Не страшись урагана любви

Из своих занятий оккультизмом она вывела, что ей предназначено стать своего рода оккультным Мастером художников Среднего Запада, осужденным какой-то неизвестной Кармой на великую жертву помощи Творцам ценой потери собственного творчества. В рамках этой концепции ее диктаторские наклонности быстро расцветали, а ее жертвенность давала ей моральное право точно знать, что такое хорошо для других, снисходительных к себе людей. Она пояснила Гранту, что отныне она спит только с ним, так что ему не нужно терять драгоценного времени Искусства на охоту за кисочками. Она зашла так далеко, что сказала, что подавленная сексуальная жизнь — это хорошо для него и для всех художников, всех великих людей, поскольку позволяет ему — и им — сублимировать сексуальную энергию. В конце концов, в этой идее много правды. Достаточно посмотреть на Ганди. Но другая часть его существа, остальная часть его существа, которая понимала людей точно, но бессловесно, как некое безъязыкое сверхживотное, знала, что все это — паутина эгоистичной, оплакивающей самое себя, увековечивающей самое себя лжи с ее стороны. Чего она хотела на самом деле — это удержать его, как любая женщина хочет удержать мужчину, удержать и властвовать над ним, быть хозяином, заставить его платить. Он знал все это и все же не покидал ее.

Грант, закутавшись в одеяло на твердом полу гостиной, застонал в полусне.

Кэрол Эбернати. Их первые четыре месяца связи, большую часть которых они были порознь, поскольку Грант оставался в Военно-морском госпитале на Великих Озерах, были самыми близкими к любовной истории. Пользуясь деньгами мужа, она встречалась с ним в Чикаго. Лишь позднее он приехал к ним в Индианаполис, когда писал одноактные пьесы для ее Малого театра, и позволил себе, чтобы Хант поддержал его. Это было после катастрофического года посещений школы в Нью-Йорке, после которого его военный счет в банке закрылся, а учиться оставалось всего лишь год. Время от времени она навещала его и там на деньги Ханта. Но после этого, переехав с ним в Индианаполис, вместо любовной истории (пусть и плохой) возник своеобразный сумасшедший вариант несчастливого супружества, причем у Гранта не было даже общественного положения чьего-нибудь мужа.

Кэрол Эбернати выплачивала ему небольшие суммы из денег Ханта Эбернати за одноактные пьесы. Это да еще крошечная морская пенсия давали ему возможность пить пиво и гулять с ребятами. Но последнее Кэрол ему позволяла редко, поскольку всегда могла пригрозить выбросить его, что иногда и делала. За все остальное — кровать, белье, еду, книги, сигареты — платил Хант Эбернати. Грант никогда не мог понять, почему. Хант мирился с ней по тем же причинам, что и он сам: накопленная вина, В любом случае, такую жизнь Гранта вряд ли можно было назвать очень мужской, и его положение вполне можно было бы обозначить словами «жиголо» или «милый друг богатой леди».

Позднее, после того, как его первая трехактная пьеса стала колоссальной сенсацией на Бродвее, ей стало намного труднее удерживать его. Он должен был часто ездить в Нью-Йорк. Кэрол Эбернати никогда с ним не ездила, хотя он из вежливости пару раз приглашал ее. Она всегда отказывалась. Не ездил и Хант, который не мог бросать работу и которому было начхать на Нью-Йорк. И каждый раз, когда Грант ехал в Европу, он ехал один.

Но почему он всегда возвращался?

Когда начали поступать большие деньги Кэрол Эбернати нашла ему (она ведь была агентом по продаже недвижимости) дорогой дом прямо через дорогу от их дома в Хант Хиллз. Более того, она заставило купить его. Грант знал, что помимо безопасности, благополучия, покоя и уравновешенности сознания, о чем она говорила, дом связывал огромную часть свалившихся на него доходов. И все же он это сделал. Но, конечно, в то время он и хотел этого.

Далее. Кэрол Эбернати заставила его вложить еще большую сумму (более семидесяти пяти тысяч долларов, если уж быть точным, и большая часть из них не облагалась налогами) в строительство нового театра и в покупку декораций для Малого театра Хант Хиллз. И сегодня, главным образом, благодаря первому большому успеху Гранта, вокруг Малого театра Хант Хиллз вращалась небольшая группка людей, желающих стать художниками, писателями, драматургами, сценографами и актерами. Новый театр, декорации и жилые квартиры породили возбужденный маленький Ренессанс Искусств в Индианаполисе. Но Грант-то знал, что помимо существования ради Искусства и пользы для Искусства, помимо того, что благодаря искусству он был счастлив, как говорила Кэрол Эбернати (и как в данном случае полагал он сам), новый Малый театр Хант Хиллз забрал еще больше его новых денег. И все же он подчинился. Но он и хотел так поступить. Он позволил ей публично заявить, что он всем обязан ей, ее помощи.

Почему?

Это было девять лет тому назад. И столько же времени его духовные приобретения сводились к чувству вины, постоянно обновлявшейся и постоянно углублявшейся: вины неверного любовника, вины неблагодарного сына, вины коммерчески успешного художника, вины мужчины, который наставил рога своему другу. Боже мой, а вы рассказываете об Эдипе!

Как однажды хихикнула и прошептала Кэрол Эбернати в один из лучших моментов в их жизни, когда они лежали в постели: «Иисусе! Ты единственный мужчина из всех, кого я знаю, кто изжил свой Эдипов комплекс!» Грант засмеялся. Тогда.

Они впервые начали молоть чепуху насчет приемной матери в то время, когда журнал «Лайф» прислал одного молодого писателя-борзописца в Индианаполис, чтобы написать статью о провинциальном драматурге из группы какого-то Малого театра Индианы, который выступил с самым большим боевиком после пьесы «Трамвай Желание», и о «странной домохозяйке со Среднего Запада», которая «властвует в группе, как диктатор» и «ведет дела группы, как генерал». Как им удалось одурачить умного молодого выпускника Йельского университета из журнала «Лайф», Грант не понимал, но подозревал, что даже выпускник Йеля не мог поверить, что взрослый человек, трахающий какую-то женщину, позволит ей так хозяйничать, затыкать рот и приказывать. Но именно это и было настоящей причиной, раз он позволил Кэрол убедить его, что они всерьез должны играть роли матери и сына или их раскроют, что, в конце концов, по-настоящему обидит только Ханта.

Естественно, статья в «Лайф» представила его миру работающим до исступления. И с тех пор он оказался в ловушке придуманной роли. Невротик из-за доминирования «матери». Он хотел защитить Кэрол и Ханта — особенно Ханта, который создавал большую часть чувства вины. Странно, но другого выхода, казалось, не было. Или он заткнется и позволит себе предстать перед миром трудолюбивым маменькиным сынком, или скажет правду и выставит своего друга Ханта Эбернати рогоносцем, каковым его сделал он сам.

Грант никогда не знал, что думает сам Хант. Когда они бывали вдвоем, они действовали и говорили так, будто статья в «Лайф» была правдивой, и они втроем составляли семью, где Кэрол была матерью, Хант — отцом, а Грант — сыном, чем они каким-то странным образом и были на самом деле. Только однажды Хант косвенно упомянул обо всем этом. Это случилось через несколько лет после успеха Гранта, когда Грант после жуткой ссоры с Кэрол вышел и начал пить, а Хант, сам не слишком трезвый, пошел искать его, чтобы вернуть домой. У обоих мужчин или обоих старающихся быть мужчинами за долгие годы сформировалась необычно глубокая, выдержанная дружба. И она скреплялась этой особенной женщиной, которая, кажется, решила (сознательно или нет), что ни один из них больше никогда не станет мужчиной. Проезжая по темным улицам деловой части Индианаполиса, освещенной в поздний час только неоновыми вывесками баров, Хант Эбернати сказал тогда: «Слушай, я не знаю, из-за чего вы поссорились. Но я хочу, чтоб ты знал: хотя ты мне нравишься и я даже люблю тебя, Рон, но если дело дойдет до решающей схватки, решительного разрыва с Кэрол, я буду на ее стороне». — «Конечно», — ответил Грант подавленным тихим голосом. «Потому что я думаю, она права, — продолжил Хант Эбернати. — Я верю в нее».

Как это ей удалось? Невероятно. Годами она руководила всем этим с обоюдоострой позиции верховного судьи над жизнями и мужа, и любовника, чтобы «помочь» им, а также, чтобы одновременно сохранять власть над ними обоими. Годами она трудилась — намеренно или нет, — чтобы внушить им достаточное чувство вины, чтобы навсегда привязать обоих к себе. Она явно преуспела.

Конечно, не все было так уж плохо. Может быть, в этом-то и беда. Несмотря ни на что, человеческая преданность возросла, возможно, просто из-за чувства вины. Грант припоминал времена, когда они пошли все вместе, втроем, и отпраздновали первую продажу одноактной пьесы, на этот раз не Малому театру Хант Хиллз. Ее купил какой-то маленький летний театр из штата Нью-Йорк. Когда пришел первый большой успех, он взял их обоих отдохнуть на месяц в Гавану. Как они провели время! Хант поймал огромную рыбу.

На полу комнаты в отеле Нью-Вестон закутанная фигура снова застонала. Если бы он мог хоть однажды найти хоть одну Кэрол Ломбард. На одну неделю. Он бы выбросил, отбросил все: успех, деньги, даже талант, — всего за одну неделю.

Почему же тогда он всегда мчится назад к Кэрол Эбернати? Страх, вот почему. Страх оказаться в одиночестве. Страх, что каждая девушка в его жизни теперь будет всего лишь связью, а с леденящим душу одиночеством он боялся столкнуться. Запуганный и издерганный такими мыслями, он предпочитал бежать обратно к маленькой любви, которая если и не согревает по-настоящему, то все же не дает окончательно замерзнуть. Грант, наполовину проснувшись, вспомнил о скомканной телеграмме.

Причина, почему Кэрол Эбернати была в Майами Бич, остановившись там у друзей по пути на Ямайку, заключалась в том, что в течение последних двух лет Грант, работая над новой пьесой, решил, что хочет изучить подводное плавание.

Началось с чтения книг Марселя Кусто. Он купил маленький акваланг в местном спортивном магазине и нырнул на глубину тридцать пять — сорок футов в двух мрачных озерах Индианы, ничего не увидел и вернулся домой с серьезным заражением уха, на лечение которого ушло шесть недель.

Индиана не подходила для ныряния. Он купил еще несколько книг. От подводного плавания он перешел к морской биологии, подводной археологии, океанографии, морской геологии. Сидя в своем относительно безопасном, удобном месте в Индианаполисе, штат Индиана, и просматривая газеты, он не доверял трем колоссальным бюрократиям мира, сражающимся друг с другом за моральное превосходство и пугающим друг друга «частичным разрушением», и изучал последнюю границу, открытую для личности, для человека не из общего стада. Он писал пьесу об увядающей четырнадцатилетней любви, о которой его агент, продюсеры и режиссер говорили почти определенно, что она станет потрясающим боевиком, и в которую он пытался вложить серьезное понимание того, что значит жить в его собственное, запуганное, ужасное время, и на что похоже это время, когда президенты и лидеры, парламенты и огромные анонимные бюро и группы, созданные правительствами, не только не могли повлиять на все, происходящее с миром, но даже не могли считаться ответственными за что-либо.

Он пообещал себе, что когда удачно или неудачно закончит пьесу, то немного отдохнет и по-настоящему изучит этот новый мир там, где его и следует изучать: в тропиках. По крайней мере, это станет противоядием от международной политики на целых шесть месяцев или около этого. Это станет противоядием и от Кэрол Эбернати. Он сказал об этом Ханту и Кэрол однажды за ужином в своем доме в Индианаполисе. Такая возможность была, поскольку они обычно ужинали вместе.

Кэрол идея понравилась. Настолько понравилась, что Кэрол немедленно пригласила сама себя и занялась планированием, предложив Ганадо-Бей на Ямайке, поскольку они могли остановиться у графини Эвелин де Блистейн, которая оставалась Эвелин Глотц из Индианаполиса вплоть до момента огромной удачи ее отца в угольной промышленности, которая и позволила выйти замуж за графа Поля. Эту пару все они знали уже несколько лет, а Кэрол и Хант дважды навещали ее в зимнем доме на Ямайке. Она завтра же напишет ей. Пьеса будет закончена через несколько недель, и они смогут уехать до начала настоящей зимы.

Грант слушал и молчал.

Их планы — его и Эбернати, когда Кэрол изложила их, — были таковы: она проведет несколько дней с друзьями в Майами и, оставив там свой «Мерседес», полетит в Ганадо-Бей, где будет у Эвелин де Блистейн, и Грант прилетит туда после встречи с нью-йоркскими продюсерами, туда же прибудет Хант в свой шестинедельный отпуск. Затем, на досуге (что это за хреновина, раздраженно думал Грант, поскольку это была ее фраза), они вдвоем поедут в Кингстон, где он будет брать уроки у европейца-профессионала Жоржа Виллалонги, о котором он читал, и начнет там свою карьеру подводного пловца.

Мысль о нырянии возбуждала Гранта, а вот мысль о пребывании там Кэрол Эбернати — нет. Почему же он не смог сказать ей об этом? Объяснить, что хочет, предпочитает ехать один? Он не мог.

Его любовница первой уехала во Флориду, сев за руль своего маленького «Мерседеса» и отправившись со двора своего дома, стоявшего почти прямо напротив дома, который она нашла для Гранта. Ему нужна была буквально секунда, чтобы поздно вечером прошмыгнуть через улицу, когда Хант уже спал; но сколько бы он там ни был, он всегда возвращался к себе перед рассветом. Гранту всегда нравилось вставать на заре. Думая об этом, он с Хантом стоял у нее во дворе, когда она отъезжала, помахивая рукой. Когда машина тронулась, она послала ему тайный нежный, влюбленный взгляд, зажегший ее темно-коричневые глаза и подчеркнувший, как заметил Грант, обидчивые складки на щеках, которые закрепились за последние шесть или восемь лет. Она чувствовала, что он ее не любит, и она старела. Потом он снова перешел через улицу и провел с карандашом в руках пять дней за перепечатанной рукописью новой пьесы, добавляя и выбрасывая по слову то там, то здесь, с удовольствием перечитывая еще раз законченную работу, которую, как он не раз думал в отчаянии до сих пор, он никогда не закончит. Всегда возникало печальное чувство, когда пьеса завершена и ее надо отдавать публике. Она перестает принадлежать тебе, она теряется. Затем он собрал чемодан, последний раз напился с Хантом и поехал на вокзал, охваченный диким желанием послать к черту Индианаполис, помчаться в Нью-Йорк и быстро улечься в постель, мечтая еще разок пожить для себя, что и означало — улечься в постель.

Фигура на полу в отеле Нью-Вестон снова застонала. Улечься? В постель?

Его разбудил дежурный в восемь тридцать утра информацией, что его вызывает Майами. Он отказался отвечать, велев дежурному сказать, что его нет, принял душ, побрился, а затем, тяжко прокашляв сигаретноспиртовую хриплость, снял трубку и позвонил Лаки Виденди.

3

Позднее Лаки сказала, что именно хриплость в его голосе покорила ее и что она вообще позволила ему продолжать разговор, а не бросила тут же трубку только потому, что хриплость голоса в трубке была столь сексуальной и возбуждающей, что это поразило ее и заставило слушать. «Это было мое несчастье», — ухмыльнулась она тогда, легко пробежав рукой по его животу вниз, к паху, и целуя в середину груди. «Мое счастье!» — возразил Грант и прижал рукой ее руку там, где она была, не позволяя ей ни убрать ее, ни остановиться. «А оказалось, что это всего лишь сигареты и виски!» — улыбнулась она.

Обычно она не делала таких вещей, не часто захватывала его так, и потому Гранту это нравилось. Чаще она как бы ожидала, что ее возбудят, а затем поиграют с ней; как будто пассивность была прерогативой женщины и она, если хотела, пользовалась ею. Грант иногда замечал, что она рассматривает себя, как арфу из плоти и крови, в которой где-то в тайной глубине звучат струны, а сам он был арфистом — арфистом, который в буквальном смысле слова играет на этих струнах. Подобно любому инструменту, ее нужно сначала согреть, а согрев, на ней можно играть, и Грант целиком отдался этой форме искусства. В жизни у него никогда не было такого секса.

На самом деле в тот раз не было долгого телефонного разговора. Грант попросил прощения за свое вчерашнее поведение. Лаки подтвердила, что он должен это сделать, но не сказала, что приняла его извинения. Тогда Грант, пытаясь преодолеть неловкость (хотя как можно скрыть такие вещи? Они всегда жутко заметны), предложил зайти почитать ее пьесу. «По крайней мере, я мог бы сказать, есть ли вообще надежда или нет», — добавил он, потому что хотел, чтобы она поняла, насколько он серьезен.

— Спасибо, — сухо сказала Лаки, затем голос ее смягчился. — А вы не можете предложить что-нибудь поинтереснее на сегодня? — Тонкая, но опасная грань, подумал он.

— Нет, ничего. У меня коктейль вечером и театр.

Это была первая из двух новых секретарш в офисе продюсеров, та, с которой он еще не был, поскольку сначала она отбивалась от него, а потом уехала на январские каникулы. Это свидание было назначено до ее отъезда, и сейчас Грант искренне сожалел об этом.

— Так что жаль, — пробубнил он, — но у меня свидание…

— О, неважно, — легко сказал милый голос. Пауза. — О'кей, заходите. Я ведь сейчас ничего не делаю.

Как и предыдущая ремарка, эта тоже могла быть эгоистичной шуткой, со скрытым смыслом, маленькой насмешкой. Но вскоре он узнал, что Лаки — невероятно! — никогда не делала таких вещей. Она всегда прямо, просто и точно говорила то, что хотела сказать, и никогда не играла на чувствах людей, настолько никогда не бывала двусмысленной, что почти полностью отвергала чувства.

Она встретила его у двери, оглядела и сказала просто, но твердо:

— Вы как страх Господень!

— Ну да, я немного не в себе, — ухмыльнулся Грант. — Какая-то пьяная задница из друзей позвонила и разбудила в полдевятого. — Он нервно осознал, что только что впервые солгал Лаки о любовнице.

— Ну, я еще лежала, когда вы позвонили, — улыбаясь, призналась она, ясно поняв, что он лжет, но почему и она должна лгать?

Ему было все равно. Черт, даже его продюсеры не знали точно о Кэрол Эбернати, хотя могли думать все, что им заблагорассудится. Но он не собирался говорить о ней с какой-то девушкой, которую только что подцепил.

Конечно, это не самое благоприятное в мире начало, но Грант чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы перенести этот шторм, потому что по пути из Нью-Вестона с ним случилось нечто приятное.

Он решил прогуляться пешком. Каких-то пятнадцать маленьких кварталов.

И во время прогулки он снова влюбился в Нью-Йорк, вот что с ним случилось. Он позвонил Лаки около одиннадцати и к тому времени, когда оделся, спрыснулся дезодорантом и подушился — мало ли что могло случиться, — был почти полдень. Когда он вышел на улицу, выглянуло солнце, было холодно, но не так сильно, как часто бывало здесь зимой. Девушки без шапок кутались в воротники пальто, а молодые парни в шапочках и пальто с узкими плечами выскакивали из своих офисов на долгий обед, и Гранту неожиданно захотелось заорать. Он миновал Рэндом Хаус, где знал кое-кого, и подумал, что надо будет им позвонить. Он любил этих остроумных, острых кошечек и цыплят с Мэдисон Авеню, хотя ненавидел и осуждал почти все, что они делали ради своего пропитания, впрочем, он неоднократно слышал от них, они сами это ненавидели. Они занимались этим только ради жизни и любви в этом городе. И кто мог осудить их? Этот город был Целью Номер Один как для пропаганды, так и для ядерного оружия всего этого засранного мира. Это чувство, выплескиваясь в усмешке губ и улыбке глаз, оставалось с ним на всей дороге по Мэдисон к Парку, по пути вчерашнего его дебоша. Он заметил, что все мусорные урны уже стояли на своих местах.

На самом деле он не знал, это ли овладевшее им состояние было причиной хорошего настроения, или тонкий запах, струившийся из-под гладко выбритых подмышек Лаки. Может быть, и то, и другое вместе взятое. У нее была способность как-то спокойно, без нажима заставить мужчину чувствовать себя более мужчиной, более мужчиной даже, чем он обычно сам о себе думал. Как бы там ни было, он был мужчиной, полным жизненных сил, сверхчувственным, почти всемогущим, нежным и, благодаря этому, способным сегодня великолепно все устроить. Он естественно и чудесно лгал о себе, о жизни, о работе, обо всем, в чем не было уныния, страха и отчаяния, а сегодня таким было все.

Позднее он должен был с нервным содроганием вспомнить, что если бы тот день был другим, иным, то все остальное тоже могло быть иным, а он мог никогда по-настоящему не узнать ее.

Ее пьеса не была чем-то исключительным, и он с грубоватой честностью сказал об этом. Потом выяснилось, что она переписывает ее, чтобы отделать диалоги под Хемингуэя; он читал и переписанное. Когда он попросил первый вариант, оказалось, что он лучше, но все равно недостаточно хорош, он так и сказал. Было несколько прекрасных идей и две значительных сцены в первом акте. Стыдно сказать, но он не смог дочитать. Большей частью из-за стиля и той крайней степени самосознания, к которому так склонны дилетанты и которое проникало повсюду. Но он не мог по-настоящему думать обо всем этом или волноваться из-за пьесы. Настолько он был увлечен и восхищен ею и тем, что она просто рядом с ним.

Позднее он заметил, что пока они говорили, она спокойно и без обиды собрала бумаги и унесла.

Его снова потрясла ее красота, она смела его, как яростный летний шторм. В момент, когда он вошел, на ней был тесный пушистый белый свитер поверх чудесных грудок и тесные коричневые брюки, четко обрисовывающие попку и все остальное. Нельзя было поверить, что бывает такая невероятно круглая, с узкой талией и высокими бедрами попка. Большей частью он почти не сознавал, что говорит, но, кажется, все шло нормально. Наконец, они пошли к П.Дж. Кларку пообедать бутербродами и пивом, и именно там это произошло.

Грант дружил со всеми официантами и другими парнями, работавшими у Кларка, а также с хозяином Дэнни, потому что и здесь он частенько околачивался и по-холостяцки выпивал, и все они приветствовали его. Но это не могло помочь. Еще две-три пары сидело за столиками в мрачной задней комнате, все были поглощены самими собой, а это как-то сближало, делало взаимоотношения более точными, чем дома или на улице. Иногда такое случается. Во всяком случае, за бутербродами и двумя высокими пивными кружками (Грант добавил сюда и большую чашку перца чили) они неожиданно почувствовали симпатию друг к другу — связанная пара рядом с другими парами, — и оба сочли, что это им нравится.

Грант был так разговорчив, что едва не пропустил свидания на коктейле, и вынужден был оставить ее у Кларка и взять такси. Он говорил о себе с такой свежестью, какая приходит только с новой девушкой. Все, что он так долго хотел рассказать о себе кому-нибудь и что раньше было невероятно трудно, получалось само собой. Он говорил о своей жизни, о новой пьесе, о предыдущих пьесах, вообще о работе, о современниках и их работах. Он говорил даже о своих стремлениях, а когда упоминал о Кэрол Эбернати и Ханте, рассказывая о своем образе жизни, то всегда называл ее приемной матерью, «Что это за женщина Кэрол Эбернати? — как-то спросила Лаки, озорно сверкнув глазами. — Вы ее любовник?» — «Вы шутите? — сказал он. — Она уже в возрасте, почти как мать. На самом деле».

Но все остальное было чистой правдой. И теплые глаза Лаки следили за каждым жестом его взволнованных признаний и становились все теплее. Когда он в какой-то момент положил свою руку на ее, чтобы подчеркнуть какую-то фразу, а затем убрал ее, она свою не отодвинула. Два дня тому назад он не смог бы так разговаривать пи с одной девушкой. Он бы краснел и кашлял.

Позднее он удивлялся этому неожиданному хлещущему потоку честности и свежести. Как будто все было спрятано за какой-то плотиной и ждало ключа, чтобы открыть шлюзовые ворота и выплеснуть все наружу. Так что, в конце концов, он вовсе не потерял способности быть свежим и подлинным. Он решил, что это должно, обязано быть, серьезной связью с новой девушкой не одноразового пользования, и в то же время это должны быть взаимоотношения, когда ни один из них не связан, не влюблен в другого. Иначе это поза, игра с обеих сторон, лишенная подлинной свежести и делающая их банальными и бесплодными. Это тоже у него бывало. Но тогда… Что за черт? Он все еще не понимал, что происходит. Он не собирался жениться на этой девушке, Лаки Виденди.

Именно Лаки заставила его вспомнить о времени, упомянув о коктейле. На улице было только одно такси, и она заставила его взять машину. Она прекрасно доберется сама. Уносясь от нее, стоявшей там со своими красивыми широкими плечами, Грант едва смог перенести это. Если б это была какая-то другая женщина, а не секретарша продюсера, славная малышка, он бы вернулся. Но все, что он мог сделать, это высунуть голову в окно и, размахивая рукой, прокричать: «Я позвоню завтра! Я позвоню завтра!» — и смотреть, обернувшись, на девушку, стоявшую там, влюбленную в него. Или вскоре так будет. Это читалось у нее на лице. Какое у нее тело и какая в ней сладость!

Полуденное чудо оставалось с ним остаток дня и вечер, освещая все дивным светом. Каким-то особым, странным образом, еще до того, как это даже началось, он предчувствовал, что это будет любовь Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, о которой он всегда мечтал. Он будет здесь еще две-три недели до отъезда в Индианаполис и на Ямайку, и он собирался так провести с ней время, как немногие девушки в этом городе даже могут мечтать. А после этого, ну… она останется здесь, и каждый раз, когда он будет приезжать сюда, он будет ее находить и начинать все с того момента, когда они расстались. Может, он сумеет приезжать чаще, чем в последние несколько лет?

Грант был так счастлив, что даже мысль о «любовнице» не смогла породить ощущения пустоты дольше, чем на мгновение.

Особенность сегодняшнего вечера была в том, что секретарша продюсера, ранее несколько раз отказывавшая ему, сейчас, после коктейлей, ужина и шоу, ощущая его озабоченность и равнодушие, буквально выложила себя на тарелочке.

Казалось, сейчас с ним не может произойти ничего плохого. А наутро, уже в отеле, он, религиозно очищая себя от малейших признаков прошедшей ночи, еще до звонка Лаки услышал телефонный звонок. Он, не раздумывая, схватил трубку и ответил, даже не обтеревшись полотенцем. И в результате, охваченный паникой, болью в желудке, покрывшись гусиными пупырышками, истекая потом, заструившимся по голым бокам от подмышек, он должен был выслушать резкую, сердитую, сварливую десятиминутную лекцию Кэрол Эбернати из Майами по поводу нью-йоркских девок.

Грант несколько раз колебался, не бросить ли трубку, но не смог заставить себя сделать явный прощальный жест. Естественно, сквозь панику просачивалась вина, и он снова рассердился на нее. Но под всей этой старой дрянью, глубоко внутри него, возникла новая непоколебимая решимость. Абсолютно эгоистично, неважно, обижает это кого-то или нет, разрушает что-то или нет, он собирался повеселиться.

— Я точно знаю, что с тобой, мерзавцем, происходит, — ясно и четко сказал голос Кэрол, связь была такой отличной, будто она сидела в соседней комнате. Грант невероятно обрадовался, что это не так. — Ты нашел какую-то мяконькую похотливую писюшку, которая говорит, какой ты чудесный, какой у тебя великий ум, какой ты великий любовник, какой великий талант, какой великий мужчина! И ты это лакаешь. Мочалка, которая даже не глянула бы на тебя, пока я не сделала тебя богатым и знаменитым. Именно это ты всегда и делаешь. Всегда уходишь. Ты робкий бабник!

Грант не отвечал. В другие разы он уныло бубнил, что мечтает, чтобы сказанное было хоть наполовину правдой. Но такого никогда не случалось. Этого — пока — никогда не было.

— Алло? — сказала она. — Алло?

— Слушаю.

— Не осмеливаешься бросить трубку, сучий сын? — сказала она. Она ждала. — Скоро приедет Хант.

Интересно, почему все это дерьмо выглядит вполне разумно в Индианаполисе и так смешит здесь, в Нью-Вестон?

— Я сказала, что скоро приедет Хант, — произнесла Кэрол. Она снова подождала. — Затем мы едем в Ганадо-Бей. Я хочу, чтобы ты грел свою задницу и немедленно.

— Я не еду, — ответил Грант.

— Что? Что? Что значит, не еду?

— Я остаюсь здесь… На… неопределенное время. На пару недель.

— Тогда я еду без тебя! — с угрозой прокричала Кэрол Эбернати и бросила трубку. В ухе зазвенел сигнал отбоя.

Грант так вспотел, что вернулся и еще раз принял душ, хотя, скорее всего, не заметил бы пота, будь он одет. Только потом, после того, как улеглась пустота в желудке и дрожь в коленках, он нашел в себе силы позвонить Лаки. Откуда все время это ощущение схваченности, этот страх быть схваченным? Та же самая фигура. Всегда одна фигура: черная одежда, мантилья, укрытое лицо, перст указующий на ступенях собора. Кэрол Эбернати ничего не могла с ним сделать. Если она думает, что он тут же перезвонит, то она ошибается.

Теплый, славный голос стал поцелуем в ухо. И то малое, что она сказала, сказало все, и Грант понял, что не ошибался вчера в оценке ее лица.

— Где вы вчера были? — спросила Лаки. — Я подумала, может быть, раз вы не позвонили, то уже едете ко мне.

— Сейчас еду, — просто ответил Грант.

По дороге он остановился в каком-то баре и выпил два восхитительных мартини, смакуя покой и затишье полуденного бара, смакуя время, которое он сейчас мог позволить себе потерять, пока не произойдет то, чего он так долго ждал.

Потом Гранту всегда казалось, что два их обнаженных тела встретились в центре комнаты, шлепнув, как хлопок двух огромных и гневных, всемогущих ладоней Господа Бога, подзывающего нерасторопного Вселенского Официанта. Но он знал, что это неправда. На ней была одежда, в этом он уверен, и он определенно должен был быть одетым, входя с улицы. Должен был быть и какой-то разговор, хотя бы, чтобы заполнить время раздевания. Но всего этого он не помнил. В память врезался он сам, лежащий на кушетке в гостиной, Лаки верхом на нем, на коленях, склонив лицо и поникнув, как сломанный цветок с волосами цвета шампанского, ниспадающими на лицо почти до красивых грудей, когда она кричала и содрогалась на нем. Оказалось, что Лаки то ли из-за своего строения, то ли по психологическим причинам, как стыдливо призналась она, могла достичь настоящего оргазма только одним способом. И Грант, чья первая пьеса о любви моряка и шлюхи из Гонолулу была более автобиографической, чем принято было думать, и который изучал любовный акт в одной из самых суровых школ мира, был ее парнем. Главным у него был рот, если сам Грант что-то собой представлял. Это, однако, не оскорбляло ее потребности и любви к простому половому акту.

За окнами уже смеркалось, когда ее соседка Лесли постучала в дверь. Она постучала потому, что Лаки предусмотрительно вывесила на ручке табличку «Не беспокоить» из отеля Беверли Хиллз. Стук застал их вскоре после того, как она приготовила яичницу, и они, голые, стояли и ели из маленькой сковородки в тусклой, почти темной квартире.

— Минутку! — откликнулась она и, схватив в спальной платье, бросила что-то и Гранту. — Вот, надень, Рон. — Это был мужской халат.

Взглянув на него, Грант почувствовал нечто особенное.

— Это моего южноамериканского приятеля, — сказала Лаки, читая его мысли. — Он был поменьше тебя, особенно в плечах, но ничего, налезет. — И пошла к двери.

— Ого-го! — сказала Лесли, входя своей резкой, частой походкой. Она остановилась. — Боже мой! Пахнет, как в зоопарке Бронкса!

— Иди к черту! — сказала Лаки. Она медленно повернулась, и солнечная, всепроникающая (а теперь еще и блаженная) улыбка, уже знакомая Гранту, озарила ее лицо.

— Я так понимаю, — сказала Лесли, — что вы занимались этим, пока я сидела в офисе и проедала свои мозги. — Она сбросила пальто и упала в кресло. — Ну, это единственное, чего я могла ждать после того, что она говорила вчера вечером. Вы хороши были, да?

— Надеюсь, — сказал Грант. — Привет, Лесли.

— Он сложен, как греческий бог, — доложила Лаки.

— Настоящий греческий бог!

— Да? — спросила Лесли.

— Никогда не подумаешь, когда он одет. Мы должны приискать ему приличную одежду.

— Давно не была в мужских магазинах, — сказала Лесли.

— Вместо этих деревенских костюмов из Индианы с подбитыми плечами, которые он носит.

— Слушай, погоди минутку, — сказал Грант. — Этот костюм я купил на Бродстрит, на Пятой Авеню. — Он прикончил яичницу и развлекался лучше, чем когда-либо за долгое время. Может, за всю свою жизнь.

— Значит, они сообразили, кто к ним пришел, — сказала Лаки.

— Думаю, мне следует согласиться, — добавила Лесли.

— Абсолютно, — сказала Лаки.

— Ты так думаешь, да? — спросил он.

Грант ухмыльнулся. И хотя пришла Лесли, Гранту ненавистно было видеть ее в платье, закрытой. Ее тело без одежды было даже более чем красивым. Тяжелые, красивые, слегка свисающие груди, длинные линии от подмышек до широких выпуклых бедер, высокий и округлый зад, широкие плечи, нигде ни единой отметины возраста, и притом ни намека на сухопарую модель, хотя нигде ни капли жира. Разве что на маленьком восхитительном животике, который не был полным, что соответствовало бы ее фигуре, и который она называла своим «детским жирком», над треугольником волос на мощном холме Венеры.

— Завтра мне нужно будет пойти с тобой, — сказала Лаки. — Купить одежду. Хм-м-м. Куда?