Не страшись урагана любви

Лаки знала, что здесь ей следует засмеяться, но не смогла.

— По крайней мере, я не рассказывала твоей жене, — резко сказала она.

— Да. Это правда. И я тебе обязан, — тянул веселый голос. — Только это, может быть, было бы хорошо для нее. Если бы ты сказала.

— Слушай, Питер. Мне не очень хочется разговаривать, — сказала она. Все это утомляло, обессиливало ее и даже пугало. Она устала от этой жизни и всех этих остроумных, шикарных людей, руководящих мышлением нации на благо подателям объявлений и рекламы. Она просто не могла так продолжать. Не сейчас.

— Так что он застиг тебя врасплох, этот драматург, — ликовал Питер. — Надеюсь, он был так же тверд с тобой, как и ты с другими?

— На самом деле ты не имеешь этого в виду, Питер, а?

— Нет. Не имею. Надеюсь, счастливица[2] счастлива. Ну, продолжай спать. Я, может быть, позвоню тебе завтра.

Она не стала затруднять себя словом «пока», когда клала трубку. Подо всем этим, под электрическим кожным контактом, который был у нее с Грантом, под глубокой страстью их настоящей физической близости, ниже и глубже глубокого отчаяния от своей жизни без него таилось и нечто иное. Трудно найти слова. Иногда она сомневалась, а было ли это нечто. Оно было так глубоко. Это было ощущение, суеверное ощущение, что ее накажут. За что накажут? Черт его знает! За все, что угодно. Может, накажут за ее «прошлое». Может, еще за что-нибудь! Все равно. Главное, ее накажут тем, что не дадут быть с Роном Грантом теперь, когда она его нашла. Она слышала старую солдатскую циничную поговорку о том, что «шлюхи становятся наилучшими женами». Может, так оно и есть. Хоть что-то извлечь из профессии. А она знала, что будет Гранту хорошей женой. Но это суеверное ощущение наказания оставалось, возникая вновь и вновь. И из-за этого проклятого вонючего католического воспитания, от которого она с таким трудом старалась избавиться, суеверия все равно оставались.

Если бы она не ненавидела молитвы и саму идею молитвы, она бы взмолилась к господу.

И вот тут-то раздался его телефонный звонок. Он взял такси, поехал прямо домой и сразу ж позвонил. Когда она услышала этот режущий, глубокий, хриплый, утомленный голос в трубке, все у нее внутри перевернулось.

— Садись на самолет и прилетай, — говорил он. — Мы побудем в Индианаполисе; два-три дня. Потом поедем вместе во Флориду. Я отправлю тебя домой из Майами.

— Я не знаю, как купить билет на самолет! — захныкала Лаки. — Я никогда не умела делать такие вещи!

— Ну… Пусть Лесли поможет. Ненавижу телефонные разговоры, черт их подери. Ненавижу их. Никто никого не понимает. Я хочу, чтобы ты немедленно была здесь.

— У меня нет денег, — наконец-то сумела сказать Лаки, хотя ей трудно было это сказать.

Пауза.

— Ну, я пошлю тебе пару сотен. Должно хватить, а? По телеграфу. Пошлю на Вестерн Юнион. На твой адрес. Хорошо?

— Да, — сказала Лаки. — Да, дорогой. — Все ее внутренности и область таза расплавились в пенистый масляный крем. Ноги слишком ослабели, чтобы встать. Она раздвинула их и позволила себе открыться. Если б только он был сейчас здесь.

— Если бы только я был сейчас там, — сказал голос Гранта. — Ну, ладно, хорошо? О'кей?

— Да-да.

— О'кей. До свидания.

— До свидания, Рон.

Но они не клали трубку. Она слышала какое-то запаленное дыхание на том конце провода. Молчание.

— Еще раз до свидания, — наконец сказал Рон, и раздался мертвый щелчок. Слезы дрожали у нее на глазах, когда она клала трубку.

Она полежала еще несколько минут, думая о нем. Потом она откинула одеяло, и все помчалось слишком быстро, как в ускоренном фильме. В пять тридцать дня она садилась на самолет в Айдлвайлде. В суете она вбила себе в голову, что летит в Миннеаполис, штат Индиана. Но, к счастью, Лесли, которой она позвонила, правильно купила билет и повела ее к нужному выходу. Поскольку у Форбеса Моргана была теперь старая машина, они заставили его везти их в аэропорт. Они оба махали руками, когда она шла к самолету.

Так именно люди и начинают менять свою жизнь или пытаются изменить. Изменить все внутри и снаружи, пока все не станет иным. На борту самолета она готовилась ничего не делать, а только думать в течение трех часов.

Даже когда он так мило и по-доброму вез ее и Лесли в аэропорт, Лаки испытывала к Форбесу Моргану только презрение. Что же это за мужчина, если он везет девушку, которую трахал и которую любил, в аэропорт, чтобы она летела к другому любовнику? Как может хоть какая-нибудь настоящая девушка любить такого мужчину? В этом-то и беда всех этих людей, все они так добры, хороши, либеральны и современны, что не могут уже действовать как простые самцы. Жертвы своей собственной «либеральной» пропаганды. Считают девушек равными. Но под этим был еще более глубокий, даже более пугающий процесс: работа, которую они все делали в заорганизованном контроле людских мозгов на благо производителей продуктов, неважно, где: в рекламе или настоящей коммуникации — телевидении, радио, газетах, — эта работа иссушила их души, если не яйца, и каждый мужчина каким-то странным, неопределимым образом стал как-то меньше самого себя изначального. Это, кажется, не случалось только с юристами, бухгалтерами, счетоводами и простыми сотрудниками офисов.

Уменьшение происходило у двух типов мужчин. Этим страдали те, кто начинал страстно верить в ту дребедень и ерунду, которую они продавали. К ним принадлежали и те, кто вел в ралли спортивные машины, летал на собственных самолетах, становился любителем-матадором, катался на лыжах, лез в горы. Оба типа становились отчаянными охотниками за девушками, даже импотенты.

Возможно, интенсивное, злобное соперничество и ведет их к этому. Даже столь высокопоставленный мужчина, как Питер Рейвен, боялся, что его завтра же уволят, если он всколыхнется по большому счету. Так что в итоге страдает их мужественность. Как у бедного старика Форбеса.

Лаки, по контрасту с Форбесом, вспомнила время, когда Рауль бросил ее в Кингстоне, чтобы вернуться в Южную Америку служить революции, которую он не мог покинуть. Революция была для него наркотиком. Через шесть недель это ее утомило, и она связалась с красивым молодым ямайцем по имени Жак. Хотя он был слишком уж светлым, чтобы называться черным негром (почти все высшие классы Ямайки состояли из мулатов, квартеронов, окторонов и так далее), а волосы на его теле были хоть и курчавыми, но красноватыми, она все же думала о нем, как о «любовнике-негре». Эстетически их тела хорошо смотрелись в зеркале: он был достаточно темен. В любом случае, сказали ли Раулю об этом или он сам догадался, что происходит, но он собрал вещи и отвез ее обратно в Нью-Йорк так быстро, что голова закружилась. Она с Лесли долго хихикала по этому поводу.

А что сделал Форбес? Она уверена, что Грант никогда не повез бы ее в аэропорт к другому любовнику. Или повез бы? Он, кажется, всегда отсылает ее обратно, все время, в ее квартиру — с поезда, а теперь отсылает ее обратно в Нью-Йорк из Майами, Но он позвонил, чтобы она вылетела. Она была уверена, что если они все же поедут в Майами, она сумеет уговорить его взять ее в Кингстон.

А этот миф, будто у негров болты больше, чем у белых, если только ямайский приятель Жак мог служить примером, вовсе не был мифом. По контрасту: у Рауля был очень обыкновенный. Они хихикали и насчет этого.

В ней начал пузыриться истерический смех, усиливающийся от неспособности бороться или хотя бы признать неопределенность ее жизни — это было похоже на то, как если потратить субботний день на «Опасности Паулины». Когда мужчина, сидевший через проход, начал проявлять желание познакомиться, она закрыла глаза и попыталась заснуть, чтобы сдержать вырывающийся сумасшедший смех.

И вдруг в ней снова возникло мрачновато-роковое чувство, что ее накажут тем, что не дадут быть с Грантом. Она не могла раскрыть глаза из-за мужчины, сидевшего через проход, так что пришлось сидеть во мраке глазных век, пытаясь уничтожить это ощущение.

Он встречал ее в жутком современном портале из стали и стекла. Она шла по полю к зданию аэропорта, и среди шума, сверкающих ярких огней, резких разговоров, гула шагов в узких коридорах начался особенный, похожий на мечту, эпизод нереальности, который не оставлял ее, пока она не села на реактивный самолет Майами — Нью-Йорк через десять дней. От растерянности она почти час думала, пока Грант не разубедил ее в том, что она находится в городе под названием Миннеаполис.

Он сразу повел ее наверх, в красивый современный бар выпить, где они сидели и смотрели друг на друга. На Гранте были ковбойские сапоги и кожаная куртка. Потом он повез ее домой через город. Город был гораздо больше, чем думала Лаки, которая никогда не была западнее Харрисбурга, штат Пенсильвания, если не считать одного полета в Калифорнию.

Они провели, не выходя из дома, три удивительных дня, готовили вместе, смотрели телевизор, играли в пинг-понг, читали, занимались любовью. Он полностью переделал старый дом, и теперь в нем был огромный каменный камин, вдоль всех стен стеллажи с книгами, шкафы с ружьями и подводным снаряжением. На всем лежал четкий отпечаток его личности, и осознание того, что у него очень четко выстроенная жизнь вне Нью-Йорка, как-то сдавило сердце Лаки.

Только однажды они вышли. Это был третий вечер, когда они пошли поужинать в настоящий роскошный загородный клуб, который был очень похож на такой же в Сиракузах и, кажется, был меблирован теми же самыми людьми, и все они с удивлением (и с восхищением, как она заметила) смотрели на нее. Грант, представив ее и показав всем, кажется, испытывал подавленную воинственность, как будто он сделал то, что не очень-то хотел, но обещал себе сделать.

Потом началась поездка. Она заняла полных шесть дней. Вниз, по Индиане, через Огайо на Хендерсон, штат Кентукки, где начал постепенно исчезать снег и начинался юг. Близкий зловонный запах разврата и ненависти, который она ощутила, как только они переехали реку, так сильно подействовал на нее, что перехватило дыхание и заболел живот, и чем дальше на юг они ехали, тем зловоннее он становился. От холодных и в то же время бесстыдно развратных глаз высоких мужчин с брюшком, которые похотливо смотрели на нее, по коже бегали мурашки. Она знала, что они ненавидят всех женщин. Но когда она упомянула об этом в разговоре с Грантом, он только рассмеялся. А когда они изредка останавливались поесть с людьми, которых Грант знал, все были очень милы. Женщины, которых она встречала, казались ей особенно двуликими, как будто все они знали о мужчинах то, чего не говорили, что-то, о чем им не нужно говорить, поскольку знание и молчание им помогали.

Лаки никогда раньше не видела подлинной земли великой нации, к которой принадлежала, и все это усиливало желание как можно быстрее вернуться в Нью-Йорк и никогда оттуда не выезжать.

Во время поездки они говорили, говорили и говорили. К тому времени, когда они подъехали к границе штата Флорида у Таллахасси, они знали почти все друг о друге. Грант рассказал ей о своей «карьере» в ВМФ в годы войны, и как он освободился от славной, безопасной клерикальной работы в Перл-Харбор, чтобы служить на бомбардировщике, с которым он впоследствии очутился в водах Тихого океана.

— Боже мой, зачем ты это сделал?

Он огрызнулся:

— Я не знал ни хрена лучше. Сейчас я бы этого не сделал. Я хотел убежать от «мелкой бюрократии». А в итоге оказалась та же бюрократия плюс опасность.

Со своей стороны Лаки рассказала об ужасном монастырском детстве и о том, как отец спас ее от него.

— Он был настоящим великим человеком. Когда мне было всего пять лет, он говорил мне: «слушай, что говорят, но верь в то, что хочешь».

— А он сам не был католиком?

— Номинально — да. Но он верил, что это тоже бизнес. Как и любая идеология. — Здесь Грант расхохотался.

Наконец, после некоторого колебания и после многих намеков Гранта, что должен же у нее быть хоть какой-то приятель до встречи с ним, она рассказала о гвозде Форбесе Моргане, о том, как заполучила ему работу, о том, как Форбес отвез ее в аэропорт и что она при этом чувствовала.

— Я никогда не любила его по-настоящему. Я никого по-настоящему не любила, кроме тебя. Это правда. Даже Рауля.

Грант вежливо слушал, без гнева, но у него было такое напряженное выражение лица, что она решила не рассказывать ему все о Питере Рейвене, только то, что он был ее поклонником и еще одном парне, который ее хотел.

Потом неожиданно наступил поздний вечер с отблесками огней Майами на восточной части неба, и Грант гнал к ним большой удобный «Крайслер» по призрачным, туманным болотам Флориды.

По дороге у них было еще пять ночей в различных отелях и мотелях. Последнюю ночь они провели в мотеле средней руки, а к полудню следующего дня она была уже на нью-йоркском самолете. Она больше не протестовала. Его лицо было столь непреклонным, что она поняла: это бесполезно. «У меня некоторые дела, о которых я должен позаботиться до тех пор, пока мы поженимся, и среди них ныряние и проблема мужества». Когда она застегивала ремень и смотрела в иллюминатор, то видела крошечную фигурку, все еще стоявшую у выхода, и знала, что если он не поторопится, то сам опоздает на самолет на Ямайку. Она осознавала, что люди смотрят на нее после их дикого прощального поцелуя, и заставила себя не плакать.

В Айдлвайлде ее встречала Лесли, и она поехала домой, прямо в постель.

Только однажды за последующие дни она встала, и это было тогда, когда в город приехал ее дядя Фрэнк Виденди, большой игрок на бегах, и взял ее с собой и парой своих закадычных дружков в «Копа». Когда Сэмми Дэвис младший закончил свое выступление, он спросил ее, в чем дело. И она рассказала.

6

Эбернати встречали его в аэропорту Ганадо-Бей. Собственно, почему они и не должны были его встречать, раз он дал телеграмму о прилете, но когда Грант увидел их, стоящих на жаре у кромки поля, то все же был раздосадован. Горячая влажная тропическая духота Ямайки, как соленая патока, начала вливаться в большой реактивный самолет, едва только открыли дверь. Сам воздух, кажется, пахнул отдыхом. Но ему нужно было больше времени. С ощущением, будто он тонет, он чувствовал, что и вправду тонет, опять тонет в ритме, в той части своей жизни, которая ему уже не годилась и не подходила. После Лаки, после такого Нью-Йорка все стало иным. Он все еще ощущал на губах все тайные места любимого тела. Он все еще помнил, как ее самолет оторвался от земли, а он с болью наблюдал, как тот исчезает на севере голубого неба Флориды.

Даже они выглядели иначе. С одной стороны, они выглядели старше. С другой стороны, они теперь, неожиданно для него, выглядели тем, чем и были: деревенщиной. Оба — деревенщины. И Грант неожиданно сообразил, что долгое время бежал от этой мысли. Почему? Потому что он думал, что эта мысль слишком жестока, поэтому? Было время, когда он ушел из ВМФ, приехал домой и впервые их встретил, он думал тогда, что они самые широкие и сложные люди из всех его знакомых. Но они не развивались. Развивался и развивается он, уже довольно давно, он просто до сих пор не доходил до этой идеи, не дорастал до нее.

Он с трудом заставил себя встать с кресла, спуститься по трапу в жару, а когда они махали ему — Хант с обычным дружелюбием, а она ею столь знакомой фальшивой улыбкой, — ему захотелось развернуться и залезть обратно в самолет. Пока он проходил через паспортный контроль, таможню, пил маленькую рюмку рома, которую предложила хорошенькая цветная девушка из Торговой палаты, он чувствовал себя так, будто раздваивается, двигаясь вперед и стремясь назад; и вот он все же с ними. Сказать ему было нечего.

Так оно и пошло.

Неважно, что ему нечего было сказать. Кэрол немедленно взяла власть в свои руки и начала руководить. В этом городе есть ныряльщик, которого она нашла, его зовут Эл Бонхэм, и когда они получили телеграмму, она договорилась на завтра о первом уроке в бассейне. Она тоже пойдет учиться. Она и пошла. К счастью, хотя она была хорошей пловчихой, получше Гранта, она оказалась совершенно неспособной справиться с маской или аквалангом. Она не могла без удушья дышать под водой из нагубника, не могла промыть маску под водой, не задыхаясь. Как будто ее поражал какой-то страх клаустрофобии, так что она не контролировала себя. Как только лицо оказывалось под водой, она, кашляя и задыхаясь, выскакивала; она, которая вечно твердила о «сознательном контроле» над собой, бросила все это в первый же день и оставила его наедине с большим ныряльщиком Бонхэмом. Пожалуй, только в эти часы он и избавлялся от нее.

Но до того, как это случилось, у них произошел первый разговор наедине.

Естественно, пока рядом был Хант, она ничего не могла сказать. Это была другая сторона их жизни вместе, к которой Грант как-то сумел приспособиться, а теперь не хотел с ней мириться. Но Хант сегодня играл в гольф в местном клубе с Полем де Блистейном и другими «бизнесменами», которых он здесь нашел. Клюшки у него были с собой. Грант знал о предстоящем столкновении, но надеялся на отсрочку. И, конечно, тщетно. Хант бросил их у переднего портала (только так и можно было его назвать, поскольку он был слишком велик, чтобы именоваться дверью) огромной великолепной виллы Эвелин де Блистейн и уехал. Конечно, она не могла говорить и при Эвелин. Но после необходимых пятнадцати минут и двух рюмок любезностей и приветствий, после того, как он отдал свой чемодан ямаитянке, чтобы та распаковала его в комнате, он и Кэрол пошли вниз, к подножию холма, через невероятно красивый участок, через ямайское «шоссе» к частному пляжу поплавать.

По дороге она ничего не говорила и не взяла его за руку, как обычно делала в подобных случаях. Грант был благодарен ей за это, но ощущал всю болезненность происходящего.

— Итак, — наконец, сказала она, когда они пересекли дорогу и шли к пляжному домику, проваливаясь в глубоком песке под горячим солнцем, — она хорошо трахается?

— Не понимаю, о чем ты говоришь? — сказал он.

Кэрол закричала.

— Об этом, ты! — Лицо, как у животного. — Она, вероятно, была прямо там, в этом проклятом, противном номере отеля в Нью-Вестоне всякий раз, когда я звонила или пыталась дозвониться. Уверена, что была.

Грант брел, не отвечая. Он был в рубашке, которую в старые добрые времена ВМФ и Перл-Харбор они называли «блузой», и в шортах, а плавки он нес в руке. В кармане рубашки лежал непроявленный ролик цветной пленки с несколькими кадрами Лаки, которые он сделал во время поездки. У него была простая «Икзекта».

Он все же из предосторожности вынул пленку из камеры и носил ее с собой, поскольку знал, что Кэрол Эбернати может проверить вещи в его отсутствие, а потом осмелиться что-то сказать.

— Что это? — неожиданно спросила она. — В кармане у тебя?

— Пленка.

И неожиданно, да так быстро, что он не успел и двинуться, Кэрол выхватила ролик, слегка разорвав карман, и швырнула пленку в море.

— Ну, не будет ее! — злобно сказала она. — Улетела! — Она, откинув голову, вызывающе глядела ему в лицо, как будто ждала удара или пощечины, о чем он, собственно, и размышлял сейчас.

Грант пожал плечами.

— Я знаю, там ее фото, ее фото, не так ли? — требовала Кэрол.

— Теперь ты никогда и не узнаешь, не так ли? — сказал Грант. Он ощущал прилив жестокости. Первый алый гнев, а не белая ярость, клокотал в мозгу, и он пожал плечами, чтобы успокоиться. Если она проводит какую-то запланированную кампанию вернуться-получить то, что было, а он не последует за ней, то она все будет делать совершенно неправильно. Они были неподалеку от славного кораллового пляжного домика. — Я думаю, что вызову ее в Кингстон, — с преднамеренной злобностью сказал он. Он не собирался это делать. Но он не собирался брать с собой и Кэрол.

Кэрол остановилась.

— Нет! Нет! Только через мой труп! — почти кричала она, сжав кулаки у бедер. — Я не для того потратила лучшие годы моей жизни, вырастила, выучила тебя, сделала человеком, чтобы ты отправился в Кингстон с тепложопой шлюхой. Я в тебя слишком много вложила! Я тебя создала!

Грант тоже остановился. Тропическое солнце обливало их. Оба они по-настоящему были так милы к нему, так помогли ему; Ханта, возможно, заставляла Кэрол, по крайней мере, на первых порах; Кэрол же верила в него и любила. Он многим им обязан. Но не этим. Истина была в том, что пока он работал, учился и рос, все сам по себе, поскольку они не могли идти вслед за ним, Кэрол сдалась или просто не могла следовать за ним, и все больше и больше погружалась в ленивый, претендующий на быстрое познание мистицизм. Сейчас он отвечает перед своим ремеслом. И талант, какой он ни есть, а он был отнюдь не мал, — уж это-то принадлежит ему. Она жила заученными, схематичными идеями, обычно теми, что он же ей и подал, упрощенными, приспособленными к ней, а им уж давно заброшенными ради других мыслей, новых, а она все цеплялась и цеплялась за них. И продавала их как философию своей маленькой театральной банде.

— Ты получишь свою долю, — тихо сказал он. — Но меня создала не ты. — Упорно, как человек, плывущий сквозь шторм, он, отвернувшись, побрел к домику.

Именно в этом заключался вопрос «мужества», о котором он говорил Лаки в последний день в Майами, хотя он и был уверен, что обозначил его так туманно, что она не поняла и подумала, что это связано с нырянием. Он, по крайней мере, на это надеялся. Он даже не был уверен, что хочет жениться на ней. Иногда он думал, что хочет, иногда — нет. Он не знал, где правда. Он все еще боялся, что она слишком хороша, чтобы быть правдой. Но это не вопрос мужества. Он должен что-то предпринять, и он должен вскоре это сделать. Но он хотел сделать это как-то милосердно, если сумеет. Именно поэтому он взял ее в загородный клуб Индианаполиса, в котором состояли и он, и Эбернати. Если им еще не написали, все равно слухи бы просочились, и о том, что она была с ним, все равно узнали бы. Какого же черта?

Он открыл дверь изящного домика. После яркого солнца там было очень темно.

Она не впервые так действовала. Она и раньше тянула эту резину по поводу других женщин. Ей не нравилось спать с ним, но она не хотела, чтобы другие это делали. Он ненавидел ее уловки, ее стремление всегда выставлять его морально виновным. С ее стороны морально не хотеть спать с ним, а с его стороны неморально спать с другими. Иисусе, это дерьмо королевы Виктории. Она же сама в это не верит. Отчаяние и ярость снова охватили его. Она не может в это верить! Как она может верить, если она жена Ханта, а живет с Грантом как любовница! Четырнадцать лет! Безумная иррациональность! Сравнивать Кэрол Эбернати с Лаки — смешно, да и нет оснований для этого, между ними нет никаких точек соприкосновения, при любых потугах воображения Кэрол нигде не была лучше. Он начал раздеваться в тусклой круглой комнате.

Странно. Думая обо всех этих прошедших годах, он думал о себе, как о другом человеке. Это ведь и начиналось не как любовная связь. Началось как шуточная история. Он приехал домой в короткий отпуск после госпиталя, и кто-то привел его к ним в дом. В Европе война еще не окончилась, и она развлекала всех раненых ветеранов, которых было не так уж и много. Естественно, много пили. Она не пила, а Хант пил, и ему, кажется, правилось напиваться с «малышами», которые в противовес мифологии не только не были молчаливыми относительно своего военного опыта, но жутко трепались и только о войне. Она уже интересовалась «литературой» и «театром», и он прочел ей несколько ранних плохих стихотворений о том, как его вынесло на Тихий океан, и пару вшивых одноактных пьес, а на третий раз он ее уже поимел. Они днем ехали в машине откуда-то домой. Хант был на работе, а они выехали из города, остановились в лесу и впервые сделали это на заднем сиденье. Но для него это была лишь кратковременная шутка, без всяких намерений завести «постоянные отношения». У него уже были две девушки в Чикаго, и он тогда трахал все, что попадалось под руки. Он слишком долго был почти мертвым и хотел получить все, что мог. И ему плевать было, кто еще так себя чувствует. Был молодой летчик ВМФ по имени Эд Гриер, который тоже был в отпуске и шлялся повсюду, и у которого тоже стоял на Кэрол Эбернати. И Гранту было плевать, имел он ее или нет. Хотя Грант был добровольцем, а Гриер — офицером, они шлялись вместе и пили, потому что оба плохо играли в футбол в школе, и они уже обменялись парой-тройкой девушек в городе. У Кэрол была беременная девушка, живущая у нее уже восемь месяцев, дальняя родственница, приехавшая скрыть рождение ребенка, и это была одна из девушек, которой они обменялись. Однажды ночью, пьяный, он лежал на полу в гостиной и обнимался с Кэрол, пьяный Хант спал в постели, Гриер (которого позднее убили на Филиппинах) шел наверх с беременной девушкой, и Грант показал ему, чтоб он, если захочет, возвращался, и они бы поменялись местами. Гриер спустился, но не остался. Кэрол не захотела ни того, ни другого. Она видела сигнал Гранта и тогда ничего не сказала, а на следующий день (когда Хант снова был на работе) ее ревущий гнев удивил Гранта. Он понятия не имел, что она вовсе не так легко и свободно, как он, воспринимает все это. Она не давала ему забыть об этом эпизоде и в определенных случаях напоминала о нем, как о главной причине ее безразличия к сексу. Она дала понять, что спала с несколькими мужчинами, кроме него, в первые годы их связи, обычно в качестве сознательной мести, но к тому времени Гранту (который в глубине души вовсе не был уверен, что она время от времени не спит и с Хантом) было наплевать, поскольку он резонно полагал, что если и так, то она все же не может так уж много ходить на сторону. Да он и любил ее, позднее, отчаянно любил. В какой-то момент. Если уж он должен быть хладнокровным и честным по этому поводу, а он этого хотел, то должен признать, что он по-настоящему любил ее тогда, когда возник экономический фактор, и они его поддерживали. Все это было так странно.

В тусклом холоде пляжного домика де Блистейнов он задумчиво посмотрел на порванный карман перед тем, как отложить рубашку. Кэрол полностью успокоилась, когда вошла в домик. Они молча раздевались, как давно близкие люди, в тусклой куполообразной комнате, чтобы надеть купальники, и она была вполне дружелюбной и доброй. Она говорила и действовала так, будто никакой сцены не было. Это само по себе необычно, думал он.

Потом неожиданно, стоя обнаженной в центре тусклой комнаты, она глянула на Гранта и простерла к нему руки.

— Посмотри на мою фигуру, — сказала она робким, наполовину смущенным голосом, в котором звучал тонкий, что было горше для Гранта, оттенок надежды. — Я очень похудела ради тебя. Я… — она остановилась, на лице было смущение. — Но грудь стала меньше. Я не знаю, почему. Так раньше не было, когда я соблюдала диету. — Лицо ее стало беззащитным.

Грант был потрясен собственным хладнокровием при взгляде на нее. Он ничего не мог сделать, чтобы не удержаться от сравнения с красотой Лаки, на стороне которой были не только годы и юность, но и естественность. Кэрол была красивой, очень привлекательной женщиной, когда он впервые ее увидел, но и тогда — ничего похожего на Лаки. А грудь и впрямь усохла.

— Она такая же, — сказал он, покачав головой. Что еще мог он сказать?

К еще большему ужасу он заметил легкую самодовольную улыбку тайного триумфа, проскользнувшую по ее лицу, когда она опустила глаза и начала надевать трусики, как будто она автоматически поверила в то, что он говорил, и, следовательно, она все отыграла.

— На самом деле, не столько диета, — сказала она, все еще глядя вниз, — сколько заботы.

Выход на воздух стал подлинным облегчением. Под режущим глаза солнцем он увидел милую песчаную терраску с коралловыми ступенями, уходящими под воду. За песком были две высоких тенистых пальмы, шумевших над коралловым столиком, а на самом песке — высокая королевская пальма. Эвелин де Блистейн роскошно тратила свои деньги, и в какую-то секунду он жутко ей позавидовал. Вода была зеленой, песчаное дно просматривалось в десяти-двенадцати футах от поверхности на протяжении пары сотен ярдов за тремя большими скалами, у которых пенились волны. Когда он выплыл за них и глянул вниз, преодолев резь в глазах, то увидел, что весь риф был живым, покрытым лесом морских анемонов с голодно развевающимися щупальцами. Он не хотел бы туда попасть даже в маске. Среди них он видел то тут, то там длинные черные шипы черных морских ежей, Диадема Сетосум, драчливо двигающих своими острыми черными иглами, как только к ним что-то прикасалось. Он поплыл обратно к маленькой пристани, где была Кэрол. Это было хорошее место для ленивого бесполезного плавания. Но на этом не кончилось.

Приняв душ, она голой легла на большую широкую кровать и позвала его. Грант ощущал, что не может отказать. Это было бы слишком ужасно. Когда он шел к ней, его снова поразил ужас собственного хладнокровия. Тело ее было чужим для него, как будто он никогда к нему и не прикасался. Она, должно быть, ощутила это. Но если и так, то все равно ничего не сказала.

После этого он спал с ней только однажды, и это было как раз в ночь после первого погружения в море вместе с Бонхэмом, в тот день, когда они входили в большую пещеру.

Конечно, он тогда и понятия не имел, в тот первый день в пляжном домике Эвелин, что ровно через двадцать один день он будет отчаянно просить Лаки приехать из Нью-Йорка.

Но многое должно было произойти, прежде чем это случилось.

7

Во время второго погружения в море с Бонхэмом он убил первую свою рыбу. Бонхэм продал ему арбалет с двойной резиной, включив его стоимость в растущий счет, и предупредил, что до тех пор, пока не попадется настоящая большая рыба, он должен взводить только одну резинку. Они были примерно в трех милях западнее побережья, где, как говорил Бонхэм, была настоящая рыба. «Охотиться с ружьем намного веселее, чем просто болтаться у мелких рифов», — сказал он с кровожадной ухмылкой.

В миле от берега был глубокий риф, слишком глубокий для местных ребятишек, чтобы охотиться с ружьем, а поскольку глубина была от 75 до 100 футов, то ни один из двух других учителей подводного плавания в Ганадо-Бей не вывозил сюда клиентов. Обычно и Бонхэм не возил, но поскольку дела у Гранта шли хорошо, он не видел причин не взять его туда. «Счастливчик, что так быстро все сечешь», — громыхнул он.

Грант помнил, как Бонхэм говорил, что на «мелком рифе» тоже было много рыбы, но ничего не сказал. Бонхэм, кажется, все делал по-своему, чтобы убедиться, что богатый драматург все еще заинтересован в нем. Только гораздо позднее, когда Грант знал намного больше, он сообразил, что Бонхэм мог передвинуть фактор безопасности до опасной грани, беря его на второй же день на такую глубину. Но тогда это было неважно.