Не страшись урагана любви

И как всегда, когда он еще мальчиком бывал один в пустой церкви или когда уже взрослым оказывался один в великих соборах Европы, Грант ощутил начало эрекции в сумрачной тишине. Уединение? Покой? Или сумрак высокого потолка? Или, может быть, близость Бога? Близость Непознанного? Он, смутившись, слегка отодвинулся, испугавшись, что Бонхэм заметит происходящее под плотным маленьким бикини, и чувство начало спадать. В любом случае одно он понял определенно. Когда-нибудь он приедет сюда один, обязательно приедет и обязательно один, даже если придется арендовать гребную шлюпку и акваланг у конкурента Бонхэма, нырнет, снимет эти проклятые плавки, оплывет абсолютно голым и с эрекцией всю пещеру, затем сядет на эту поганку, яростно помастурбирует и посмотрит, как молочное семя будет вертеться и извиваться в зеленой воде, которая сама извивается вокруг тела при малейшем движении.

Может быть, он наймет местного жителя, не имеющего отношения к подводному плаванию. Полная секретность, тайна, мысль о местном жителе наверху и о себе, о том, как он внизу мастурбирует, создавали щекочущее возбуждение. Но не слишком ли это хвастливый план для начинающего ныряльщика: конвульсировать под водой? Ну, там видно будет. Мысль о мастурбации заставила подумать о новой девушке из Нью-Йорка. Она, как выяснилось, любила его.

Бонхэм снова мягко прикоснулся к его плечу, и Грант ощутил чувство вины. Оглянувшись, он увидел, что тот показывает одной рукой вверх, а другой подзывает к себе. Когда Грант, пожав плечами и разведя руками, спросил: «Почему?» — Большой Эл показал на часы. Грант глянул на свои и увидел, что они уже тридцать две минуты под водой. Он удивился. И это напомнило ему о другом. Во время последних вдохов Гранту показалось, что дышать с каждым разом становится чуть труднее, но разница была столь мала, что он решил, что это ему кажется. Он попробовал еще раз и обнаружил, что втягивать воздух стало намного труднее. К нему неожиданно вернулась нервозность неофита. Но ведь никто не трогал резервного клапана?! Схватив нагубник одной рукой, а другой показав на баллон, Грант напряг грудь, как бы задыхаясь. Бонхэм кивнул. Но потом он помахал руками, показывая: «Все в порядке, не беспокойтесь». Показав, чтобы Грант следовал за ним, не включая резерв, он, как птица, взлетел одним прыжком с поганки.

Но больше он походил на крылоногого Меркурия, чем на птицу, подумал Грант. Он уже больше не нервничал. По крайней мере, под водой он сейчас полностью доверял Бонхэму. Секундный гнев из-за узкого входа был уже забыт.

Над головой Большой Эл плыл по длинной диагонали через зеленый собор, Он не повернул направо, к расщелине. Грант верно заключил, что есть другой вход — и это ему понравилось, ибо возвращаться в щель как-то не хотелось. Когда он поднялся по длинной диагонали, воздух в баллоне расширился, раз давление уменьшилось, и дышать стало легче. Он понял, почему Бонхэм показал, что волноваться не надо. Резерв им бы понадобился, вспомнил он прочитанные книги, только если бы снова нужно было погружаться; Грант вспомнил о необходимости дышать чаще по мере подъема, чтобы избежать закупорки сосудов воздухом, а когда он глянул на автоматический счетчик давления, проданный Бонхэмом, тот показывал, что о декомпрессии думать не надо. Итак, они уходили. А скорее — возвращались.

В десяти ярдах от Него Бонхэм пересек косые лучи солнца, ярко вспыхивая в лучах и почти исчезая в промежутках. Грант не удержался, остановился и оглянулся. Он ощущал любопытное печальное спокойствие, потому что он вынужден был уходить. Но когда он глянул, то увидел, что находится уже в сорока-пятидесяти футах от дна, и поганку уже не было видно. По секундному щекочущему возбуждению в паху он еще лучше осознал, что, очевидно, он все же вернется сюда, опустится во мглу и, сидя на поганке и глядя вверх, будет мастурбировать. Играть с собой, перевел он мысль на жаргон родителей. И поплыл дальше.

Бонхэм впереди повернул в арочный тоннель почти что на потолке пещеры и ждал его. В конце тоннеля виднелся свет, и это вместе с широким пространством дало возможность легко поплыть вперед, сквозь тоннель, обратно к миру.

Но плавание еще не закончилось. Эмоционально, возможно, и да, но они должны были еще вернуться на катер. Бонхэм и не подумал всплывать, он огляделся (он и в самом деле знал район, как задний двор своего дома) и поплыл над скалой, из которой они только что выплыли и которая менее чем на десять футов подходила к поверхности. Грант не видел ни катера, ни якорной цепи, но Бонхэм, ясно, плыл к ним. Под ними расстилались лохматые, запутанные, захламленные коричневые постели из кораллов и водорослей. Но сейчас, после пещеры, их вид утомлял. Трудно поверить, что они были внутри этой горы и что вход чертовски близок. Печаль прощания сейчас, при солнечном свете и над яркими кораллами в открытой воде, постепенно перерождалась в бешеный подъем чувств. Поверхность была всего в нескольких футах от него, и он, как в серебряном неспокойном зеркале, видел невероятно искаженных себя и Бонхэма, отражающихся от внутренней стороны поверхности моря. Без включения резерва, воздуха, который было все труднее всасывать, хватило как раз до борта катера. У катера он пережил неприятный момент, когда, пытаясь освободиться от ремней и отдать баллоны Али, он глотнул воды и едва не захлебнулся, но вскоре он был уже на борту, вдали от акул, барракуд, узлов, закупорки сосудов, порванных барабанных перепонок и повреждений акваланга. Какого черта Бонхэм раньше так старался показать, насколько это тяжело?! Возбуждение все нарастало. Позади него Бонхэм легко и плавно снял акваланг, положил его в сторону на маленькую лесенку и, не обтираясь, запустил мотор. Али побежал к носу выбирать якорь. Пока Грант сумел освободиться от подводной рубашки Али, проданной ему Бонхэмом, ныряльщик и его помощник уже направили катер полным ходом к берегу. Они были похожи на людей, возвращающихся домой из конторы: Бонхэм у штурвала, Али разбирает акваланги. Солнце на западе все еще было в нескольких ярдах от большой горы, выступающей в море.

Возбуждение сохранялось на всем обратном пути и на берегу. Оно сохранялось и в Яхт-клубе, и в старом грязном пикапе Бонхэма, когда они завозили Али в магазин. Оно продолжалось до половины третьего ночи, когда он полупьяным шел к вилле, где жила его «любовница» с мужем, и шел в постель. Потом оно полностью исчезло, когда он обнаружил, что «любовница» не спит.

На катере его трясло, зубы стучали, когда он вытирался полотенцем, которое предусмотрительно дал ему Бонхэм. Это не был несвоевременный «нижний» холод, как называл его Бонхэм. Он замерзал здесь, на воздухе, под свежим ветром. Когда он пошел к планширу кокпита пописать, пенис у него — такой заметный от полуэрекции там, внизу, — так съежился от холода, что пришлось поискать его среди волос и вытянуть рукой. Возвращаясь от планшира, он увидел, что Бонхэм одной рукой протягивал ему бутылку джина, а тыльной стороной другой вытирал рот, зажав верх штурвала локтевым сгибом. Когда он убрал руку, рот широко скалился, обнажая плохие зубы.

— Ну, как, вам понравилось, а? — громыхнул он. — Ладно, это еще только начало.

Радуясь за него, он разделял подъем Гранта, хотя сам явно не испытывал возбуждения. В отличие от Гранта, на нем не было подводной рубашки, и он не вытирался полотенцем, высыхая под ветром и не замерзая при этом. Вода струилась по лицу Бонхэма. Грант заметил, что он окунул голову в воду перед тем, как залезть на борт, и море лучше всякого гребешка хорошо разгладило волосы, так что по сравнению с растрепанной головой Гранта он выглядел настоящим франтом. Он не переставал ухмыляться, когда забрал бутылку, как будто он и в самом деле разделял энтузиазм Гранта, и Грант неожиданно ощутил (с благодарностью неизвестно кому и за что), что между ними это погружение установило новую связь. Ее почти никто, например, Али, не ныряльщик, или любовница Гранта, или ее муж, не могли понять, поскольку сами они не были под водой. А может быть, все они не могли понять, если только сами не побывали с Бонхэмом в пещере-соборе.

— Вот. Еще глоток, — ухмыльнулся Бонхэм, снова протягивая бутылку после второго глотка. — Согрейтесь.

Это была одна из многих подобных секунд, которые они переживут до конца вечера. Гранта распирало от технических вопросов, и он задавал их один за другим. Например, когда Бонхэм снял у катера акваланг, он вместо того, чтобы зацепиться за лесенку и держать голову над водой, как сделал Грант, нырнул на десять-двенадцать футов и стянул акваланг через голову, как свитер, не выпуская нагубник изо рта, а затем вынырнул к катеру. Почему он так сделал? Этому ловкому трюку учил его кто-нибудь? Много ли воздуха оставалось у Бонхэма? Ведь Грант израсходовал весь, пока доплыл до катера, кроме резерва, конечно.

Да, ответил Бонхэм, воздух у него оставался, поскольку Грант свой не экономил. «Помните, когда вы проходили через расщелину в большую пещеру? Вы израсходовали много лишнего воздуха, потому что слегка запаниковали. И, может, еще пару раз. Как все новички». Но это пустяки, вскоре Грант научится беречь воздух, расслабляясь и не вдыхая, а пока это не нужно по-настоящему.

Что касается раздевания через голову под водой, просто так легче. Нет, его никто не учил. Он придумал сам. Но, может, и другие так делают. Просто так легче.

— А в этом деле все, что легче, все, что требует меньше усилий и расхода энергии, — всегда наилучший путь. Просто, экономя энергию, экономишь воздух.

— Ну, а как насчет протаскивания меня через такое узкое место? Разве это маневр для новичков? Типа меня? В самое первое погружение?

Бонхэм покачал головой:

— Нет. Я обычно при первом морском погружении не беру туда учеников. Не в эту пещеру. Правда. Но вы достаточно хладнокровны. Гораздо хладнокровнее, чем вы сами по каким-то непонятным причинам думаете. Обычно бывает наоборот. Люди считают себя хладнокровными, но они не такие.

— Ладно, я там был… Я же легко мог вас потерять.

— Ну, это-то я видел! После того, как прошел сам!

Грант засмеялся.

Бонхэм ухмыльнулся. Он решил, неожиданно перебил он, поставить сегодня катер в Яхт-клубе. Он устал от заплеванного торгового дока, хоть он и ближе к магазину. Что-то в его лице, направленном на ветровое стекло, точно подсказало Гранту, что за этим таится нечто большее, и это связано как-то с ним, но Бонхэм замолчал. А Грант не спрашивал. Пока они плыли, правильные и выразительные дикция и грамматика у Бонхэма начали изменяться, укорачиваться и искажаться, как это уже не раз отмечал Грант. Он явно готовил маску, которую по каким-то причинам хотел показать в Яхт-клубе. Когда они поравнялись с клубом, он в своей диковатой манере резко свернул катер влево на полной скорости и тут же, чтобы не врезаться, сбросил обороты, а затем легко и мастерски проложил курс между маленькими баркасами и шлюпками на швартовую близость к доку. Здесь Али перевез их обоих к длинному деревянному доку на небольшой пластмассовой лодке, которую Бонхэм привязал на крышу кабины, и вернулся за аквалангами. Бонхэм надел на гладкие тонкие волосы мятую, но дорогую и просоленную даже на вид кепку яхтсмена со старой золотой капитанской эмблемой.

Грант дважды бывал в Яхт-клубе, оба раза поздно вечером, чтобы выпить после ужина. Оба раза с «любовницей» и ее мужем. И оба раза здесь было пусто и скучно. Единственным развлечением там была европейская игра с отверстиями в середине слова, защищенными кеглями, которые нельзя сбить. За шиллинг играешь несколько минут, пока не выключится таймер и не вернет шарики на место. Он сыграл с мужем. Это весьма унылое место было для средних классов. И бывать здесь мог только специфический британский или колониально-британский контингент. Построенное в современном стиле, из бетона, четырехэтажное здание (каждый этаж со своей верандой), стоявшее между крутым берегом и улицей, снаружи было гораздо красивее, чем изнутри. Сейчас, однако, во время коктейля, оно было забито веселой пьяной толпой местных жителей и «зимних посетителей», членов клуба. Бонхэм всех их знал и познакомил Гранта со всеми. Большинство из них было достаточно искушено и имело достаточно денег, чтобы проводить пару раз по две-три недели в году в Нью-Йорке и знать американский театр. И знать, кто такой Грант. Они слышали, что он в городе, и говорили, что рады видеть его здесь. Грант был внимателен и любезен со всеми, но он бы предпочел усесться в углу и поговорить о нырянии, чем быть знаменитостью Бонхэма. Это, однако, было невозможно. Бонхэм, заказав им выпить, сейчас увлекся беседой с двумя членами клуба о тридцативосьмифутовой шхуне Мэттьюсов, выставленной на продажу в Монтего-Бей. Суть была в том, что, как Бонхэм объяснил с отменно плохим произношением и невероятной грамматикой, он хотел бы купить ее, но боится, что она не в лучшем состоянии. Оба члена клуба уверяли, что она в хорошем состоянии, они сами видели. После этого Бонхэм с сомнением качал головой и начинал все сначала. Когда Али вернулся с катера, Бонхэм заказал еще выпить и послал его пригнать пикап из торгового дома. Грант был счастлив. Но к тому времени, когда Али доставил машину, Бонхэм, еще пару раз заказав им выпить, горячо обсуждал с президентом Ассоциации родителей и учителей (оказывается, он был вице-президентом этого органа!) встречу, назначенную на следующий четверг. А Грант защищал своего старого приятеля Теннесси Уильямса от нападок трех богатых леди. К тому времени, когда Али погрузил акваланги в машину, Бонхэм успел еще раз заказать выпивку. Затем Грант расплатился, и они ушли.

Грант не возражал против питья. Даже против оплаты не возражал. Он сам был хорошим выпивохой и подозревал, что у Бонхэма неважно с наличными. Но он все еще был возбужден погружением и хотел сохранить его. Все было очень странным и трудно объяснимым. Он мог только так обозначить это чувство: ныряние заставило его больше ощущать себя мужчиной. Более мужчиной, чем он чувствовал себя уже давно. И он хотел поговорить об этом с Бонхэмом. Не об этой части подводного плавания, но о первом погружении и плавании вообще.

— Я не знал, что у вас есть дети, — сказал он в машине, намекая на Ассоциацию. — Сколько их у вас?

Бонхэм на воздухе и в темноте выглядел неожиданно осовевшим.

— Нету, — сказал он кратко. — Жена учит в школе. — И он неопределенно махнул головой вверх, вроде в левый передний угол машины, что означало на деле сторону горы, вдоль которой они ехали. Там высоко наверху примостилась, как знал Грант, школа. Дорогая.

— Я не знал, что вы женаты, — сказал он. Бонхэм ответил не сразу:

— Ну да.

Грант деликатно поколебался, голос у него стал ободряющим:

— Ваша жена ямаитянка?

— Да, — немедленно ответил Бонхэм без запинки. — Но она очень светлая. — Он крутанул руль и добавил: — Она, главно, еврейка. Больше, — Еще через секунду он снова добавил: — Колумб многим на Ямайке дал своих родственников. Так что, главно, именно они, евреи, были первыми поселенцами.

— Я бы хотел познакомиться, — сказал Грант.

Бонхэм вяло погрузился под защиту своей почти несдвигаемой массы. Он холодно говорил из нее. Но об этом, о жене, он явно не желал ни говорить, ни даже думать.

— Конечно. Увидите. Как-нибудь. Она потрясающая женщина.

— Уверен, — сказал Грант. — Знаете, я как-то случайно подслушал ваш разговор с теми двумя парнями насчет судна. Мэттьюсов. Я не сую свой нос. Но вы можете себе позволить…

Бонхэм фыркнул:

— А, дерьмо, нет. Если б мог. Но я все равно не купил бы это судно, если б и мог…

— Но тогда зачем же вы…

— Потому что надо принимать добро, rot почему.

— Но ясно же, что эти два…

— Канешна, да, — медленно громыхнул Бонхэм. — Они точно знают, чего я стою. А я знаю, чего стоят они. И они знают, что я не стою тех денег. — Потом грамматика и дикция неожиданно снова исправились, — Но это игра. Я делаю вид, что могу. Потому что именно так они все и действуют. Именно так они функционируют. И когда я действую так же, это доказывает, что я на них похож. Я нормальный. Тогда они меня примут. Почему, как вы думаете, я состою в этой проклятой Ассоциации? Черт, я состою в «Ротари», «Киванис» и в Палате торговли. Если вы хотите быть частью любой социальной группы, вы обязаны участвовать в их маленьких ритуалах.

— Я не совсем уверен, что это легко, — пробормотал Грант. — Но хотелось бы, чтоб было так, — печально добавил он.

Они уже подъехали к магазину. Бонхэм остановил машину в промежутке между этими двумя фразами Гранта, вышел и остановился, чтобы дослушать, а потом начал давать Али распоряжения, не ответив Гранту. Все вымыть чистой водой, регуляторы выложить, вымыть и застегнуть. Бонхэм всегда разбирал и проверял регуляторы после каждого погружения, как он говорил, особенно те, что были у клиентов. Али должен быть в магазине в восемь, у них будет молодая пара, которая хочет попробовать нырнуть в бассейне в «Королевской черепахе». Из-за необходимости работать или хотя бы отдавать распоряжения о работе его сонливость, если это была сонливость, испарилась.

— Я знаю потрясающий маленький бар и ресторан, где сам часто бываю, — сказал он, забираясь в машину и захлопывая дверь. — Недорогой, и у них прекрасное мясо и куча болтающихся веселых девиц. Бар называется «Нептун». Не пойти ли нам туда выпить по-настоящему и поесть? Если вы и впрямь хотите поговорить о погружении, это самое место.

— О'кей. Уж выпить во всяком случае. Но я должен буду вернуться к ужину на виллу.

Планировалось, что он поужинает на вилле с любовницей, ее мужем и с хозяевами, графом и графиней де Блистейн, потому что там должны были быть две другие пары, местные «зимние жители». Это означало, что у них есть здесь свои дома. Их графиня пригласила встретиться с Роном Грантом. Но ведь сейчас чуть больше семи, и он легко обернется до без четверти девять, чтобы успеть переодеться. Так? Конечно.

В конце концов он все же не пришел к ужину и где-то в глубине души знал это с самого начала. Он оставался с Бонхэмом. Возможно, это был серьезный общественный прокол, но он знал, что сумеет высмеять графиню Эвелин за это. Но не «любовницу». Она придет в бешенство не только потому, что любила его показывать, но и потому, что преклонялась перед графиней Эвелин и ее положением, хотя и тщилась показать, что этого нет. И именно мысль о ней, как и мысль о предстоящем скучном ужине были решающим доводом, чтобы сказать себе: какого черта? Я остаюсь.

Там, под водой, в пещере, когда его настигла мысль о сексе и новой девушке в Нью-Йорке, сознание автоматически вспомнило и о любовнице. Старый, многолетний образ фигуры, одетой в мантилью, образ ведьмы-матери, стоящей с перстом указующим на ступенях церкви. Но там, на шестидесяти футах глубины, в маске и в акваланге, он впервые отбросил его, выкинул, как будто сработал какой-то новый особый выключатель в мозгу. Такого с ним раньше не случалось, и это было новое ощущение. Выключатель ведьмы. Это было почти такое чувство, какое он испытывал физически в стоматологическом кресле, когда рвали зуб и какой-то выключатель щелкал в мозгу и убирал боль. Он испытал это много лет назад, когда первая пьеса вызвала сенсацию. Он тогда смог привести в порядок весь рот у великолепного дантиста, который не пользовался старомодной смесью с новокаином. Но подобного никогда не происходило с личными моральными обязательствами. Может быть, что-то где-то изменилось в сознании? Потом он осторожно, но безуспешно попытался отыскать это изменение. Кажется, все было на своих местах. Он не был по-настоящему влюблен в новую девушку (или был?), не больше, чем влюблялся во многих других девушек за последние десять лет. Во всяком случае, Грант больше не верил в любовь. Он хорошо знал, в каком он возрасте. Так что это не могло быть с ней связано. Или могло? Он уверен, что не «преобразился» после нескольких уроков в бассейне и одного погружения в море. Или «преобразился»? Чуть-чуть подводного плавания, и оно быстро сделало его снова мужчиной? Снова?! Как бы там ни было, плевать он хотел на черную мантилью, спрятанное лицо, фигуру с перстом указующим на ступенях церкви. Он не должен о ней думать. Он мог просто выключить ее и сейчас не хотел включать ее обратно, пока это не станет абсолютно необходимым.

Это был бы один из тех длинных ужинов с хорошей едой и прекрасными винами, удовольствие от которого будет срезано минимум на пятьдесят процентов изнуряющей необходимостью разговаривать. Потом они сыграют в покер на красивом покерном столике из красного дерева и (или) в трик-трак на красивых инкрустированных досках с фишками из слоновой кости. Большинство из них (все, кроме «любовницы») будут пить. Ее муж выпьет много. И столько же выпил бы Грант. Гранту слишком хорошо с Бонхэмом, и, кроме того, он хотел больше разузнать о нырянии и подводниках.

Грант никогда в жизни не видел, чтобы человек так много ел и пил без всяких видимых последствий. Когда они пришли сюда, Бонхэм заказал тарелку с большими бутербродами с мясом, от которых Грант отказался и все съел, пока они пили. Позже они съели каждый по огромному, привезенному из Штатов, куску филе, поданному с таким количеством жареного картофеля, что в нем можно было упрятать боевой корабль. Между этим, почти никого не угощая, они опорожнили почти две бутылки джина и бесчисленное количество бутылок тоника. И, наконец, около двух ночи Бонхэм закусил еще тремя бутербродами. Где-то в середине вечера они подцепили двух очень черных, очень красивых ямайских девушек, которых Бонхэм знал, Когда он уходил с той, что покрасивее, он шел прямо, как палка. Когда Грант оплачивал счет, он оказался намного меньше, чем он ожидал.

Бонхэм, конечно, всех здесь знал. Это были большей частью рабочие: механики и рыбаки, слесари и электрики, — немного «белых воротничков» из государственных служащих, бизнесменов, служащих отелей. Одна из ямаитянок работала помощницей дантиста, а другая владела подарочным магазином в «Королевской черепахе». И еще, несмотря на болтовню с девушками, приветствия, шутки и приглашения, большой человек ухитрился сообщить массу интересных сведений о подводном плавании. Еще в машине Грант упомянул о двух манерах говорить и о двух типах произношения у Бонхэма. Большой человек только ухмыльнулся и сказал: «Вы много заметили, а?» И это все. Здесь, в этом месте, он говорил, очень тщательно подбирая слова из сленга низших классов, делая исключения только тогда, когда всерьез говорил с Грантом о технической стороне плавания. Он углублялся в разные аспекты его настоящей работы, которая очень отличалась от обучения и вывоза туристов. Беда была в том, что работы всегда не хватало, чтобы прожить. Грант слушал и кивал. И, наконец, когда они уже напились, когда опьянение придало Гранту смелости, он задал вопрос о сексе, об оргазме в акваланге.

— Ты трахал кого-нибудь под водой, Эл? — Обе девушки хихикнули.

— Черт! Да! — сказал Бонхэм и облапил зад ближней девушки, которая как раз оказалась покрасивее. — Я бы поклялся, што любой, хто вопче нырял, шпилился хоть разок под водой. Это не тяжко. Главно, держись, а то унесет назад. — Он ухмыльнулся. Девушки были в восторге.

— Ну, а какая глубина? — спросил Грант.

— О, пятьдесят футов. Семьдесят пять. Легко. Неважно, какая, хоть сто пятьдесят. Почему? У тебя есть планы?

Наступила очередь Гранта ухмыляться.

— О, ну конечно. Естественно. Возможно. Но ты… э… не теряешь дыхания?

— Ну да, теряю. И это потрясающе. — Здесь обе девушки захохотали. — Но это неважно. Правда, ежли ты перевернешься на спину, так шо регулятор нижче нагубника, разница давления поднимет тебя баллонами. Все ныряльщицы, которых я знаю, любят ложиться под водой.

Вот Грант и получил ответ. Он мог мастурбировать на глубине семьдесят футов, если захочет. При мыслях о сексе дыхание участилось. Расслабленный и уже слегка пьяный, он снова ощущал колоссальный взрыв восторга, который всегда приходит с открытием нового, и удовольствие от факта, что содержание сознания можно удержать в тайне, что никто без вашей помощи не может по-настоящему сказать, что вы думаете. В счастливом молчании он откинулся на спинку стула и оглядел людей в баре, которые не подозревали, что сейчас в мозгу у Рона Гранта.

Почти сразу после этого Бонхэм объявил, что хочет уйти с девушкой, зад которой он обнимал. Он объявил это как-то странно, неожиданно басово хихикнув.

— Я и Энд хочет идти отсюдова в чертов пикапчик, поедем, станем где-нибудь в славных, тихих камышах. А, птичка?

— Черт, ну! Точняк! — сказала хорошенькая девушка. Она была помощницей дантиста.

— Тибе тожить приглашають, — сказал Бонхэм. — Сюзи ужастно рада побыть с тобой сиводни.

— Направду, — улыбнулась Сюзи. — Я б рада узнать Вас многа лутше, мистер Грант. Вы знаменитость в Гана-до-Бей. Я б хотела переспать с Вами.

Грант покачал головой. Она ему нравилась. Она почти так же хороша и привлекательна, как и другая. Выбирать нетрудно. Но неожиданно, откуда-то из глубин вырвавшаяся мысль о новой девушке в Нью-Йорке, удержала его. Неожиданно он подумал, что с трудом верит, что всего лишь пять дней тому назад был с ней. Они были вместе чуть больше трех недель, и в это тоже трудно поверить. Она стала как бы его талисманом, который потеряет силу, если он переступит через нее. В какой-то момент он подумал, не взять ли такси и не поехать ли в «Королевскую черепаху» или в «Вест Мун Оувер», чтобы позвонить ей. Но здешняя вшивая телефонная связь отняла бы чертовски много времени, минимум час, да еще половину разговора связь будет такой плохой, что ничего, кроме пары слов, не расслышишь. Больше расстроишься. А кроме того, для чего ей звонить? Он любезно отказал Сюзи, не желая ни оскорбить, ни обидеть ее. Просто сослался на усталость, опьянение и глубокую депрессию. Ему самому все это показалось неубедительным. Но если так и было, на помощь пришел Бонхэм.

— Че-то ево серьезно беспокоит, девочки. Я не знаю, потому што он ни говорить. Может, мысль о новой пьесе… Да ладно…

Грант взглянул на него, неожиданно вспомнив, что большой человек женат. Пьяный Бонхэм мало отличался от трезвого. Единственное, что заметил Грант, это, возможно, что черные сверкающие глаза сверкали чуть чернее обычного.

Бонхэм встал.

— Ну, раз Рон не идеть, чего бы тебе не пойти с нами, Сюзи?

— Ладно, — ухмыльнулась Сюзи. — Почему бы и нет? — Она подала Гранту руку, когда встали. — Немнога жаль, но мы исче будим увидиться. Может, Вы будити лутше настроение када-то. — Затем она обратилась к остальным на ямайском диалекте, для Гранта — бессмысленное мяуканье низких и сильных гласных, и сказанное заставило всех захохотать.

— Что она сказала?

— Она сказала, что ей очень не повезло, потому что ты выглядишь адски хорошо, чтобы переспать с ней, — сказал Бонхэм, и Грант едва не передумал. Но он не пошел. Не мог.

Он глядел, как они втискиваются в побитый старый пикап. Оттуда из темноты доносился громкий веселый смех. Он пошел искать такси и попросил шофера высадить его у начала дороги на виллу.

Еще четверть мили вверх, к дому, среди буйных пышных зарослей особых и редких тропических растений и деревьев, которые коллекционировали Эвелин и Поль де Блистейны. Грант медленно шел под горячим, душным тропическим небом, вдыхая мимолетные — мимолетные, потому что слишком сильные — запахи цветов и думая, в основном, о своем первом погружении. Чем ближе была дверь, тем больше восторг переходил в уныние. Он включил только ночник. В своей комнате он разделся догола, сделал крепкий коктейль в маленьком угловом баре и залез с ним в кровать.

Едва он выключил свет, дверь тихо отворилась и вошла любовница, его «любовница», колышащаяся белая тень в темноте. Он хотел было сказать что-нибудь типа: «Привет, леди Макбет», — но удержался. В воображении образ всегда был черным: черная драпировка, черная мантилья, затемненное лицо, черное колыхание, перст указующий. Чернота церкви, чернота религии, чернота вины. Конечно, если б образ сейчас был черным, то он не увидел бы его в темноте. Или увидел бы?

— Ты сучий сын, — прошептала она.

Грант закрыл глаза.

— Я сегодня впервые нырял.

— Ты знаешь, что ты сделал со мной? С нами?

— Я сказал, что сегодня впервые нырял. В море.

— Эвелин в ярости.

— Не смеши меня.

Она села на край кровати и понюхала.

— Еще и пьяный!

— Не пьяный. Просто хорошо. Я не говорил тебе, что сегодня впервые нырял?

— До двух тридцати ночи? — Тон был безобразным.

— Мы поздно вышли. К рифу у аэропорта. Когда мы вернулись, зашли выпить. И поесть. И поговорить о нырянии. Я забыл о времени.

— До двух тридцати ночи? — Тон еще безобразнее.

— Я хотел поговорить о нырянии.

— Я не знаю, что с тобой, — сказал безобразный голос. — Но что-то происходит. Во всяком случае, мне это не нравится. И я не обязана все это выносить и не буду. Наверно, есть какая-то шлюха, свинья, какая-то потаскуха, которую ты, должно быть, подцепил в Нью-Йорке? Не так ли?

Какую-то секунду Грант раздумывал: не сказать ли. Но смолчал.

— Должно быть, так. Всегда так, — сказал голос. В нем не было прощения, никакого прощения. — Потому что именно так ты всегда делаешь. Каждый раз так. Находится какая-то тепложопая шлюшка, которая хочет тебя взять за то, что у тебя есть. За то, что Я помогла тебе заработать.

Грант не ответил. Рядом с ним давление ее зада на постель исчезло. Послышался шелест одежды. Раздавшийся голос был резким, скрипучим, громко скрежещущим, хотя это все еще был шепот.

— Доброе стремление вырабатывается, оно характерно для жизни Мастеров (мастеров своей судьбы) под руководством Мастера Мудрости. СТРЕМЛЕНИЕ К ДОБРУ развивается и понимается среди еще больших достижений и связано с Целью. ДОБРОЕ СТРЕМЛЕНИЕ имеет образ. Стремление к Добру. Потом уже появляется Озарение.

Грант все еще молчал.

— Ты знаешь это не хуже меня, — сухо сказала она. — Я научила тебя всему, что сама знаю. — На пол шлепнулись тапочки. Затем она, обнаженная, залезла в двуспальную кровать под простыню и легла рядом, прямая, как палка. Она лежала, напряженная, как луковая тетива, и ждала, что он ее трахнет.

Грант не знал, сумеет ли. Он допил в тишине. Наконец, жалостливое и ужасно болезненное ощущение того, что ей неприятней будет, если он ничего не сделает, плюс неясное моральное обязательство — он сам понимал, как это смешно, — плюс факт, что она — женщина, — все это пришло на помощь. Господи, прости меня, подумал он о новой девушке в Нью-Йорке, ты прости меня. Он неласково пощупал ей промежность, чтобы слегка помочь себе. Руки она закинула за голову и не шевелилась. Он закатился на нее, воткнул и качал, пока не кончил. Как всегда, ног она не подняла и не двинулась.