Помоги проекту - поделись книгой:
Между журналистикой и литературой на самом деле не так много общего. Главное различие, конечно, в том, что писатель если и ограничен в сроках, то лишь по собственной инициативе. Над журналистом всегда висит топор дедлайна. За недолгое отпущенное ему время ремесленник должен собрать как можно больше полезного материала. На сочинение текста часы, а то и минуты отпускаются по остаточному принципу. Поэтому многие журналисты, зная, что не умеют красиво писать, занятие свое не бросают — зато они умеют рыть, вызванивать, доставать, бежать, тащить. Писатели, которым надо бы бросить это дело, — те просто не понимают, что у них плохо получается.
И все-таки есть в работе репортера два совершенно литературных момента: это сочинение лида (первого абзаца) и кикера (последнего абзаца). То, что между, — это, как мне объяснил один из мастеров, учивших меня ремеслу, просто кирпичная кладка. Красота репортерского текста, хоть новостного, хоть журнального — в простых, чеканных формулировках. Даже репортаж, цель которого — создать у читателя эффект присутствия, почти никогда не выигрывает от попыток написать «литературно».
Пожалуй, эталонный репортаж написал в журнале «Русский Newsweek», в номере за 19–25 июля 2004 года, Александр Гордеев. Речь в нем идет об убийстве первого главного редактора русского Forbes Павла Хлебникова. Вот первые четыре абзаца этого текста:
«Павел часто засиживался на работе допоздна. Вечером 9 июля примерно в половине десятого он написал письмо одному из авторов, взял рюкзак, попрощался с ночным дежурным Геннадием Ковалевым, сидевшим у входа, и ушел. Минут через 10 Геннадий зашел в наш кабинет — мой и моих заместителей: „Саш, какой-то человек звонит, говорит, что Павлу Хлебникову выстрелили в живот“. Мы с моим заместителем Дмитрием Кузнецом, обозревателем Михаилом Фишманом и Геннадием немедленно отправились на улицу. „Говорит, что вроде из „духовушки“, — вспомнил Геннадий по дороге. Охранник в вестибюле ничего не знал, на стоянке у входа — пусто. Повернули за угол, по направлению к метро, и увидели метрах в ста от здания, на другой стороне улицы, группу людей. Это была милиция. Напротив стояла „скорая“. Мы подошли. Павел лежал на спине, рюкзак так и остался на плечах. Рядом небольшое пятно крови, сантиметров пятнадцать, в нем лежала пуля. Было видно, что он ранен в живот, рубашка там промокла. Небольшое пятнышко крови около правого виска, почти на брови, похожее на ссадину, без отверстия. Из уха шла кровь.
Метрах в тридцати в сторону метро было большое пятно крови, вокруг которого потом собрали гильзы. Там в Павла стреляли. Он смог еще немного пройти назад, в сторону редакции.
Коренастый фельдшер попытался перебинтовать Павла чуть ниже грудной клетки, попросил помочь. Кузнец приподнял Павла, но тут фельдшер просто положил бинт сверху и отошел в сторону. Рубашка на Павле была расстегнута до середины, ниже бинта лежала какая-то картонка, кажется, оторванная от пачки сигарет.
Павел выглядел так, как будто очень устал. Но взгляд был ясный, даже спокойный. Ты знаешь, что произошло?“ — я спросил его по-английски, думал, ему сейчас легче говорить на родном языке. Но он быстро ответил по-русски: „Нет, не знаю. Кто-то стрелял“. — Ты не знаешь кто?» — «Нет».
Этот неторопливый, вроде бы безэмоциональный текст я не могу забыть уже девять лет. В нем нет ни одного не то что лишнего, но даже длинного слова, ничего искусственного. Но атмосфера передана этими скупыми средствами так, что читатель, перенесясь на место преступления, так и стоит, открыв рот, и смотрит глазами Гордеева на умирающего в луже крови Хлебникова.
В этом тексте есть, помимо прочих достоинств, отличный лид:
«Павел часто засиживался на работе допоздна».
Вы скажете, этот лид не отвечает ни на какие важные вопросы. Больше того, он вообще не о том, что случилось 9 июля 2004 года: он о привычках убитого редактора. Я мог бы возразить, что это журнальный текст, тут никаких ответов и не надо — тем более что это не единственный материал об убийстве Хлебникова в номере. Но это возражение было бы не по делу: открываться предложением, с которого начал Гордеев, вполне мог бы и новостной текст. Пришлось бы только добавить в него фамилию и должность Павла. И тогда предложение отвечало бы на вопросы «Кто?» и «Что случилось?» (прошедшее время было бы неуместным, будь Хлебников жив), а также задавало бы место действия. Но эти несколько слов делают больше: каким-то не вполне понятным образом они передают горечь утраты. А еще сообщают читателю, что убитый главред был вовсе не свадебный генерал, и намекают, что работа сыграла роль в его смерти.
Может показаться, что я вкладываю слишком много смысла в обыденную фразу. Это вряд ли. «Зовите меня Измаил» — это первое предложение «Моби Дика» не зря входит в сотню лучших романных завязок всех времен по версии American Book Review. Тут вообще всего три слова — но они мгновенно устанавливают личный контакт между персонажем и читателем.
Журналистский текст, конечно, так не начнешь. Купив (или скачав) книгу, читатель планирует так или иначе в нее погрузиться. Герман Мелвилл просто сразу протягивает ему руку, проявляет необязательное дружелюбие, чем сразу к себе располагает. Отношения читателя со статьей иные: даже если его взгляд упал на некий текст, это вовсе не значит, что он захочет в него вникнуть. Может быть, пролистает, просмотрит бегло, а может, и вовсе пополнит статистику «bounce», сразу перейдя на другой сайт. В похожей логике действовали великие создатели приключенческого жанра, умевшие захватить внимание аудитории сразу и не отпускать до конца.
«Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме координат острова — и то лишь потому что и теперь там хранятся невывезенные сокровища. И вот в нынешнем, 17… году я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моего отца был трактир „Адмирал Бенбоу“, и в этом трактире поселился старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке».
Роберт Льюис Стивенсон написал длинноватый, но все равно великолепный, эффективный лид. Тут и тема сразу обозначена, и интрига — сокровища еще на острове! — и время и место действия, и интересный персонаж — моряк со шрамом. Да и голос рассказчика сразу звучит так внятно и убедительно, что кажется, будто знаешь его с первых слов: этот скромняга не сам решил взяться за перо, а лишь по просьбе товарищей по удивительным приключениям.
Здесь мне полагается спохватиться, вспомнить, на каком я свете. Какие еще Стивенсон и Мелвилл? У нас же тут поденщина!
ОК. В журналистике существует пять типов лидов:
1. Суммирующий, он же прямолинейный. Излагает суть случившегося: «Вечером 9 июля 2004 года главного редактора русской версии журнала Forbes Павла Хлебникова расстреляли неизвестные, когда он шел к метро из редакции. Коллеги Хлебникова уверены, что дело в его работе, но не знают, какое именно из его многочисленных расследований могло привести к его убийству».
2. Слепой. В нем для интриги опущена какая-нибудь важная деталь: «Умирая в луже крови неподалеку от своего офиса, расстрелянный главный редактор не смог сказать, кому была бы выгодна его смерть». Читатель хочет узнать, о каком главном редакторе идет речь, и читает дальше.
3. Персонифицированный. Такой лид рассказывает историю через персонажа, через его убеждения или переживания. «Павел Хлебников перебрался в Москву из Нью-Йорка, потому что верил, что в качестве главного редактора местной версии журнала Forbes поможет родине предков стать более цивилизованной страной. Вечером 9 июля наемный убийца предъявил Хлебникову страшное доказательство, что эта цель еще далека».
4. Описательный. Такой лид сосредоточен на обстоятельствах случившегося, на атмосфере места событий. «Главный редактор русской версии журнала Forbes Павел Хлебников лежал на асфальте в луже крови. Вокруг переминались милиционеры и работники скорой помощи — все понимали, что помочь журналисту, расстрелянному из окна проезжавшей мимо машины, уже нечем».
5. С цитатой. Его можно использовать в тех редких случаях, когда есть какая-то особенно яркая или ценная цитата. «„Кто-то стрелял. Я не знаю, кто“, — вот все, что смог сказать главный редактор российской версии журнала Forbes Павел Хлебников, лежа в луже крови на тротуаре недалеко от редакционного офиса».
Это была доза теории, которую вы легко могли бы получить на любом специализированном сайте. Только, вероятно, где-то вы нашли бы четыре основных типа лидов, а где-то и все 12. Преподаватели журналистики любят выдавать студентам базовый набор информации, которая пойдет в новостной текст, чтобы те написали на этой основе как можно больше лидов разных типов. Хоть я и не учился нигде формально, но могу проделывать это упражнение на автопилоте. И не считаю его особенно полезным.
Взять, к примеру, лид Гордеева к его статье про Хлебникова (дополню его титулом и фамилией персонажа): «Главный редактор русской версии журнала Forbes Павел Хлебников часто засиживался на работе допоздна». С точки зрения классификации, это персонифицированный лид. Но думал ли об этом Гордеев, когда его писал?
Зная обстоятельства, при которых появился этот текст, могу точно сказать, что нет. Гордеев был в шоке и нетрезв. Ему было наплевать на теорию: он просто хотел поделиться тем, что видел.
Понятно, что здесь мы имеем дело с экстремальным случаем. Но, во-первых, в репортерской жизни они нередки. Во-вторых, хотя журналистика мало чем похожа на литературу, — это не творчество, а ремесленная деятельность со старыми, обкатанными канонами, — сочинение лида все же момент творчества. Выше я написал пять лидов про убийство Хлебникова; его смерть затронула меня лично: мы вместе работали. Однако я и тогда, девять лет назад, смог бы с закрытыми глазами написать такие пять лидов. Все они — чисто ремесленная продукция, без той искры божьей, которая отличает по-настоящему сильный лид.
В прошлом году газета The Guardian выбрала десять лучших первых строк в мировой художественной литературе. № 1 — из «Улисса»: «Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва» (пер.: С. Хоружий, В. Хинкис).
Возможно, Джойс и литературоведов из британской ежедневки, и меня задавил своим многотонным авторитетом, но мне тоже кажется, что это блестящая фраза. Типологически это, видимо, описательный лид: Маллиган не главный герой, а его бритвенные принадлежности хоть и играют некую роль в дальнейшем рассказе, но не ключевую. Какая, впрочем, разница, как классифицировать это предложение, если оно настолько идеально начинает дублинскую одиссею, что многие помнят его наизусть? Правильный лид — это всегда немного озарение, на ожидание которого имеет смысл потратить полчаса даже в условиях самого жесткого цейтнота. Не придет — напишете, конечно, что сумеете. Глядишь, редактор еще минут 15 потратит — и его посетит муза, обошедшая вас стороной.
Маленькое упражнение по ходу дела: разыщите список The Guardian и посмотрите на эти первые предложения. Вот, скажем: «В этот день и речи не могло быть о прогулке» — Шарлотта Бронте, первая строчка «Джейн Эйр» — это хороший журнальный лид?
9. Кикер Достоевского
В теории нашего ремесла концовка — или кикер, как ее еще называют — описана гораздо хуже, чем лид. Много слов авторы учебников на нее не тратят.
Мелвин Мелчер, 28 лет преподававший в самой престижной американской школе журналистики, в Колумбийском университете, написал учебник под названием «News Reporting and Writing». В нем про кикер сказано только одно: это особый тип концовки, который представляет собой лид, оставленный напоследок.
Мелчер приводит яркий пример — начало и конец статьи Эдны Бьюкенен из The Miami Herald:
«Нехорошие дела происходят с мужьями вдовы Элкин.
Кто-то убил мужа № 4, Сесила Элкина, — ему, похоже, проломили голову сковородой, пока он смотрел по телевизору „Семейную ссору“.
Муж № 3, Сэмюэл Смилич, утонул в заросшем водорослями канале в округе Южный Дейд.
Муж № 2, Лоренс Майерс, пропал без вести…»
Ну и кикер:
«Неприятности у Маргарет Элкин начались из-за убийства четвертого мужа. Ее обвиняют в том, что она заказала убийство пасечнику. Процесс начнется 9 сентября».
И правда, эта концовка могла бы быть традиционным, сухим и скучным лидом новостной статьи. Перевернув ее с ног на голову, Бьюкенен написала триллер, который даже самому глупому редактору не пришло бы в голову резать с конца. Кто-то научил вас писать по схеме «перевернутой пирамиды»? Посмотрите, как эти сооружения строили в Египте: все-таки с фундамента, а не с верхушки.
Из своего примера Мелчер делает вывод о происхождении слова kicker (от kick — пнуть): мол, концовка-кульминация — как пинок, под конец на сто процентов пробуждающий внимание читателя. У меня на этот счет своя теория: кикером называют карту в покере, которая не входит в претендующую на выигрыш комбинацию, но может при прочих равных обеспечить победу. Например, если у двух игроков по две одинаковые пары, выиграет тот, у кого пятая карта старше, и вот эта-то пятая карта и есть кикер. Автор предъявляет свою концовку как последний и решающий аргумент.
Так сделала и Бьюкенен, в газетной статье про веселую вдову легко пришедшая к структурному откровению, которое одному крупному литератору далось упорным многолетним трудом.
Великий романист Джон Ирвинг известен тем, что пишет книги с конца. Он так объясняет эту особенность своей тактики: «Я начинаю с последней строчки, потом перехожу к предыдущей. Довольно долго пишу задом наперед, пока не почувствую и не услышу как следует эту концовку. Надо знать, как звучит твой голос в конце истории, — так понимаешь, как нужно звучать в начале».
Это он теперь так говорит. Поначалу Ирвинг не понимал, что написал кикер, а не лид. «Во время работы над первыми четырьмя-пятью книгами я воображал, что мне хватило наглости написать первую строчку, и только со временем обнаруживал, что это опять концовка. Я не осознавал это как процесс до шестого романа, „Правил виноделов“, а тут вдруг понял, что сначала нахожу концовки. И я должен это признать».
Концовки Ирвинга, к сожалению, бесполезно приводить здесь — они слишком литературные. Важен скорее его подход к процессу. Ремесленник, сочиняя текст для сайта или журнала, тоже вполне может задуматься, что это он написал: лид или кикер, начало или концовку. Если у вас есть два лида, возможно, один из них имеет смысл поставить в конец текста. Возвращаясь к примерам из предыдущей главы, вполне можно представить себе текст, который начинается с прямолинейного лида:
Вечером 9 июля 2004 года главного редактора русской версии журнала Forbes Павла Хлебникова расстреляли неизвестные, когда он шел к метро из редакции. Коллеги Хлебникова уверены, что дело в его работе, но не знают, какое именно из его многочисленных расследований могло привести к убийству, — и заканчивается предложением, которое я приводил как пример лида «слепого»: «Умирая в луже крови неподалеку от своего офиса, расстрелянный главный редактор не смог сказать, кому была бы выгодна его смерть».
Но это всего лишь один подход к сочинению концовки: многие авторы, даже дописав книгу — или текст — до середины, не знают, к какой концовке они ведут дело. Это, возможно, неосмотрительно, но не все ведь так упорны и расчетливы, как Ирвинг: среди журналистов полно людей легкомысленных и авантюрных. Я и сам такой. Излив до конца то, что хотел сказать, я часто подолгу тупо смотрю на получившийся текст в поисках способа эффектно его закончить (без этого никак — никто не запомнит и не станет комментировать!).
Иногда получается просто взять лид и переставить его в конец; второй абзац текста неплохо работает в качестве первого.
Вот, например, взятый наугад текст из журнала «Русский репортер» (16.07.2013) о том, как оппозиционного лидера Алексея Навального якобы изменила (испортила) слава. Я не хочу обсуждать это произведение по существу, просто использую его как технический пример:
«В московскую городскую избирательную комиссию скоро придет Навальный, чтобы подать документы и стать кандидатом в мэры. Чистый дворик в самом сердце города. К крыльцу подтягиваются сторонники, у всех что-то общее в лицах. Мальчик с заколками — футбольными мячиками на длинных дредах — усердно мне улыбается. Отхожу в сторону. Мальчик продолжает улыбаться, глядя в ту точку, где была я.
Из-за поворота доносятся аплодисменты и крики. Там Навальный с женой, а вокруг активисты — небольшая, но шумная толпа.
— Вы готовы подать подписи?! — поднявшись на крыльцо избиркома, спрашивает Алексей Навальный.
— Да!!!
— Вы готовы подать подписи?!
— Да-а!!!
— Вы готовы подать подписи?!
— Да-а-а!!!
— Ну, я пошел подавать. А вы пока думайте, что мы сделаем, если они их не возьмут!
Рукоплескания и смех».
Это начало. В конце текста, стартовавшего как репортаж, просто приделан большой кусок интервью Навального, который, будь я редактором, заставил бы автора порезать и важные куски рассредоточить по тексту. Между тем первый абзац вполне мог стать красивой концовкой про то, какие у Навального зомбированные сторонники. Примерно в таком виде:
«Что такое нынешний Навальный, понимаешь, всматриваясь в лица его фанатов, собравшихся в тихом дворике возле избиркома ждать, когда он принесет подписи. Что-то общее во всех этих лицах. Мальчик с заколками — футбольными мячиками на длинных дредах — усердно мне улыбается. Отхожу в сторону. Мальчик продолжает улыбаться, глядя в ту точку, где была я».
(Заметим в скобках: применение первого лица здесь — неуместная роскошь, которая должна была бы возмутить редактора и возмутила меня, но мы сейчас демонстрируем другой прием.)
Что тогда останется в начале текста?
Второй абзац («Из-за поворота доносятся аплодисменты и крики. Там Навальный с женой, а вокруг активисты — небольшая, но шумная толпа») легко вовсе потерять: он ничего не добавляет ни по сути, ни с литературной точки зрения.
А вот речевка Навального на ступеньках — вполне эффектное начало.
Этот прием, впрочем, применим не всегда. И придумывать второй лид часто попросту некогда: дедлайн. На такой случай нужны простые рецепты.
Руководство по сочинению описательных текстов от The New York Times («10 Ways to Develop Expository Writing Skills with The New York Times») различает два распространненных типа кикера:
— обобщающая цитата;
— концовка, устремленная в будущее.
Пример, который там приводится для первого случая, — из статьи Уильяма Ноймана о том, как американцы во время финансового кризиса 2008–2009 гг. вдруг начали держать кур:
«Это ради чувства безопасности, — говорит миссис Смит. — Если у людей на этой неделе не хватает денег, чтобы купить мяса в магазине, они могут взять да и зарезать курицу».
Надо сказать, что я терпеть не могу такие концовки. Хотя обобщающая цитата — неплохой повод для комментариев, это самое простое, что можно сделать с кикером, а благородный муж, как известно, не ищет легких путей. Ну да, я миллион раз заканчивал тексты, свои и чужие, цитатой, но ни одним из этих случаев я не горжусь: всегда можно было бы придумать что-то получше.
Впрочем, иногда даже великие не могут устоять перед соблазном цитатной коды.
«Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» — заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем.
Эту концовку написал Ф. М. Достоевский для романа «Идиот».
Второй вариант — перспективнее, что наверняка подтвердил бы вам все тот же Достоевский Ф. М.:
«Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен».
Так заканчивается «Преступление и наказание». Никакую The New York Times классик, конечно, не читал, но понимал, что оставлять читателя с мыслью о дальнейшем развитии сюжета — правильно и полезно. Собственно, эту же задачу решает и традиционная сказочная концовка «И они жили долго и счастливо», и ее блестящий вариант от Джоан Роулинг: «Шрам не тревожил Гарри уже 17 лет. Все было хорошо».
В журналистском тексте чаще всего нет возможности сказать точно, как дело пойдет дальше, будут ли все счастливы и умрут ли в один день. Но что-то всегда можно сказать наверняка. В случае с вдовушкой из Майами, например, — что скоро будет суд. Кроме того, можно делать и какие-то предположения, — иногда, кстати говоря, их делает за вас герой статьи, и тогда особенно уместна цитата. Вот концовка текста в российском Forbes о банкире Кирилле Миновалове, который всерьез занялся эффективным сельским хозяйством и теперь хочет брать в управление земли у других инвесторов, которые пока не поняли, зачем им это надо:
«Миновалов же уверен, что его услуги будут востребованы: рано или поздно настанет время, когда можно будет сказать соседям: „Что вы мучаетесь?! давайте я вам выращу пшеницу, я знаю как“».
Есть только один совершенно неприемлемый способ устремить концовку в будущее: фраза «Время покажет» (со всеми ее вариантами). Это все равно что приделывать в конце всех своих текстов песню «Que sera, sera» из фильма Хичкока «Человек, который слишком много знал». Ну да, что будет, то будет. Если вы не похожи на Дорис Дей и не обладаете ее сладким голоском, лучше держать эту мудрость при себе.
В общем, чисто ремесленных приемов, помогающих сочинить приемлемый кикер, не так уж много:
1. Попробуйте написать второй лид и выбрать, какой из двух поставить в начало, а какой в конец. Или просто переставьте в конец текста ваш первый абзац. Вдруг сработает?
2. Напишите абзац про будущее, предопределенное или возможное. Так делал Достоевский, и вы тоже можете.
3. Найдите в ваших записях хорошую обобщающую цитату. Так тоже делал Достоевский, и стесняться в целом нечего.
Только когда сводишь весь свой опыт завершения текстов к такому списку, начинаешь понимать, насколько наше ремесло все же беднее литературы. Сознавая свою ущербность в деле, которое ремеслом называл Довлатов, я тащу в норку великие концовки, о которых все же полезно думать, чтобы научиться писать хорошие кикеры.
Вот последняя строчка «Великого Гэтсби», признанная лучшей на все времена британской газетой The Observer: «Так мы и бьемся, словно лодки против течения, бесконечно относимые в прошлое». Эта элегическая, поэтичная строчка — последние звуки голоса рассказчика, с которым жаль расставаться.
Или, скажем, метафора, которой Гоголь закончил первый том «Мертвых душ»:
«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».
Целое стихотворение в прозе про тройку, которая везет жулика Чичикова, — это и красиво, и патриотично, и ядовито, и, в общем, так богато, что всякий, кому удастся еще один такой кикер, — скорее всего, новый Гоголь.
Не каждому, в общем, дано так заканчивать текст. Наверняка это понимал и Довлатов, завершая «Зону» словами «Вы дочитываете последнюю страницу, я раскрываю новую тетрадь…» Что это, если не стандартный устремленный в будущее кикер? Все же наше ремесло не так-то просто из себя вытравить, даже оставив его ради большой литературы.
Напоследок — практическое задание по итогам двух последних глав. Вот вам настоящий (без купюр и правки) милицейский пресс-релиз из соседней страны. Представьте себе, что вам надо написать текст об описанных в нем событиях. Какой у этого текста будет лид и какой кикер?
12 июля 2013 около 22 часов 30 минут на автодороге возле села Озеро Владимирецкого района Ровенской области во время несения службы наряд ГАИ Кузнецовского ГО УМВД (по обслуживанию г. Кузнецовск и Владимирецкого района) заметил автомобиль марки «Фольксваген-Пассат», который во время движения маневрировал в противоположные стороны автодороги, чем неоднократно создавал аварийные ситуации для других участников дорожного движения.
Сотрудники милиции с помощью жезла подали сигнал об остановке водителю транспортного средства. Однако, человек, проигнорировав законное требование работников ГАИ об остановке, продолжил движение, при этом увеличив скорость.
Правоохранители на служебном автомобиле проследовали за указанным автомобилем, чтобы установить причины невыполнения требования об остановке и создание аварийных ситуаций на проезжей части. По предварительным данным, водитель автомобиля «Фольксваген-Пассат», проехав около 400 метров, не справился с управлением и допустил наезд на придорожное дерево. В результате дорожно-транспортного происшествия пассажир указанного автомобиля 29-летний житель села Осова Дубровицкого района Александр погиб на месте происшествия.
Установлено, что за рулем транспортного средства находился 49-летний односельчанин погибшего Сергей. Кроме того, в авто находились еще двое пассажиров.
При оформлении ДТП на место происшествия прибыла жена водителя автомобиля «Фольксваген-Пассат»49-летняя Людмила, необоснованно обвинила трех сотрудников ГАИ в несении службы в состоянии алкогольного опьянения. На данный момент на месте ДТП уже находилось около пятидесяти местных жителей.
Чтобы опровергнуть необоснованные обвинения в адрес работников милиции, руководством УМВД Украины в Ровенской области было принято решение о проведении медицинского осмотра в Владимирецкой районной больнице в состоянии алкогольного опьянения работников ГАИ в присутствии Людмилы и нескольких местных жителей.
По результатам освидетельствования у работников ГАИ признаков опьянения не выявлено, что подтверждается протоколами медицинского осмотра № № 86, 87, 88 от 13 июля 2013 года. После проведения освидетельствования конфликтная ситуация была исчерпана.
Стоит отметить, что была проведена признание на состояние алкогольного опьянения и водителя «Фольксваген-Пассат». Согласно заключению медиков, в крови мужчины обнаружено 0,4 промилле алкоголя.
— По части 2 статьи 286 (нарушение правил безопасности дорожного движения или эксплуатации транспорта лицами, управляющими транспортными средствами) Уголовного кодекса Украины открыто уголовное производство, — отметил и.о. начальника УМВД Украины в Ровенской области полковник милиции Геннадий Юрчук. — Автомобиль доставлен в Владимирецкое поселковое отделение милиции Кузнецовского ГО УМВД. Проводятся все необходимые следственные действия, чтобы установить обстоятельства происшествия и решается вопрос о мере пресечения в отношении водителя.
Автор пишет книгу прямо сейчас. Мы выкладываем только готовые главы, а потом дополняем ее новыми. Чтобы скачать обновленную версию книги, с новыми главами, вам нужно:
• если вы скачивали книгу на сайте www.litres.ru, зайдите по ссылке http://www.litres.ru/pages/my_books/ в Мои книги и скачайте книгу заново в требуемом формате;
• если вы читаете книгу из мобильного приложения ЛитРес на iOS, перейдите в раздел Мои книги, удалите книгу жестом справа налево и тапом на книге начните читать ее заново;
• если вы читаете книгу из мобильного приложения ЛитРес на Android, перейдите в раздел Мои книги, переместите книгу в архив, а потом восстановите из архива.
10. Язык твой — враг твой
Правильно структурировать текст, придумать ему сильные начало и концовку — две трети успеха. Оставшаяся треть — собственно, доставить читателю удовольствие тем, как материал написан. Обычно это как раз тот аспект качества, которым жертвуют из-за временных ограничений. И еще по одной причине. Читатели в большинстве своем не могут оценить хороший русский.
Нет, сами-то они, конечно, считают, что могут. Поэтому русский язык — благодатная тема для колонок. Напиши что-нибудь страстное о том, как все вокруг уродуют ВМПС (автор аббревиатуры — кажется, Василий Аксенов), и тебе обеспечено не просто внимание, но единодушное согласие аудитории, — а уж как это приятно!
28 июня 2013 года на сайте snob.ru вышел пост Натальи Белюшиной под названием «Торжество абырвалга», начинающийся словами: «В течение нескольких лет я с ослабевающим интересом наблюдала за тем, как люди превращают русский язык в его жалкое подобие». Дальше — много тысяч знаков о вездесущей безграмотности и о том, как она раздражает автора.
Читательская реакция должна была пролить бальзам на израненную современностью душу граммар-наци. Пост Белюшиной не просто набрал больше 300 000 просмотров — такое бывает и с особенно злободневными политическими колонками, и с удачными текстами про секс и отношения; его лайкнули на Фейсбуке под 30 000 раз! Для русскоязычного текста это результат если не невиданный, то уж точно редкий.
Значит ли это, что сотни тысяч прочитавших пост или хотя бы десятки тысяч лайкнувших — грамотные люди? Боюсь, что нет. Слишком уж затейлив наш язык, слишком богат алогичными нюансами, слишком запутанны его правила. Как-то, комментируя особенно неудачную шутку Владимира Путина (он передал привет экс-президенту Израиля Моше Кацаву в связи с тем, что тот оказался «мощным мужиком» — изнасиловал 10 женщин), президентский пресс-секретарь Дмитрий Песков заметил: «Русский язык очень сложный, и иногда все зависит от порядка слов».
И правда. Есть такая акция — «Тотальный диктант». Фанаты русского языка проверяют свою грамотность: в назначенный день одновременно в многих городах пишут под диктовку тексты, предложенные современными писателями. Те — Дина Рубина, Дмитрий Быков, Захар Прилепин — и сами диктуют в тех городах, где в этот день присутствуют. В 2013 году диктант написали 32 000 человек, и всего 400 из них — на твердую «пятерку», то есть без ошибок. Можно предположить, что и среди лайкнувших пост Белюшиной столько же «отличников».
Короче говоря, наш язык горячо любим носителями, — они за него в огонь и в воду, — но он им не дается.
Что в связи с этим парадоксом делать журналисту, не более грамотному, что уж тут скрывать, чем средний житель России?
В чем-то можно полагаться на корректуру. Во всех редакциях, где мне приходилось начальствовать, я старался найти самых дотошных корректоров — таких, которые будут до хрипоты спорить между собой и драться толстенными словарями. (К слову, лучшие корректоры, на мой взгляд, получаются из школьных учителей русского языка). В газете «Ведомости» корректоры под бессменным руководством Дины Флейшман — как раз бывшей учительницы — много лет выпускают нерегулярный бюллетень под названием «Бессознательное», содержащий пойманные корректурой ляпы. Из него видно, что корректура не напрасно ест свой пропитанный слезами хлеб: она вылавливает не только опечатки («облигархи», «финанисты», «Дериписка», «правоохренительные органы») и грамматические ошибки, но и другие казусы, способные превратить серьезное издание в посмешище. В 2009 году, например, команда Флейшман обезвредила следующее предложение: «Источник в антикоррупционном совете говорит, что рассматривалась идея единого коррупционного органа, но пока она отвергнута».
Поделиться книгой: