная». Иллюстрацией служила фотография Фрины, впоследствии утраченная.
Второй номер — «УТРО», выходные данные: «„Фринина газета“. № 2, октябрь, цена — бесценная», иллюстрациями служили нарисованные цветными карандашами несколько геометрических фигур, нечто «футуристическое».
Листы большого формата Артем Веселый заполняет всеми полагающимися газетными рубриками: передовица, статьи, очерки, фельетон, информация.
Передовица первого номера — «Тула-Москва»:
[…] Поехать сейчас в Тулу работать значило бы отказаться от борьбы на литературном фронте и покатиться по линии наименьшего сопротивления.
Безумье отступать, когда я чувствую в себе могучую силу творца и борца.
Безумье отступать, когда в душе полыхает пожарище […]
Журналист Кочкуров, опубликовавший к этому времени не одну тысячу строк в газетах, теперь — начинающий писатель, ощутивший свое призвание.
Как писатель я еще младенец, у меня только еще прорезываются зубы художника, я еще только расправляю крылья.
Я ВЕСЬ В БУДУЩЕМ!
Я всего еще только сделал один-два неуверенных, нетвердых шага по литературной дороге, у меня впереди еще длинный путь […]
Громадную силу и невиданной величины талант я чувствую в себе, так же, как женщина чувствует под сердцем ребенка…
В 1921 году в октябрьском номере недавно созданного «толстого» литературно-художественного и научно-публицистического журнала «Красная Новь» напечатана пьеса «Мы» — первое произведение Артема Веселого, опубликованное в Москве 2.
С этого времени Николай Кочкуров берет псевдоним Артем Веселый.
Сегодня я ничто. Сегодня я косноязычен, не выдавлю из души ничего, кроме банальных «милая» — «дорогая». […]
Но, может быть, завтра я создам сказку, которой будут восхищаться многие будущие поколения, может быть, я пропою тебе песнь, которая тысячезвучным эхом покатится по ребрам веков, может быть, я скажу слово, которое будет переходить из уст в уста всех народов…
Многие статьи в «Фрининой газете» — экзальтированное выражение сильного чувства.
Ты и я — крылья нашего счастья…
Поделиться книгой: