Высокое напряжение

— Так на каком же языке надо говорить с вами?

— На прокурорском. Два разных языка — милицейский и прокурорский. С вами трудно договориться. А с прокуратурой можно. Совсем другие ребята — отзывчивые. На днях был случай… В камере со мной сидела женщина. Видели, наверное. Красивая, как кинозвезда. Еще красивей, чем я. Волосы как волна, глаза как у газели. Голову любому вскружит. Ее один парень обманул, она ему и отомстила — долго будет помнить. Так вот, знаете, в нее влюбился молодой помощник прокурора, который вел ее дело. Она тоже в него влюбилась. Парень дал ей слово: «Буду ждать твоего возвращения». Девушка плакала от радости, все обнимала меня, вместе плакали. Она мне сказала: «Брошу свое ремесло». Понимаете, чем она занималась после того, как ее тот, первый, соблазнил и бросил?.. Когда она уезжала, мы все до одной плакали… Видите теперь, какие сердечные, гуманные люди работники прокуратуры! Настоящие джентльмены. Среди вас разве найдется кто-нибудь, похожий на того парня?

Хаиткулы без всякого интереса выслушал ее байку, он знал, что среди осужденных женщин такие истории распространяются часто. Своего рода фольклор. Он ждал от Ханум чего-то другого, какой-нибудь хитрости, а все свелось к сентиментальной выдумке.

— К вопросу о джентльменах мы скоро вернемся, — сказал он сухо. — Сейчас давайте окончательно разберемся с вашим наследством, полученным от матери… Не было его, как не было прежде и клада.

Хаиткулы выложил перед ней весь ворох доказательств, которые собрал Бекназар. Он говорил не очень долго, но так весомо, что Ханум поняла: и вторая ее карта бита, упорствовать не имеет смысла. Не дала досказать Хаиткулы, призналась, что в разные годы скупала монеты у многих лиц. Прятала их в тот самый кувшин, он-таки разбился.

— У кого покупали? Можете назвать хотя бы одного человека?

— Нет. Сама я этим не занималась. Помогал скупать посредник.

— Имя, фамилия?

— Шариф Шаимов.

— Кто он?

— Работал у меня шофером.

— Если устроим с ним очную ставку, он подтвердит, что скупал для вас золото? Уверены в этом?

— Конечно. Только если сможете уговорить его прийти.

— Уехал куда-нибудь?

— Уехал!

— Куда?

— На тот свет!!

Хаиткулы вздрогнул, в сердце вонзилась иголочка. Никто никогда на допросах его так не разыгрывал. А в глазах Ханум прыгал злой огонь: «Ну что? Получил?»

Она встала, и никто не усадил ее обратно. Взяла ручку, подписала, не читая, протокол, который тут же протянул ей Бекназар. У нее было одно намерение — поскорее уйти отсюда, и Хаиткулы не стал бы ее задерживать, но подал голос Бекназар:

— Ханум, вам передает привет Мегерем.

Она резко отвернулась:

— Он здоров? Видели его?!

— Здоров. Я его видел в махачкалинской тюрьме. Он обвиняется в покушении на жизнь двух милиционеров. Кроме того, на какие средства он купил два дома, две машины и все остальное?

Ханум слушала его стоя, потом рухнула на стул. Затряслась в рыданиях. Бекназар налил в стакан воды, протянул ей, она ударила его по руке. Стакан отлетел в сторону, осколки стекла со звоном стукнули об дверь. Она распахнулась, показалось испуганное лицо конвоира. Ханум встала, пошла к открытой двери, потом обернулась, посмотрела на Хаиткулы, вернулась и снова села. Сквозь слезы проговорила:

— Гражданин майор, Мегерем ни в чем не виноват. Как его можно спасти? Я скажу вам, откуда взялись монеты, только облегчите его участь…

Хаиткулы и сам понимал, что тайна золотых монет остается не раскрытой до конца. Возможно, часть их, как и драгоценности, были по дешевке куплены Ханум, а остальные?.. Что он мог сказать ей сейчас? Что позаботится о ее муже? Постарается найти для пего смягчающие его вину обстоятельства? Чепуха! Не может он этого сделать даже ценой потери ключа к разгадке тайны этих монет.

— Во-первых, Мегерем виноват, и вы напрасно его защищаете, во-вторых, я не могу брать на себя невыполнимых обязательств. И о его, и о своей судьбе вы должны позаботиться сами, и чем скорее, тем лучше.

Через несколько дней городской суд осудил Ханум Акбасову за незаконные операции с золотом и за соучастие в хищениях на винозаводе, она была отправлена в женскую исправительно-трудовую колонию.

Хаиткулы и Бекназара вызвал с себе подполковник Джуманазаров:

— Что мы предпринимаем, чтобы выйти на след преступников? Из Ташкента ничего утешительного не сообщают. Что скажешь, Хаиткулы?

— Все-таки я склонен думать, что они или из нашего города, или в крайнем случае из близлежащих районов. Стоило бы тщательно просмотреть картотеки прежнего областного управления внутренних дел. Можно посоветоваться и с пенсионерами, которые прежде работали в милиции…

— Хорошая мысль.

Джуманазаров позвонил кому-то, поздоровался, расспросил о здоровье…

— Да, да… виноваты, справедливо обижаетесь, но если бы и вы справились о наших сотрудниках, они б немало обрадовались… Им ваши советы очень пригодятся…

Объяснил причину своего звонка:

— К вам зайдет наш начальник угрозыска. По важному вопросу… Сам все объяснит. Можно сегодня? Хорошо, передам ему. Придет.

Потом сказал Хаиткулы:

— Полковник в отставке. До того как упразднили у нас область, он был начальником областного управления внутренних дел. Я долго под его началом работал. Хорошо мы работали. Он тебя ждет после работы. Человек интересный, прекрасный рассказчик.

Хаиткулы отнесся к этому поручению как к приказу, оно не огорчило его, но и не обрадовало. Скорее даже огорчило. Джуманазаров по нахмуренному лицу Хаиткулы, по морщинам, вдруг проступившим на его лбу, понял, что совершил бестактность, не узнав даже, свободен ли майор сегодня вечером. Хотел извиниться и тут же забыл об этом.

Ветеран-полковник встретил Хаиткулы приветливо. Провел гостя в кабинет, одна стена которого целиком была закрыта стеллажом с книгами. На просторном письменном столе, стоявшем под окном, если его освободить от бумаг и книг, можно было бы сыграть партию в настольный теннис. Хаиткулы полковник усадил в кресло.

По всему было видно, что отставной полковник не разучился ценить свое и чужое время. Манеры, обстоятельность в разговоре, точность изложения мысли — все показывало, что полковник прошел настоящую профессиональную школу. Он понравился Хаиткулы с первой же минуты, а больше всего понравилось чувство собственного достоинства, с каким он держался.

Полковник говорил внятно и обдуманно.

— Нераскрытых преступлений теоретически не должно быть. Но, к сожалению, остаются и такие. Бывает, что мы сами виноваты в этом. Многое портит горячность… У хладнокровия тоже должна быть граница, иначе оно превращается в излишнюю осторожность, начинает тормозить следствие. В принципе же любое преступление может быть раскрыто. Ведь нас какая армия, и мы не одни, кроме милиции и прокуратуры, есть комсомол, дружинники, школьники, партийные, профсоюзные организации… Преступник, по существу, сразу оказывается в изоляции, никогда не знает покоя, а ведь это страшно для человека. Это, собственно, и есть его конец! Чуть криво ступил — все, попался. Дома, на улице, в кино, даже в пустыне, везде надо остерегаться, ни на ком лишнее мгновение нельзя взгляд задержать — вдруг заподозрят, вдруг узнают!

И все же иногда преступления остаются нераскрытыми, особенно в городах. В конце пятидесятых годов был и у нас случай. Может быть, слыхали… Убили женщину с дочерью. Их убили летом в собственной лачуге. Свидетели были, но все равно мы не смогли раскрыть тот случай. Недалеко от домика, в том же дворе, старики играли в лото до позднего часа. Они люди чуткие, при них лишнее слово скажешь — запомнят, а ночью закашляешь, на следующий день уже скажут, сколько раз ты кашлянул, — «всю ночь не давал спать». Но и они ничего не могли рассказать путного. Видели, как перед заходом солнца во двор вошли двое, видели, как около десяти часов их провожала до ворот та, которую зарежут этой же ночью… Все силы бросили на поиски убийцы. Работники у нас и тогда были прекрасные. Я сам не спал и другим не давал лишний час отдохнуть. И все же ничего не вышло. От стыда готов был сквозь землю провалиться. Свидетелей достаточно, почти весь двор видел, что пришли двое с мешками, но как они выглядели, почти никто, видите ли, «не обратил внимания»! Когда после такого слышишь в автобусе, что-де «милиция не работает, зря хлеб ест», становится не по себе. Были и такие, что прямо в лицо говорили: «Вы с ними заодно, что ли?» Ну, это просто плевки злобных людей, но все же приятного мало. После того происшествия я больше месяца провалялся в больнице.

Полковник, пока говорил, все время смотрел в глаза Хаиткулы, но тот не был этим смущен. Во взгляде полковника была строгость, даже жесткость, но и доверие к собеседнику. Он разбирался в людях и сразу же оценил, кто сидит перед ним, понял, что его слова не пролетят мимо ушей этого молодого майора.

— Почему я тебе привел этот пример из моей практики? Ты не должен торопиться, надо работать абсолютно спокойно. Никаких точных сроков! У тебя есть не срок, а цель — раскрыть преступление. Сроки ставятся, и понятно почему: чтобы не ослабить ход расследования, чтобы оно не пошло на самотек… И вместе с тем, если ты завершишь дело не за один срок, а за два, даже и тогда будь доволен своей работой…

Хаиткулы слушал полковника, но мысли его стали сбиваться на другое, на тот случай, о котором тот только что рассказал. Он так и видел этот двор и двух человек с мешками на спинах. Жители не запомнили их, значит, они были здесь в первый раз. Мать с дочерью принимают своих гостей, те пьют, едят. Летом солнце заходит в девять-десять часов, а пришли они примерно в семь. Женщина провожала их, когда солнце садилось. Три часа… Что они могли делать все это время? Только отдыхали?..

Полковник сразу же отреагировал на рассеянность майора, сделал паузу, давая собеседнику возможность использовать и свое право продолжения беседы.

— Простите, товарищ полковник. Вы говорили об очень важных вещах. Я уже думал о них… Но мне не дает покоя случай, о котором вы только что рассказали. Убийц было двое. Подпаска скорее всего убили также два человека. Примечательное сходство.

— Нет, майор, это преждевременный вывод. Почему объединили эти случаи? Оснований нет…

— Основания, по-моему, есть, и вернуться к тому случаю тоже, я думаю, не поздно. Они ушли на глазах соседей, но могли вернуться потом, когда все легли спать.

— То, что они вернулись, ничем не подтвердилось. Во дворе спали люди. Они бы услышали стук в дверь, проснулись бы.

— А если те предупредили хозяйку, что вернутся, если, скажем, не сумеют достать билеты на вечерний или ночной поезд?

— Ты сам понимаешь, что она могла оставить ночевать у себя только очень близких родственников, просто знакомых не пустила бы ночью. А родственников, живущих далеко от нашего города, у нее не было.

— А где был ее муж?

— В колонии.

— В какой?

— Рядом с Магаданом.

— Да-а, я понимаю ваше положение, товарищ полковник, неудачи, конечно, не помогают следствию.

— Нет, майор, нам помешали успехи, а не неудачи, как ты сказал.

— Разве успехи вредят?

— Да. Иногда… Если совершаешь ошибку по причине первоначального успеха, мнимого на поверку, то очень трудно бывает найти правильную дорогу обратно… У двери того сарая мы нашли каблук от мужского ботинка. Оказалось, одного пьянчужки, не раз судимого, а тогда пропивавшего все, что можно было, и свое, и чужое. Когда деньги кончались, ходил по дворам и клянчил старье или милостыню. В тот день он заходил к этой женщине, просил пятерку. Она отказала, и многие слышали, как он ей пригрозил: «Я тебе покажу за это». Бедняга, он не ночевал в ту ночь дома. Отпирался, но суд был настроен против него. Выпустили его после того, как Ашхабад вмешался… Мы его оправдали — каблук он оторвал, зацепившись за порог калитки. Разозлившись, поднял его и швырнул… Ну, тот и улетел под дверь этой женщине. С трудом все это удалось подтвердить, он же никогда трезвым не бывал, ничего не помнил — где бродит, где ночует. Ночь проспал в овраге за железной дорогой… Теперь у меня к тебе несколько вопросов по новому делу… Старое тебе уже не пригодится.

Домой Хаиткулы вернулся поздно. Теперь он нисколько не жалел, что его начальник отнял у него свободный вечер. Он был убежден, что нескоро забудет сегодняшнюю встречу — может быть, никогда. Перед ним предстал человек несгибаемой воли, не опускающий рук ни при каких обстоятельствах. Человек, берущий на себя всю полноту ответственности и не сваливающий на других свои неудачи.

Он понимал, почему полковник не советовал вторично возбуждать дело об убийстве двух женщин. Профессионально он прав — когда голова занята одним вопросом, не стоит загружать ее и другими… И все же то преступление не выходило у него из головы. Порыться в том деле стоит — нет ли в нем моментов, сходных с делом об убийстве подпаска? Хаиткулы попросил Джуманазарова отпустить его в Ашхабад для проверки старых картотек. Подполковник охотно выписал командировку. Хаиткулы позвонил старому другу Аннамамеду: встречай!

АШХАБАД

Поезд Чарджоу — Ашхабад опоздал на полчаса. Аннамамед был на седьмом небе от радости, что приезжает его верный товарищ, и готов был бы ждать на вокзале хоть сутки… Хаиткулы приехал в костюме — было уже тепло, голова, как всегда, не покрыта. «Не меняет привычек», — с удовлетворением подумал Аннамамед. Друзья обнялись.

— Мне кажется, не успел я уехать, как ты вычеркнул меня из списка своих знакомых, — шутя, задел друга Хаиткулы.

Аннамамед Геллиев хотя и располнел, но не потерял чувства юмора.

— Своих друзей я записываю вот в этой книге. — Он показал на сердце. Как старший, первым стал расспрашивать Хаиткулы о его семье, о здоровье, делах и успехах в них. Они поехали к Аннамамеду домой на окраину. Рассвело, но город был окутан весенним туманом, фонари желтыми пятнами плавали в белой пелене. Туман изменил перспективу, улицы, казалось, раздвинули свои берега, дома были с трудом различимы. И все же Хаиткулы увидел из окна машины то, что хотел увидеть, — корпуса «Красного креста», которые он некогда излазил в поисках Марал.

Дом и двор Аннамамеда не изменились — все тот же виноградник, тот же заборчик, который сейчас показался Хаиткулы ниже, чем год назад.

Хаиткулы строго спросил Аннамамеда, стоя посреди двора:

— Друг мой, для чего ты кончал университет? Неужели ты не в состоянии даже застеклить веранду?

Дети и жена Аннамамеда встречали гостя на пороге дома. Услышав его слова, жена, улыбаясь, пожаловалась:

— Если не будете почаще приезжать и напоминать ему, боюсь, веранда рухнет на нас. Диплом защитил и совсем опустил руки.

Аннамамед защищался:

— Что я слышу? Стрекочет как сорока, а дома так ни слова! Мне уже становится завидно на чужих жен, такие они общительные. Ну теперь и мне будет кем гордиться. У Марал что, тоже острый язычок?

— Еще какой! Мне тоже становится не по себе, когда она молчит.

Младшие дети Аннамамеда то и дело забегали к дядям, уютно расположившимся на кошме, отделанной нохурским орнаментом. Тормошили их… Детей у Аннамамеда много, растут быстро.

— Старшая учится в десятом, тоже хочет стать юристом. Девушке, я считаю, больше подойдет другая профессия — врач или учитель. Она, когда была маленькой, любила в больницу играть, все колола нас «шприцем»… Не могу ее уговорить. Посоветуй, что делать?

Хаиткулы поднял чайник, давая понять, что он пустой, и крикнул:

— Гелин-эдже[5], чаю!

Больше года Хаиткулы не был в этом доме, но то, что он чувствует себя здесь как родной человек, обрадовало Аннамамеда.

Жена принесла новый чайник:

— Пейте! Теперь мы пьем амударьинскую воду. — Забрала пустой чайник и вышла.

Хаиткулы негромко, чтобы не было слышно в приоткрытую дверь, ответил другу:

— Если бы не ты был старше меня, а я, надрал бы тебе уши за плохие советы дочери. По-моему, это предрассудок, что каждая девочка должна стать врачом. Не от этого ли многие из них так плохо бывают подготовлены? Становятся врачами без любви к профессии, и результат — равнодушие к больным. Так что считаю: то, что ты говоришь, — это почти преступление. Разве тебе нравится врач, который хочет побыстрее отделаться от тебя? Или когда он на твоих глазах листает учебник, чтобы определить, чем ты болен?.. Мы часто приходим в ужас, когда узнаем, что кто-то бросил институт через год-два после того, как поступил. Пропали, мол, годы! А я думаю, наоборот, спасены годы! Те, кто вовремя понимает, что плохо быть посредственным врачом, инженером, учителем, агрономом, гораздо дальновидней своих родителей. Дочь хочет стать юристом — отлично! Девушки зачастую бывают справедливей, чем ребята, их сверстники. Женщины, по-моему, вообще лучше чувствуют, где правда и где ложь.

— Вах, убедил! Боюсь, что попал не в бровь, а в глаз, но это я не о дочери сейчас, а о себе… По-моему, я тоже посредственность в своем деле, только не хватает силы воли признаться в этом.

Аннамамед последние слова проговорил с горечью.

— Это что-то новое! Что за настроение, Аннамамед! Или с Ходжой Назаровичем портятся отношения?

Аннамамед покачал головой.

— Нет, собой я недоволен, в этом все дело. В моем возрасте становятся полковниками, не то что подполковниками. А я живот отрастил, а все с одной звездочкой хожу. Даже младший сын спрашивает: «Когда я в школу пойду, ты уже будешь генералом?..» Ему через два года в школу…

Откуда появились эти мотивы, которых никогда прежде Хаиткулы не слышал? Звания, звездочки… Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл… Есть ли он в ранце Аннамамеда? Ведь он очень умен и проницателен, не говоря уж об исполнительности. А разве не он в лицо критикует тех, кто всю славу хочет присвоить себе? Не от него ли доставалось и Ходже Назаровичу? А спокойная атмосфера в его отделе, благодаря которой работа идет согласованно и дружно? Опять благодаря Аннамамеду. Хаиткулы по сравнению с другом просто необузданный человек. Это с виду он разумный и хладнокровный, но он-то сам знает, чего ему стоит всегда держать себя в руках. Вот и Аннамамеду трудно с его характером, в общем-то золотым, но немного медлительным для завоевания маршальского жезла.

— Если говорить правду, Хаиткулы, причины твоего ухода из министерства до сих пор мне непонятны. Я много думал об этом, седины прибавилось от этих мыслей. Если хочешь, чтобы я совсем не побелел, давай поговорим откровенно.

Хаиткулы выставил руки ладонями вверх, посмотрел на них — так делают с давних времен те, кто обещает говорить только правду:

— Чего же ты не понял? Меня после университета посадили сразу на весьма высокое место. Но опыта было мало, приходилось работать с оглядкой на других, к тому же боялся ошибиться. Ты думаешь, я испугался Ходжи Назаровича? Ничуть! Не горюй! Кто знает, не встретимся ли мы с тобой здесь когда-нибудь.

— Я бы хотел работать с тобой… Между прочим, Ходжа Назарович, как и ты, считает, что не из-за разногласий с ним ты ушел, а ради работы, которая тебе тогда была больше по душе. Он один раз разоткровенничался, сказал: «Хаиткулы далеко вперед смотрит». Считает тебя очень способным.

— Отлично! Хвала его проницательности, только я к себе отношусь иначе. Давай-ка сходим к нему!

Ходжа Назарович встретил его с неподдельной радостью, назвал его «бравым молодцом», попросил поподробней рассказать о ходе расследования. Затем подвел итоги:

— Незачем тебя ни ругать, ни хвалить, Хаиткулы. От этого дело не продвинется. Меня сейчас интересует одно: ну, скажем, задержите этих двоих, а дальше что? Какие предъявите им обвинения? Что они припугнули Берекета и заставили везти их в Ташкент? На шоссе и около сгоревшей машины они не оставили следов…