Не страшись урагана любви

11

— Где все? — спросил Грант, выходя из ванной. Он прихватил с собой трусы и брюки и надел их в ванной.

— Все уже в баре. А я с Уильямом ремонтировал эту проклятую камеру и зашел умыться. — Бонхэм ухмыльнулся. — Хорошо поп… исал?

Грант смутился, а Бонхэм снова заржал. Грант взял рубашку.

— Думаю, надо торопиться.

— Чиво стыдиться? — сказал Бонхэм, и неожиданная, непонятная Гранту тень промелькнула по его лицу.

— А Кэ… а миссис Эбернати ушла?

— Да. Она уже там. Аж сияет от Кэти Файнер.

Грант надел рубашку и плетеные туфли.

— Я заметил. Ну, может, ей так лучше. Давай пошли.

Они шли по холлу в каком-то осторожном молчании.

— Что с ней? — наконец спросил Бонхэм. — Она не в себе, что ли?

— Ну, нет, — сказал Грант. — Я имею в виду, не так не в себе, чтоб ее запирать. И не опасна. Она, однако, сильная невротичка, я думаю.

— Там, откуда я приехал, ее быстро посадили бы на задницу, — прямо сказал Бонхэм.

— Может, для нее это было б и неплохо. А с Кэти Файнер, по крайней мере, ей будет о чем поговорить. Ванда Лу не очень разговорчива.

— Уж точняк! — сказал Бонхэм.

— Я имею в виду, что она разговаривает, конечно. Но ничего толком не разобрать.

— Жуть! — громыхнул Бонхэм.

— Мне кажется, у тебя неприятности с ее мужем, — сказал Грант с легкой улыбкой.

Лицо Бонхэма неожиданно стало утомленным, стоически утомленным.

— Понимаешь, у него яхта, которую мы могли бы использовать. А когда он продаст свой дом со спортивным магазином в Джерси, у него будут и деньги. Я надеюсь, что удастся вовлечь старину Сэма в дело со шхуной. Но над шхуной надо много поработать в доке.

— Что он об этом говорит? — просто так спросил Грант.

— У меня еще не было случая переговорить с ним. Мы собираемся поговорить сегодня вечером.

— Но он знает об этом?

— Знает. А ты сам не хотел бы вложить какую-то сумму, а? — спросил Бонхэм, довольно напряженно, подумал Грант.

Они шли по дорожке под редкими фонарями, между которыми было видно усеянное звездами небо, каждая звезда сверкала, как фонарик, на чистом, абсолютно безоблачном тропическом небосводе. Комары не очень докучали Гранту, и он наслаждался свежим запахом моря, жужжанием насекомых, легким бризом и слабым тарахтеньем генератора. Теперь он вздрогнул от легкого шока. Он ждал, что когда-нибудь этот вопрос будет задан, но все равно вздрогнул.

— Кто, я? Нет-нет, нет, нет. У меня нет для этого денег. Дерьмо проклятое… Но я бы хотел.

— Как у совладельца у тебя все поездки будут бесплатными. Скажем, три-четыре в год. Десять дней. Или две недели. Мы можем приплыть сюда, в Тортугу на Гаити, сплавать в Кейменз, Косумел или даже к Юкатану. Очень забавно. Поныряем.

— У меня нет денег, — быстро сказал Грант. — Звучит это прекрасно, но у меня совсем нет на это денег.

— Не нужно вкладывать, сколько Файнер. Скажем, три тысячи. Даже две тысячи. Для начала. Ну, подумай. Потом поговорим.

Они дошли до основного здания. Глубоко внутри, у темного бара с фонарями на пальмах, они увидели остальных, и до них донесся слабый говор, смех и позвякивание стаканов. Звуки были веселыми, как будто они сейчас встретят группу людей, не обремененных проблемами, которым нечего делать, только наслаждаться жизнью. Бонхэм, должно быть, был захвачен той же иллюзией. Он остановился, держась большой рукой за дверную ручку, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. На это, кажется, ушла целая минута. «Хочу поесть! И выпить!» Он вошел.

Грант за ним. Пока они сидели и ужинали, прошел еще целый час, и за это время все они, кроме Кэрол Эбернати, крепко надрались. Управляющий радовался, поскольку это был первый вечер, и в доме были все виды напитков. Это был сильнопьющий полуангличанин, полуямаитянин-белый, любивший рассказывать отменным королевским английским голосом очень хорошие, слегка грязные истории, о которых никто из них никогда не слышал. Он давно знал Бонхэма, Гройнтона и пилота Рауля, сам построил здесь отель и более чем наполовину им владел. Он любил поговорить и послушать о нырянии, но сам ни разу не погружался и, говорил он, не собирается. Сэм Файнер, с другой стороны, ни о чем кроме ныряния и слушать не хотел, и эта всепоглощающая страсть породила массу шуток. Он восхищался и преклонялся перед Бонхэмом даже больше Гранта.

Спиртное текло рекой, поскольку черный бармен получил указание управляющего поддерживать стаканы полными, и когда они все пошли ужинать, все они, кроме Кэрол Эбернати, были более чем слегка «описавшимися», как любил говорить британский управляющий. «Я он … исался!» — сказал он. Ужин тоже был обильным, на столе была только рыба, которую они сами поймали, а управляющий, как хозяин, подавал очень хорошее белое вино «Мускадет», которое он сам ввозил для гостей из Европы через Нассау, и поданное в большом количестве, оно при всем обилии еды не давало протрезветь. К концу ужина все они, кроме Кэрол Эбернати, были еще более «описавшимися», чем в начале. «Еще больше оп… исался!» — хохотал управляющий. Файнер и Орлоффски взяли несколько больших лангуст, которых подали первыми и приготовленными по багамскому рецепту с очень горячим соусом. Потом были высокие тарелки с жареной рыбой всех сортов, столько, что могла бы наесться маленькая армия. Файнер и «Мо» Орлоффски, как он любил, чтобы его называли, поймали это сегодня утром.

Гройнтон и пилот Рауль пришли в бар намного позднее, за несколько минут до ужина и сели бы отдельно, если бы управляющий и Бонхэм не пригласили их присоединиться.

Грант, который сегодня уже напился, как и Бонхэм, не знал, когда Кэрол Эбернати ушла в постель. Он помнил, что неожиданно глянул и не увидел ее; как и Орлоффски со своей громкоголосой подружкой, которые не собирались терять это проклятое постельное время, как красиво обозначил это Орлоффски; он мог вообразить их конскую сексуальную жизнь. Гройнтон и Рауль как раз собирались уходить, Бонхэм и Сэм Файнер в дальнем углу тихо говорили о делах, а сам он сидел за кофе с управляющим. Управляющий как раз сонно извинялся, что идет спать, потом осторожно встал и прямо и жестко, как гвардейский офицер, кем он когда-то и был, по его словам, внимательно зашагал к выходу. Грант и Кэти остались одни.

— Спасибо тебе, что промолчал, — сказала она тихо с легкой улыбкой.

— Шутишь? — спросил Грант. — Я бы ничего плохого не сделал. Только помог бы.

— Я знаю. Но когда сказали, что ты приезжаешь, а я знала, что ты не знаешь, что я здесь, я испугалась, что, увидев меня, ты что-то скажешь, что-нибудь вырвется, просто от удивления.

Грант с упрямым пьяным благодушием помотал головой.

— Бонхэм мне говорил, что Файнер недавно женился на красивой нью-йоркской натурщице. Но, конечно, я не связывал это с тобой, не думал, что могу тебя знать. Мистика, а? Я имею в виду, смешно. Вот так здесь встретиться. Мне нравится твой муж, — галантно добавил он, хотя по правде он не настолько знал Сэма Файнера, чтоб он ему нравился или не нравился.

Кэти Файнер трезво и прямо посмотрела на него, прежде чем ответила.

— Да, Сэм славный человек. И у него куча денег. Он, может, грубоватый, по нью-йоркским стандартам, но в глубине души он очень славный. И я ему нужна, — просто добавила она.

— Очень хорошо для тебя, — сказал Грант. Без всяких причин он ощутил какие-то спазмы внутри. Он никогда ее не знал по-настоящему. Всего один долгий совместный уик-энд. Он никогда не пытался ее изучить. Конечно, она, наверное, тоже немного изменилась за эти два года.

— Один бог знает, зачем я ему нужна, — сказала Кэти Файнер. — Но он так говорит. И позировать после тридцати двух становится все труднее и труднее. Если ты не Дориан Ли или в этом роде и не можешь открыть свое дело. — Она улыбнулась. — Он на меня не давит, а я не давлю на него. Слушай, Сэм очень ревнивый человек. Поэтому все равно я хочу тебя поблагодарить.

— Тьфу, — вспыхнул Грант. — Забудь.

— И еще я хочу поговорить с тобой о твоей э… приемной матери, — сказала Кэти Файнер, голос ее стал немного жестче.

— Да? — сказал Грант. — О чем?

— Ну, во-первых, она не настоящая приемная мать, не так ли? — тихо сказала Кэти Файнер. — Она твоя любовница, правда?

Очень немногие так прямо задавали этот вопрос. Лаки была одной из них. Он всегда это отрицал.

— Да, — ответил он, не очень понимая, зачем сейчас он сознается.

— Она мне нравится, — сказала Кэти Файнер. — У нее масса чудесных качеств. Она славная женщина. И она просто может свихнуться.

— Ты так думаешь?

— Уверена. И я полагаю, это из-за тебя, не так ли?

Гранту неожиданно захотелось поговорить.

— Ну, так и не так, знаешь ли. То, что ты видишь, развивалось очень долго, давно росло. Я же видел. Она была чудесной. Когда была моложе. Или я был слишком молод и зелен, чтобы понять, что она не такая. — Он остановился, собираясь с разбегающимися мыслями. Он не мог вспомнить, что он дальше хотел сказать. Он понимал, что шокирован и удивлен симпатией Кэти Файнер к Кэрол, и слегка рассержен. — Ну, видишь ли, я не знаю, что могу сделать. Если она свихивается.

— Она взрывалась и трижды за день плакала, когда мы разговаривали.

— Ты имеешь в виду, она говорила тебе обо мне?

— Ну, нет. Вовсе нет. Только хреновину про сына.

— Ну, она очень мне помогала, когда я был моложе и только начинал. Она и ее муж, который здесь, на Ямайке, с нами, знаешь, практически поддерживали меня. Но, черт, Кэти, она достаточно стара, вполне стара, чтоб быть моей матерью. Нет, погоди! Я это и говорю. Буквально. Она на восемнадцать лет старше меня. Я многим отплатил, многим. Что ж, выбросить на нее всю оставшуюся жизнь?

Кэти Файнер слегка приподнялась.

— Ну, это, конечно, не мое дело. Мне не нужно было совать свой нос. Но она мне нравится. И я просто хочу, чтобы ты знал, на какой она опасной грани.

— Ты и вправду так думаешь? Но она уже три года более или менее такая. Почти точно такая. Слушай, Кэти, ты знаешь девушку по имени Лаки Виденди?

— Лаки Виденди? Ах, Лаки Виденди! Ну, конечно! Да, знаю. Не очень хорошо. Она не очень много позировала. Но я встречала ее как-то на вечеринках. — Она придвинулась к Гранту. — А, так в этом дело?

Грант вспыхнул во второй раз.

— Вот так. Как у тебя с Сэмом.

— Она настоящая красавица… Ну, бедная дама! — беспомощно сказала Кэти. Потом, когда до нее дошла его вторая фраза, она повернулась, посмотрела на своего мужа, сидящего с Бонхэмом, и гордо улыбнулась. В мозгу у Гранта произошел маленький мятеж, что-то, чего он не хотел, не хотел, чтобы мозг об этом думал, но мозг злобно не повиновался и думал. Он знал ее очень близко, этот уик-энд, и мозг начал злобно припоминать ее во всех интимных подробностях. Мозг не был столь же галантным джентльменом, как он гам. У нее, например, резко очерченные внутренние губы. Никто этого у нас не заберет, хихикнул мозг. В это же время с другого конца комнаты, пока Кэти пылко улыбалась Файнеру, Грант слышал слова: «фонд», «заем», «интерес», «…я не хочу никаких фондов… твоя малышка… долгосрочный заем… низкая ставка интереса… два процента… даже полтора… просто не хочу владеть фондами другого человека…».

Кэти Файнер повернулась к нему.

— Все равно, желаю тебе счастья, Рон, — сказала она. Потом покачала головой. — На самом деле я имела в виду, я желаю счастья этой бедной даме, этой бедной миссис Эбернати. Она та, которой это нужно.

— Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, — сказал Грант. — Как насчет твоего мужа? Как ты думаешь, Сэм войдет в долю с Бонхэмом?

Лицо у Кэти стало осторожным.

— Я стараюсь ничего не знать о делах Сэма. Но я знаю, что он любит плавание горячо и страстно. И он очень преклоняется перед Элом Бонхэмом. — Она ослепительно улыбнулась. — Он маленький, знаешь, меньше тебя. Ему нравится, когда рядом большие мужчины…

— Теперь разреши спросить. Почему, как ты думаешь, у нас с тобой ничего не получилось тогда?

— А-а-а… — сказал Грант. — Черт его знает! Это было больше двух лет тому назад. Я полагаю, просто предполагаю, что ты понимаешь, что ни один из нас по-настоящему не хотел этого. Мы оба очень изменились с тех пор.

— Но зато у вас теперь по-настоящему с Лаки Виденди, не так ли? — улыбнулась Кэти.

— Конечно. По крайней мере, сейчас.

— Ну, надеюсь, у вас все будет хорошо всегда.

В другом конце комнаты мужчины встали и пошли к ним. Сэм Файнер едва доходил Бонхэму до подмышек.

— О чем это вы тут так горячо патякаете? — высоким голосом спросил Файнер, перебегая гранитными глазами с одного на другого и обратно. Он тоже был пьян. Сразу было видно, что он очень ревнив.

— Большей частью о плавании, — легко сказал Грант и ухмыльнулся. — И немного о том, заинтересованы ли вы в шхуне Бонхэма. — Имел я твою девку, ты, тупоголовый, неожиданно хихикнул мозг. Он ненавидел свой мозг.

Файнер пьяно ухмыльнулся.

— Если вы прокачивали мою жену насчет дел, я уверен, вы недалеко ушли.

— Вы абсолютно правы.

— Но, — сказал Файнер, — я думаю, могу вам сказать — полагаю, достаточно безопасно сказать вам, — что Бонхэм, кажется, получит свою чертову шхуну.

Бонхэм из-за его спины счастливо кивнул, а Грант быстро встал.

— Ну! Это надо отметить! Иисусе! Я рад! Может, обмоем это? Джон! — позвал он.

Черный бармен, утомленный, как может утомиться только черный бармен среди кучи пьяных белых, желающий поскорее закрыть бар и уйти домой, начал готовить четыре стакана. Меньше всего он думал о Бонхэме, его шхуне или о чем-то еще, скорее всего, вообще не слушал.

— Что с тобой? — неожиданно рявкнул Сэм Файнер, и глаза у него неожиданно стали опасными. — Ты што не рад, шо мистер Бонхэм полючит шхуну?

— Эй, эй! — спокойно сказал Бонхэм, а Грант увидел, что Кэти быстро встала и стала прямо перед правым плечом Сэма.

— О да, сэр, — сказал бармен. Лицо ухмылялось. — Я шильна щастлив.

— Тогда давай стакан для себя! — приказал Файнер.

Бармен поставил. И когда они выпили, делая это очень официально, высоко поднимая бокалы, пока Грант произносил тост, он хладнокровно выпил с ними.

Сэм Файнер грохнул стаканом о стойку и обнял жену за талию.

— Чего я хочу, так это отправиться в первое плавание.

— Конечно, — спокойно сказал Бонхэм, — и это абсолютно реально.

— Пошли, старушка, — ухмыльнулся Файнер, — ударим по сну. Я пьян, одинок и разбит. Мне нужна любовь.

Когда они ушли, Бонхэм расслабленно ухнул.

— Утром он вспомнит? — спросил Грант.

— О, конечно. Я видел его в состоянии и похлеще. Я тоже разбит. Но я не собираюсь ложиться. Джон, — сказал он бармену, — дай нам еще по разу выпить, и мы отпустим тебя домой.

— Канешна, миста Бонхэм, — ухмыльнулся бармен.

— Он, знаешь, не плохой. Тока инада выпендривается, када напьется.